Часть 3. Старт. Моя дорога в Космос

 

                                                                                                                          Через тернии к звёздам
                                                                                                                          (Per aspera ad astra).
                                                                                                                             (Крылатое выражение)

                                                                                                                          Во всём мне хочется дойти
                                                                                                                          До самой сути,
                                                                                                                          В работе, в поисках пути,
                                                                                                                          В сердечной смуте.
                                                                                                                             (Борис Пастернак)

 

Оглавление

3.1. Он сказал: Поехали!

3.2. У Сухого

3.3. Опять “в космос”

3.4. ТДК-3КВ

3.5. Вперёд, к “Союзу”

Персоналии

 

3.1. Он сказал: Поехали!
Первый день. Знакомство. 12 апреля. Легендарный полёт. 14 апреля. Восторг. Предыстория. Очерк. О тренажёре. Сфера на плоскость

Закончив в марте 1961 года Московский Энергетический институт Факультет автоматики и вычислительной техники, я распределился в город Жуковский на предприятие под названием “почтовый ящик 12”. Это непонятное словосочетание в немалой степени меня тогда удивляло, но не смущало, не пугало, как некоторых моих друзей. Позднее я узнал, что под этим шифром скрывался знаменитый Лётно-исследовательской институт (ЛИИ).

Первый день

После месячного отпуска я явился в свой деканат и получил направление на работу. Столкнулся в приёмной декана с Мишей Серпиковым, договорились завтра вместе ехать в город Жуковский. Действительно, 5 апреля 1961 года мы уже шли по городу Жуковскому. Спрашивали, «как пройти к столовой номер один». Все понимали смысл и показывали куда. Шли по лесной, асфальтированной дороге. Тротуары белые притоптанные, кое-где в проталинах. Дорога почищенная. Ни машин, ни людей. Заметно потеплело. В лесу снегу много, но уже началось активное таяние. Подошли к небольшому двухэтажному зданию рядом с проходной и широкими воротами. Напротив через небольшую площадь была видна, судя по вывеске, столовая. Туда нам пока не надо.

Поднялись по узкой лестнице на второй этаж. Отдел кадров. Народу никого. Миша вошёл, побыл недолго; улыбаясь, вышел: «Всё в порядке», убежал. Вошёл я. Начальник отдела кадров Обидин Иван Алексеевич. Очень толковый дядька. Внимательно просматривая мои документы, комментировал с чувством, с расстановкой: «Это я подавал на тебя требование. Отличник? – Это хорошо. Вычислительная техника – очень хорошо, меня как раз просили из Филиала. Направляю тебя туда, в такое подразделение, что будешь всю жизнь благодарить. Общежитие даём, вечером туда зайдёшь вот с этой (показал) запиской. Сейчас бери все документы и марш на рабочее место, знакомься с начальством, с людьми». Понятно объяснил: идти – всё время прямо. Вспоминаю этого доброго человека и всё, что он сказал, слово в слово. Особенно врезалось в память его пророческое: «Будешь всю жизнь благодарить». Как в воду глядел. После мы встречались не раз по разным, приятным поводам.

Дошагал за полчаса до своего корпуса, вошёл в парадную дверь и мимо охраны: «Проходите», по широкой мраморной лестнице взлетел на второй этаж, дальше направо по коридору – в приёмную начальства. Начальника Филиала сегодня на месте не было, секретарь пригласила меня в кабинет к главному инженеру. Вошёл, представился. Сучков Виталий Николаевич, сидя за столом, пожал руку, произнёс: «Звонили только что о тебе. Садись. Давай, что там у тебя». С интересом пролистал мои документы, одобрительно хмыкая; поднял голову, испытующе посмотрел на меня и решительно направил меня в лабораторию – в ту, в которую надо.

Начальник лаборатории был в отъезде; его заместитель Марченко Станислав Тарасович, с таинственным видом покачав головой, сообщил: «Шеф – в командировке», углубился в изучение поданных документов, со знанием дела уточнил: «А-а, математик? Моделирование?» – «Да-да, и управленец». Спросил об учёбе, о моих интересах, я отвечал. – «Ну хорошо, пойдём. Будешь в отделе Кулагина. Эмиль Дмитриевич – запомни».

Отступление от текста
Просто захотелось описать здесь моё перемещение, в течение нескольких часов, по служебной, так сказать, вертикали. И как при этом вершилась моя судьба. Если б хотя бы на одной из служебных позиций, на одной такой развилке было бы принято иное решение, у меня сложилась бы, уверен, неудачная жизнь, как мне не раз доводилось слышать от некоторых друзей или знакомых. А так получилось всё как нельзя лучше.

Итак, со Станиславом Тарасовичем подошли к двери, находившейся в центре коридора, рядом с главной лестницей. Щепотью пальцев он нажал сразу три кнопки на небольшой клавиатуре. Послышалось страшное рычание – сработал соленоид кодового замка, дверь приоткрылась. Мы вошли. Марченко указал: «Вон твой начальник», – и мгновенно удалился, захлопнув за мной дверь. Я даже ничего толком не успел спросить или уточнить.
Что делать? Огляделся. Стою, словно в кино, в какой-то фантастической комнате. Старинный дубовый паркет, высоченные потолки с лепниной, двустворчатые двери на балкон, вековые деревья заброшенного, заросшего парка за панорамными окнами – стало понятно, что здесь когда-то, давным-давно, был светлый, просторный танцевальный зал. Но теперь помещение было плотно уставлено серьёзным оборудованием, высокими, крупногабаритными устройствами, среди которых я узнал аналоговую вычислительную машину МПТ-9. В центре комнаты стояли двое, явно инженеров, склонившихся над огромным альбомом электрических схем на столе и о чём-то яростно споривших. Больше никого в помещении видно не было.
Я подошёл к ним и тоже уставился в то место схемы, куда они тыкали пальцами. Один из них доказывал, что «датчик угловой скорости (ДУС) выдаёт угловое ускорение», другой категорически возражал. Не прерывая спора, они привлекли к обсуждению меня; такая схема автоматического управления мне была понятна, и я сказал, что на схеме изображён сложный гироскопический узел, только условно называемый “ДУС”, он измеряет угловую скорость и автоматически включает двигатели, создающие угловое ускорение. Страсти мгновенно улеглись; без ложной скромности замечу, что спорщики оценили мои познания и согласились со мной.
– Эмиль Дмитриевич? – я подал свою приёмную записку и другие документы более солидному на вид.
– Да, он самый, – задумчиво проговорил он, просматривая бумаги. – Так… Из Московского Энергетического. Прекрасно… Специалисты по вычислительной нам нужны.
Он как начальник отдела Кулагин Э.Д. подписал записку и сказал, что отправит её в канцелярию.
Другой собеседник, как я потом узнал, Слава Горячев, считавшийся главным помощником Кулагина, дружелюбно и восторженно смотрел на меня.
С обеда стали возвращаться немногочисленные сотрудники отдела.

Эмиль Дмитриевич определил мне рабочее место – стол в углу за монтажной стойкой, сказал: «Сработаемся», пообещал, что завтра познакомит меня с работой, а пока приказал идти обустраиваться с жильём. И тут, как будто не выдержав, загадочно добавил: «Шеф в командировке» – слова, которые я уже слышал, но не обратил особого внимания, подумал про себя: ну что тут  особенного.
Да, даже мысли не было.

Знакомство

На следующее утро, съездив накануне в Москву за вещами – единственным чемоданом – и устроившись в общежитии предприятия, я как штык был на рабочем месте. Кулагин положил передо мной кипу технической документации «для начала». На самом верху лежало, точно помню, неплохо оформленное, довольно информативное и полезное Техническое описание «Система индикации и ручного управления (“Пульт пилота”) и моделирующий стенд-тренажер космического корабля “Восток”» авторы: С.Г. Даревский, Э.Д. Кулагин, Д.Н. Лавров, Г.С. Макаров, С.Т. Марченко, Е.Н. Носов, Н.В. Шилова.
Я сообразил, что все устройства, находившиеся в этом лабораторном помещении, составляли единый комплекс обучения управлению космическим кораблём – тренажёр; центром этого слаженного ансамбля уникальных, сложнейших электронно-механических инструментов являлся пульт инструктора, с которого осуществлялось управление работой всем тренажёром; в соседней небольшой тёмной комнатке – справа, если смотреть от входной двери – размещался действующий макет кабины корабля, который служил рабочим местом для тренируемого космонавта.
Следует заметить, что название “Восток” и рабочий шифр 3КА пилотируемого космического корабля употреблялись к тому времени в директивных и технических документах уже не менее двух лет.
Меня дополнительно проинформировали, что именно отделом Кулагина в кооперации с другими предприятиями был создан данный стенд-тренажёр для корабля “Восток”, а лаборатория № 47 начальника Даревского Сергея Григорьевича, в состав которой входит наш отдел, работала по космической тематике. В целом всё это имело место на предприятии п/я 12 (в дальнейшем, для удобства, буду говорить: в Лётно-исследовательском институте) в городе Жуковском Московской области. Именно таким образом, 5 апреля 1961 года я попал в волшебный мир космонавтов и космоса, о чём даже и не мог мечтать.

В центре помещения и кое-где у стен стояли рабочие канцелярские столы для инженерно-технического состава отдела.
Я с радостью и удовольствием познакомился с сотрудниками отдела Кулагина. Сам Кулагин начал работать на предприятии после окончания Ленинградского электротехнического института (ЛЭТИ) в 1957 году. Простой, демократичный. Трудоголик. Сам неисправимый энтузиаст дела и требовал того же от окружающих. Где-то в глубине души немного романтик. Заядлый курильщик, “Беломор” и тому подобное. Чуть заметный паралич левой стороны тела или что-то в этом роде. Сидел за столом на почётном месте у левого окна, с видом на природу. Считался для всех сотрудников отдела искренне любимым начальником.

Следующий по ранжиру в отделе – Слава Горячев. Возраста, по моим оценкам, около 26 лет. Полноватый, светлый. Вообще какой-то жизнерадостный. Приятный. Не знаю, из какого пришёл института. Слыл в отделе о-очень способным инженером. И при этом как близкому другу Кулагина ему многое прощалось. Имел как бы свободный график работы. Бывало, приходил на работу поздновато, и по одной грустной просьбе “Эмиль” добрый начальник заботливо отправлял его в тёмную комнату “отдохнуть” часика три-четыре на диване. Ни разу не видел подписи Горячева как исполнителя ни на одном техническом документе, ни на одной схеме. Не исключаю, что он был генератором идей. Возможно, раздавал советы безвозмездно, то есть даром.

Валентин Иванович Малышев был чрезвычайно интересным человеком. Лет пятидесяти, очень энергичный, активный, любознательный. Худощавый, лысоватый. Подполковник, воевал в Корее, вроде бы служил в аэродромном обеспечении. На предприятие пришёл работать старшим техником и сразу пошёл учиться заочно в авиационном институте, где-то на электрооборудовании. Довольно скоро он закончил институт и стал успешно расти по инженерной лестнице. Имел навыки качественного электромонтажа. Постоянно читал технические книги и журналы, занимался самообразованием. Рассказывал удивительные вещи, что в Корее воевали наши легендарные лётчики, трижды Герои Советского Союза Александр Покрышкин и Иван Кожедуб; слушатели только удивлялись. Ещё сотрудники говорили, что Малышев научился там говорить по-корейски и по-китайски; я спросил что-то из известных мне китайских слов, так он отвёл меня в сторонку и сказал, что вообще-то он знает только три-четыре ругательства по-ихнему, но это пусть будет строго между нами.

По-своему уникальным человеком был Алексей Алексеевич Кириллов. Лет сорока. Полная противоположность Малышеву. Полноватый, копна волос на голове. С ленцой. Зря не перенапрягался. Указания начальства не спешил выполнять – «может, передумает». Но если брался, делал качественно, за что и ценили. Учиться не желал. Читал популярные журналы по радио и что-то втихаря паял по чьей-нибудь просьбе, это было его “шабашкой”. Вообще был мастером на все руки: электромонтаж, металлообработка. Похоже, считал себя умнее всех, может быть, даже гением. Любил простые советские кинофильмы. Цинично, как бы лично про себя (и про кого-то “сверху”, из властей), повторял из фильма “Сыновья” (1946 года выпуска) знаменитую фразу одного обер-ефрейтора, с жутким немецким акцентом «Дурак, но золотые руки – это для нас наилучшая комбинация». Работал Кириллов за специальным монтажным столом с местным освещением, стоявшим в левом углу помещения, ближе к коридору.

Любопытно, что Кулагин, Малышев и Кириллов были ярыми футбольными болельщиками, но разных клубов, соответственно: ленинградского “Зенита”, ЦСКА и “Спартака”. Спорили до хрипоты. Я только краем уха слышал, как они яростно поносили тренера “Зенита” Георгия Жаркова – сохранилась в памяти эта фамилия. Иногда они играли, пинали мяч в обеденный перерыв. Но об этом ниже. В шахматы и другие игры в помещении у нас не играли.

И ещё были в отделе две молодых женщины. Оля Бысова, техник, лет под тридцать, симпатичная, чуть разбитная, общительная, ищущая высокого чувства. Старательно и аккуратно работала чёрной тушью по кальке; кто не знает, калька – это тонкая прозрачная бумага для копирования схем, чертежей и получения светокопий. Сидела за столом перед центральным окном, поскольку требовалось достаточно света для копирования. Ещё Ольга имела навыки пайки, электромонтажа. И совмещала основную работу с выполнением обязанностей секретаря отдела и ведением отдельской канцелярии. Пользовалась особым доверием начальника отдела.

Наумова Лида, лет двадцати пяти, строгой, неброской красоты. Скромная, неразговорчивая. Сидела за столом у правого окна. Выполняла копировальные работы, как и Ольга, ну может быть, несколько медленнее, но столь же качественно.
В то время, подчеркнём, работ по копированию схем, чертежей требовалось очень много и со временем всё больше. И кроме копирования, Лида заведовала также отдельским складом электрорадиоизделий (ЭРИ).

Подумалось, отделом с такими силами создать: разработать, контролировать изготовление, наладить такой серьёзный тренажёрный комплекс, да и в такие сжатые сроки – как это удалось?!

Других подразделений предприятия я пока не знал. Только в первый же мой день на работе подошёл ко мне странный, высокий и полный парень с сильными очками и глазами навыкат; как потом оказалось, это был Марк Ситников; он живо поинтересовался, занимался ли я художественной самодеятельностью; мой отрицательный ответ очень разочаровал его, и он явно потерял ко мне всякий интерес.

Я старался приспособиться к новой обстановке, работал как одержимый.
Получилось так, что вначале меня поселили в общежитие в комнату на первом этаже, рядом с вахтёрской будкой и фойе с телевизором. Кроме меня в комнате жили трое мрачных работяг, вроде бы авиамехаников, смотревших на меня с недоверием и в компанию свою меня не приглашавших. Ложились они спать рано, а утром вскакивали чуть свет и отправлялись на работу на территорию ЛИИ. Поэтому и я появлялся на работе раньше всех своих сотрудников. Сразу хватался за техническую документацию, раскрывал схемы, вникал, разбирался, старался дойти, как говорится, до самой сути.
Вслед за мной приходили, за полчаса – за час до начала рабочего дня, Малышев, Кириллов, Кулагин; приносили с собой свежие газеты, погружались в чтение, обменивались новостями. Прибегали Оля и Лида. По звонку начинался рабочий день.

Помнится, в первые год или два моей работы на предприятии, начало рабочего дня у нас было установлено в 9 часов 12 минут утра. Это время, говорили, по сложившейся традиции было привязано к моменту прихода “паровика” из Москвы к железнодорожной платформе Кратово и длительности пешего хода большого количества сотрудников-москвичей от платформы до места работы.

В глубине души мне нравилось, что на работе, в отделе и лаборатории неукоснительно соблюдался режим дисциплины и строгой секретности.
Но главное, в коллективе определённо ощущалось всеобщее напряжённое и тревожное ожидание. Постоянно возникали неясные разговоры о важной командировке, куда отбыли начальник лаборатории и с ним отдельные сотрудники. (В дальнейшем оказалось, что они ездили на запуск корабля Гагарина).

12 апреля

Всем существом я почувствовал, а потом вдруг оформилось, сложилось такое подспудное впечатление, будто некоторое время назад здесь в лаборатории имели место некие значительные события и после них остались только слабые, так сказать, отголоски. И вообще, все люди вокруг как будто ходили и ждали каких-то чрезвычайно важных сообщений; постоянно был включён телевизор, входивший в состав тренажёра, слушали радио, сотрудники тихо между собой переговаривались. Кулагин безмолвно, угрюмо сидел за столом, из магнитофона звучали его любимые “Лунная”, “Аппассионата”, “Кориолан”, “Эгмонт”, “Элиза” и всё сначала. Я уже узнал, что этот магнитофон МАГ-8М последнего выпуска, отличного качества, входил в состав тренажёра и использовался во время тренировок для воспроизведения грохота ракеты-носителя на этапе старта ракеты-носителя и выведения корабля на орбиту, а также для имитации других специальных шумов.

И вот сейчас пришла очередь рассказать, что как и предполагалось, так в самом деле и случилось. Причём ровно через неделю после моего прихода на работу.
Был день 12 апреля 1961 года. Как было сказано, в течение нескольких дней все сотрудники чего-то ждали. “У наших ушки на макушке”. Утром кто-то в лаборатории услышал предупреждение о предстоящем важном правительственном сообщении, в 10 часов включили телевизор, и Юрий Левитан произнёс сообщение ТАСС:
«Выведен на орбиту вокруг Земли первый в мире космический корабль-спутник “Восток” с человеком на борту. Пилотом-космонавтом космического корабля-спутника “Восток” является гражданин Союза Советских Социалистических Республик лётчик майор Гагарин Юрий Алексеевич».
Позже Юрий Левитан признавался: «Читая текст, я старался быть спокойным, но слёзы радости застилали глаза. Так было и 9 мая».
Показали на экране фотографию космонавта, и все наши сотрудники сразу узнали: да это он, Юра Гагарин! Алексей Алексеевич тыкал в экран и кричал: «Я же помогал ему одевать скафандр!» Тогда я ещё ничего не знал, не слышал о Гагарине. Прибежали люди из других подразделений, где не было телевизора. Радость была неописуемой. Всеобщей и искренней.
Кулагина было не узнать. Сбросив мрачную маску, он резвился как ребёнок, он кричал: «Я знал! Я знал!» Включил на магнитофоне Робертино Лоретти на полную громкость, сел, закрыв лицо руками. Таким его не видел никто ни до, ни после.
Звонкий, ангельский голос ласкал слух, проникал в самую душу.
Вместе со всеми я тоже испытывал незабываемые минуты торжества по случаю первого полёта человека в космос.
Что характерно, никто не вспоминал об американцах, они остались где-то далеко позади, они были неудачниками. А они у себя в газетах писали статьи с заголовками, как я узнал позже, типа “Русские бьют нас в космосе” (Russians Beat Us In Space). Ну что ж делать… Кстати, в это время ещё вешали (линчевали) негров в Америке.

Легендарный полёт

До этого исторического дня о Гагарине мало кто знал. И я не знал. Теперь о нём узнал весь мир. И я много чего узнал.
Самое главное – неизвестно было, сможет ли человек существовать в космосе.
У Сергея Павловича Королёва была только одна мысль во время старта корабля: «Только бы слетал и вернулся живым!»
А Гагарин шутил. Во время предстартовых проверок напевал, насвистывал песни “Родина слышит”, “Перекрёсток” («Старый дом за углом»), “Ландыши”.
Павел Попович, ещё не летавший, напомнил про продолжение “Ландышей”, это где “в камышах”. Общий смех.

При поступлении команды “Главная. Подъём!”, когда был зафиксирован отрыв ракеты от стартового стола, Гагарин воскликнул, самопроизвольно, привычное ещё с тренировок: “Поехали!
Во время полёта восхищался красотами Земли. Постоянно сообщал, что самочувствие и настроение хорошее.
Да, Гагарин был первым на этом пути. Кроме психологического напряжения, он первым из людей испытал на себе тяжёлые перегрузки взлёта и посадки, ощутил настоящую невесомость, первым летел с невероятной скоростью 28 тысяч километров в час, увидел явления, известные пока только из теории.
Оглянувшись вокруг себя, радостно закричал: “Чувство невесомости интересно. Всё плавает. Плавает всё. Красота!”
На орбите Гагарин провёл простейшие эксперименты: пил, ел, делал записи карандашом. “Положив” карандаш рядом с собой, он случайно обнаружил, что тот моментально начал уплывать. Из этого Гагарин сделал вывод, что карандаши и прочие предметы в космосе лучше привязывать.
Самое страшное, что испытал Гагарин, было зрелище огня (“Пожар на борту!”) при входе корабля в плотные слои атмосферы после отработки тормозного двигателя на этапе возвращения на Землю. В это время корабль как будто вспыхивает, сгорают обмазка и антенна, прекращается связь человека с Землёй. Как вспоминал Гагарин, «за иллюминатором бушует пламя, корабль корежит, трещит, подумал: “Горю!” и уже начал мысленно прощаться с жизнью». И при этом ещё на космонавта навалились небывалые перегрузки, показания на приборах расплывались, а в глазах серело. Но Гагарин успешно справился с этими трудностями.

Следующей проблемой в этом полёте оказалось место посадки – Гагарин, на огромном оранжевом парашюте, мог опуститься в студёную воду Волги, заполненной льдинами. Но ему помогла хорошая предполётная подготовка. Гагарин начал скидывать с себя тяжёлые предметы: рацию, аптечку, набор инструментов – и, управляя стропами, увёл парашют от реки, смог дотянуть до берега и приземлился на левом берегу Волги в двух километрах от берега на вспаханное поле колхоза “Ленинский путь”, возле деревни Смеловка Энгельсского района.
Гагаринская кабина на огромном белом парашюте приземлилась в 4 километрах от села Узморье.

Первые минуты на земле. Несобранность, растерянность – эти слова к нему не подходят. Но был какой-то в его поведении элемент безразличия – видимо, из-за тяжёлой, небывалой усталости. И голод, жуткий голод. Пошёл, снял перчатки, бросил, снял часы, бросил на траву…
Первыми на земле, как писал позднее Гагарин, увидели его пожилая женщина Анна Акимовна Тахтарова, жена лесника, с шестилетней внучкой Ритой. Испугались: идёт навстречу им некто в невероятном одеянии, да и страна ещё жила под впечатлением сбитого американского шпиона Пауэрса.
– Не бойся, мать, я свой, русский! Где тут позвонить можно?
Телефон был далеко; машины, конечно, нет; ехала мимо телега, и первый в мире космонавт сел в неё и поехал искать телефон.
Но эта сентиментальная версия первой встречи Гагарина на Земле была позднее подвергнута сомнению вездесущими журналистами в наступившую эпоху гласности и вседозволенности, когда был снят гриф секретности с событий приземления первого космонавта. Выяснилось, что в тот день по всему Приволжскому военному округу была объявлена боевая тревога, зенитчикам был дан приказ следить за “контейнерами с неба”, и радар ракетно-зенитного дивизиона ПВО, находившегося рядом с деревней Смеловка, засёк воздушную цель – это был спускаемый аппарат; после катапультирования целей на радаре стало две.
Командир дивизиона майор Ахмед Гасиев поднял по тревоге личный состав и во главе пятнадцати вооруженных военнослужащих на двух машинах “ЗиЛ-151” отправился к месту приземления. Сюда же на шум прибежали и местные колхозники. Возможно, здесь же находилась и Анна (Анихайят) Тахтарова с внучкой Ритой (Румия). Все начали знакомиться с Юрием Гагариным. Он был в ярко-оранжевом скафандре, но без шлема. Невдалеке на земле лежал парашют. Майор Гасиев, убедившись, что перед ним тот самый Гагарин, о котором только что говорили по радио, пригласил его в кабину грузовика и доставил космонавта в ракетный дивизион.
Отдельная группа военных взяла под охрану спускаемый аппарат-“шарик”. И вовремя, потому что сельские механизаторы уже отвинчивали от космического корабля на сувениры всё что получится.
– Что вы делаете?
– Да ведь мы не ломаем, мы аккуратненько, отвёрточкой…
Прекратили.
Металлический шар весь был оплавлен, иллюминатор закопчён. Казалось невероятным, что внутри во время спуска находился человек.
На следующий день гагаринскую кабину увезли в Москву.

На месте приземления Гагарина вбили столбик с надписью “Не трогать”. Табличка потом пропала, столбик простоял целый год. В 1965 году на месте приземления был установлен обелиск в форме взлетающей ракеты высотой 27 метров. В 1981 году на постаменте перед обелиском установили скульптурный памятник Ю.А.Гагарину. Со временем вокруг монумента была посажена зелёная аллея и создан архитектурный комплекс “Гагаринское поле”, что позволило включить место приземления первого космонавта в туристские маршруты. В 2011 году к 50-летию первого полета человека в космос на месте приземления был открыт мемориал “Галерея космонавтики”.
Ракетно-зенитный дивизион ПВО, находившийся рядом с местом приземления Гагарина, был расформирован в 1992 году.

Из штаба дивизиона Гагарин по телефону связался с генерал-майором Юрием Семеновичем Вовком, командиром дивизии ПВО, находившимся в штабе в Куйбышеве, и доложил: «Прошу передать главкому ВВС. Задачу выполнил, приземлился в заданном районе, чувствую себя хорошо, ушибов и поломок нет. Гагарин».
Гагарин вышел из штаба, фотографировался с личным составом дивизиона.
Немедленно с аэродрома “Энгельс” вылетел вертолёт Ми-4, в задачу экипажа которого входило найти и подобрать Гагарина.
Майор Сергей Михайлович Хитрин на вертолёте доставил Гагарина на авиабазу “Энгельс” дальней авиации, она же 4 Управление НИИ ВВС, или в/ч 62648.
На аэродроме Гагарина уже ждали, у трапа вертолёта было всё руководство базы. Ему вручили поздравительную телеграмму Советского правительства. Это был тот самый НИИ, где космонавты-курсанты проходили парашютную подготовку.
Правительственная связь ВЧ была только в кабинете начальника Управления генерал-лейтенанта Бровко И.К.
Гагарин в штабе начальника авиабазы ожидал разговора с Кремлём.
В это время в Москве Никита Сергеевич Хрущёв позвонил министру обороны маршалу Малиновскому: «Он у вас старший лейтенант. Надо его срочно повысить в звании». Малиновский сказал, довольно неохотно, что даст Гагарину звание капитана. На что Никита Сергеевич рассердился: «Какого капитана? Вы ему хоть майора дайте». Малиновский долго не соглашался, но Хрущёв настоял на своём, и в этот же день Гагарин стал майором.
Гагарин по телефону доложил Никите Сергеевичу Хрущеву о совершённом полете. Хрущёв поздравил Гагарина со званием Героя Советского Союза, званием “Лётчика-космонавта СССР” и внеочередным воинским званием майора.
Все вошли в кабинет, Гагарин улыбался своей неотразимой улыбкой.
Спортивный комиссар космонавтов полковник И. Г. Борисенко прощупал пульс космонавта, собрал данные для регистрации мировых рекордов, установленных космонавтом № 1.
Личный врач Гагарина Виталий Волович наложил манжетку: кровяное давление 125/75, пульс 65. И всего 12 вдохов в минуту! Космонавт был спокоен, как если бы проснулся только что!
Буфетчица Валентина Платонова, принёсшая Гагарину яблоки и сок, вошла в кабинет и воскликнула: «Юрка, это ты герой, а я думала какого героя тут надо накормить!» Они обнялись, она его поздравила и расцеловала. Все заулыбались. Гагарин, как и Герман Титов, давно дружили с Валентиной.

Из авиабазы путь Гагарина лежал дальше, в Куйбышев. Там его увезли на обкомовскую дачу на берегу Волги. Там он принял душ и нормально поел.
Прозвучало историческое сообщение ТАСС, в тексте которого было написано “старший лейтенант Гагарин”, а Левитан произносил “майор Гагарин”.
Пройдут годы, о его полёте будут созданы книги. О труднейшем полёте. И будут названы многие их тех, кто обеспечил этот невиданный рейс.
– Как слетал, Юра? – спрашивали товарищи.
– Думал, мозги полопаются, – отвечал он. Многое сказано этими словами.

14 апреля

Два дня Гагарин отдыхал.
А в стране уже 12 апреля начались стихийные выступления людей с самодельными плакатами вроде “Космос наш!”, “Москва-Космос-Москва Ура!”

14 апреля 1961 года вся Москва собралась на Красную площадь.
В 12 часов дня над Красной площадью послышался мощный гул авиационной техники. Со стороны ГУМа на довольно низкой высоте чётко по линии ГУМ-мавзолей-Кремль стремительно пролетел огромный Ил-18 с Гагариным на борту в сопровождении семи истребителей! Все поняли, что это было, хотя и не имели предварительной информации. Послышались стихийные крики «Ура!», овации. Ликование продолжалось несколько минут.
В 12 часов 30 минут самолёт приземлился во Внуково, где Гагарина приветствовали Хрущёв, Брежнев и другие руководители партии и правительства.

Был этот триумфальный проезд Гагарина по ликующей Москве от аэропорта до Красной площади в открытой серой шикарной машине ЗиЛ-111, созданной специально для принимающего военный парад на Красной площади.

Затем на Красной площади состоялась грандиозная демонстрация. Москва встречала Гагарина. На трибуне Мавзолея сияющий космонавт. Рядом Хрущёв, Ворошилов, все руководители партии и правительства, маршалы и генералы. А внизу – родные, близкие героя. Мать Гагарина плачет – ещё бы! Вся площадь, вся страна несут портреты её сына. Имя его, ещё два дня назад произнесённое впервые, звучало для всех ново и необычно, а сегодня оно стало самым геройским.
На трибуну Мавзолея взбежали дети. Они вручили цветы космонавту и руководителям партии и правительства. Одна ученица повязала Гагарину алый пионерский галстук.
Когда Гагарин улыбался с трибуны Мавзолея, внизу стоял никем не замечаемый человек с очень усталым лицом. В скобках – секретный Главный конструктор. С ним рядом находилась женщина. Кто-то выбежал из проходящей толпы и, ни слова не говоря, преподнёс ей, Нине Ивановне Королёвой, букетик красных московских тюльпанов…
Такого праздника в Москве, говорят, не было с 9 мая 1945 года. Люди – их никто не просил и не заставлял – шли и шли через Красную площадь, и все хотели увидеть человека, побывавшего немыслимо где.

В этот день впервые в мире состоялась первая всемирная телетрансляция. Передача, прямой эфир, телекамеры в аэропорту, по всему маршруту следования кортежа и на Красной площади – всё это было организовано срочно, за два дня. Телепередача была посвящена возвращению из космоса Юрия Гагарина. Встречу космонавта увидели и за “железным занавесом”. Запомнилось, как все, кто попал на Внуковский аэродром или смотрел в экран телевизора, все переживали за него, когда Гагарин шёл по ковровой дорожке от самолёта докладывать о выполнении задания: у него развязался шнурок на ботинке. «Только не упади!» – шептали миллионы людей. Под звуки авиационного марша он чётко прошёл и отрапортовал.

Вечером в Кремле был приём, тоже небывалый, и первый космонавт поднимался по мраморным ступенькам дворца под незабываемый марш Красного Воздушного Флота, марш, который звучал сегодня со словами, – его пел стоящий по обе стороны лестницы хор Большого театра:

Мы рождены,
        чтоб сказку сделать былью,
Преодолеть
        пространство и простор…

Гагарин поднимался по ступенькам получать Золотую Звезду Героя Советского Союза. В тот же вечер Звезда Героя Социалистического Труда была вручена Королёву, но об этом газеты не писали…
В Постановлении ЦК КПСС и Совета Министров СССР «Об успешном осуществлении в Советском Союзе первого в мире космического полёта человека на корабле-спутнике “Восток”» в пункте, касающемся торжественного приёма, рекомендуется «пригласить до 1500 человек».
Вечером в Москве, столицах союзный республик и городах-героях в 21 час прозвучали залпы праздничного салюта по случаю выдающейся победы советского народа в освоении космоса.
Перед космонавтом номер один открылись блистательные перспективы: звёзды, ордена, звания. К празднику 7 ноября 1963 года министр обороны Малиновский присвоил звание полковника Ю.А. Гагарину. За три неполных года Юра прошёл дистанцию от старшего лейтенанта до полковника, а обычно на этот путь требуется 15-20 лет.

А нас, кто был в этот день 14 апреля на работе, отпустили пораньше. Я не спеша шёл к себе домой (в общежитие); ещё утром было довольно прохладно, а после обеда резко потеплело, сразу наступили приятные тёплые весенние дни, сухо на дороге и в лесу снегу мало. На улицах играла музыка. Пела душа. Сосны вокруг источали густой пряный аромат.

Восторг

Вскоре на работе появился “шеф” – начальник лаборатории Даревский. Время ожидания и настороженности закончилось, наступила эйфория, всех как прорвало.
Кулагин рассказал, что Даревский был в командировке на Байконуре на запуске корабля Гагарина, потому что является главным конструктором системы отображения информации и тренажёра корабля “Восток”.
Опытный и знающий начальник, он создал прекрасную команду помощников-единомышленников. Начальниками отделов у него была “легендарная четвёрка”: Э.Д. Кулагин, Г.С. Макаров, С.Т. Марченко и Е.Н. Носов. Довольно скоро я познакомился с ними и со многими другими сотрудниками: Дмитрием Николаевичем Лавровым, Николаем Ощепковым, Марком Ситниковым, Вергилией Николаевной Максимовой, Юрием Тяпченко, Ниной Шиловой.
Ещё Кулагин сообщил мне, что Королёв Сергей Павлович является Главным конструктором ракеты-носителя и пилотируемого космического корабля, что его сокращённо называют “СП” и что эти сведения не подлежат разглашению.
Наставником, руководителем подготовки космонавтов является легендарный генерал-лейтенант Каманин Николай Михайлович. (К сожалению, я с ним ни разу не встречался).

Предыстория 

Прояснилась напряжённая, и увлекательная, история рождения пилотируемой космонавтики.
Привожу выборочно.
11 января 1960 года был создан Центр подготовки космонавтов (ЦПК). В марте была организована войсковая часть 26266 и образован отряд космонавтов.
Первым Начальником Центра подготовки космонавтов в феврале 1960 года был назначен полковник Карпов Евгений Анатольевич.
Летом 1960 года определилась первая группа из шести военных лётчиков-истребителей, в том числе Гагарин и Титов, как было сказано, для ускоренной подготовки к космическим полётам.

С 20 октября 1960 года будущие космонавты прослушали несколько лекций, прочитанных Даревским и ведущими специалистами лаборатории по системе отображения информации (“кабине”) космического корабля.
22 ноября начались занятия слушателей-космонавтов на моделирующем стенде-тренажёре корабля “Восток” в Филиале ЛИИ, то есть как раз в нашем лабораторном помещении. Инструктором-методистом первой группы космонавтов был назначен заслуженный лётчик-испытатель, Герой Советского Союза Марк Лазаревич Галлай. Именно Галлай, сажая космонавта-курсанта в кабину тренажёра, каждый раз в начале тренировки напутствовал: «К полёту готов?» – «Готов!» – «Ну тогда давай! Поехали!» Именно Галлай посчитал правильным вместо высокопарных объявлений использовать такую подчёркнуто спокойную, с долей юмора команду. В результате многократных повторений всем космонавтам запомнилось доброе словечко «Поехали!», которое и сопровождало их всю их дальнейшую жизнь.
А у Гагарина, кстати, появилась тоже своя «наработка» – в ответ на похвалы всегда отвечать, скромно: «Как учили».
17-18 января 1961 года состоялись экзамены на право называться космонавтами, все кандидаты успешно выдержали испытание.
23 марта 1961 года Даревский лично провёл дополнительные занятия с космонавтами по работе с наиболее сложным и важным навигационным прибором на пульте космонавтов – индикатором местоположения ИМП “Глобус”.
В начале апреля 1961 года космонавты улетели на полигон Байконур. Сопровождали их Марк Лазаревич Галлай и Евгений Анатольевич Карпов.

Очерк 

В памяти ясно сохранилось, как в понедельник 17 апреля 1961 года Алексей Алексеевич Кириллов с торжествующим видом принёс в лабораторию газету “Комсомольская правда” (выпуск 16 апреля 1961 года, ордена Ленина типография газеты “Правда” имени И. В. Сталина); на последней странице газеты был напечатан большой очерк, он так и стоит у меня перед глазами, занимал полстраницы сверху. Автор – Ольга Апенченко. Что тут псевдоним, что настоящее, сразу не разберёшь. Очерк в рубрике «Репортаж со стартовой площадки» под названием «Земля уходит из “Взора”» из продолжающейся серии «Капитаны космоса».
Удивил необычно бойкий авторский стиль изложения. Кулагин читал, ругался: всё не то и не так. «Я, говорит, её, эту корреспондентку, пускал везде, рассказывал, показывал, старался. А что получилось?!» Ох и недоволен был.

В очерке описывалась тренировка космонавта Юрия (вначале без фамилии), находившегося в шарообразном макете (“шаре”) корабля и выполнявшего управление полётом корабля от выведения до спуска на Землю. При этом космонавт, с условным позывным “Шар один”, вёл сеанс радиосвязи с Землёй, в данном случае – с инструктором, сидевшим за пультом инструктора. Перед самым началом операции спуска космонавт выполнил орбитальную ориентацию “на торможение” с использованием специального прибора – оптического ориентатора под названием “Взор”. И с этой целью космонавт должен был, если не видно “Земли в иллюминаторе”, начать по инструкции вращение корабля (“объекта”), сканировать окружающее пространство, а поймав изображение Земли в поле зрения “Взора”, привести его (то есть, изображение) в центр поля зрения и затем, удерживая изображение Земли в центре поля зрения, включить тормозную двигательную установку (ТДУ).
Корреспондентка была допущена лично присутствовать при тренировках, находясь в непосредственной близости к объекту наблюдения; весьма добросовестно и в то же время образно описала она поведение тренируемого. Видимо, сама занимала место космонавта в кабине, точно повторив в своём тексте статьи все надписи на приборах в кабине. В общем, предельно подробно изложила все перипетии, все неожиданные ситуации этого непростого, имитируемого космического полёта.

И в этом вполне содержательном повествовании, ближе к его концу, заслуживает, на мой взгляд, особого внимания такой занимательный эпизод: тренируемый докладывает по связи о завершении процесса ориентации – и в этот момент неожиданно, немотивированно происходит нарушение процесса управления, изображение Земли исчезает.
«– Земля! Я – “Шар один”! Объект сориентирован прави…
И тут он увидел, как Земля пошла и пошла из “Взора”…
– Земля уходит из “Взора”!»
Я уверен, что в бортовой инструкции такой ситуации предусмотрено не было, такое просто невозможно в полёте. Но очень толковый космонавт принял единственно правильное решение – он беспрекословно возобновил своё продвижение к намеченной цели, и опять, согласно этой газетной статье, пошло долгое течение процесса ориентации. Наконец, космонавт успешно справился с порученным заданием:
«Вот она снова покорно стоит в центре “Взора”, большая, огромная Земля! А космонавт продолжает с ней разговор:
– Земля! Я – “Шар один”! Объект сориентирован правильно!»

«Юрий поднимается с кресла, крепко хватается за дужку и выпрыгивает из шара. Потянувшись, выходит в коридор и открывает дверь в соседнюю комнату.
Там сидит за пультом инструктор и, ничего не замечая вокруг, нажимает подряд все рычаги – “Крен”, “Курс”, “Тангаж”. Он уводит из “Взора” Землю…
– Эмиль! Брось хулиганить, я уже сориентировал!..
Это было за несколько месяцев до полёта, потрясшего земной шар. Шла обычная тренировка. Юрий Гагарин учился приземляться…»

Так заканчивался этот очерк. В те первые дни у меня не было никаких знаний ни о космонавтике, ни о тренажёрах, и я жадно вчитывался в свидетельства очевидца происходивших событий. А все сотрудники ухватились за фразу из статьи, где было вставлено одно только имя “Эмиль”. Эту фразу то и дело, довольно долго, в течение нескольких лет мы повторяли, напоминали друг дружке. Подшучивали над Кулагиным – вот в историю вошёл. А ведь действительно, вошёл.

Прочитав, после Кулагина, статью, я живо представил себе, что происходило здесь, в лаборатории, и откровенно пожалел, что не мог присутствовать на тренировках первых космонавтов и тем самым как бы упустил свою историческую возможность, свой шанс, да и просто опоздал родиться. Только позже, через пару лет я догнал уходящий поезд, и занял своё место в нём всерьёз и надолго – основная моя работа началась и продолжалась, большей частью, в Звёздном городке.
Немного успокоившись и вернувшись к чтению, я вдруг обнаружил в тексте фактическое утверждение, что Эмиль, сидя за пультом инструктора и нажимая соответствующие рычаги-переключатели, приводил или уводил изображение Земли из “Взора”, помогал или мешал, вмешивался в действия космонавта, находившегося в кабине тренажёра. “Хулиганил”?
Меня стал мучить вопрос, неужели журналистка самолично услышала от Гагарина фразу «Эмиль, брось хулиганить». На авторский вымысел это было мало похоже, никакому журналисту такого не выдумать. Проверить факт было невозможно: на тот момент тренировки закончились, космонавты были в дальних командировках, “на пуске”, тренажёр пустовал, и журналистка в лабораторию больше уже ни ногой. Затем и меня самого отправили в командировку, как было сказано, “к Сухому”. Возможно, тренировки космонавтов в лаборатории возобновлялись. А может быть, и нет. Я этого не знал.
Оставалось надеяться, что подобное “хулиганство” случилось единожды и более не повторялось.
С другой стороны, данный случай можно было бы расценивать и как некий условный, педагогический приём, дабы предложить тренируемому повторить процесс ориентации. Космических полётов ещё не было, и условностей было достаточно.
Как бы то ни было, время шло, накапливались знания и опыт, повышались требования к тренажёрам, появлялось понимание правильности моделирования.

А пока суть да дело, Ольга Апенченко на основе своих накопленных материалов, в том же 1961 году выпустила книгу “Труден путь до тебя, небо! Репортаж о подготовке космонавтов”. В текст книги было внесено много изменений и дополнений по сравнению с очерком. Вместо нелепого позывного «Я – “Шар один”!» был употреблён абсолютно выдуманный и маловероятный «Я – космонавт!», поскольку ребята, на ту пору экзаменов, пока ещё не были космонавтами. Но именно фраза «Эмиль, брось хулиганить» оставалась в тексте на месте, упорно, в неизменном виде.
Вот сколько мыслей и чувств вызвала одна газетная статья.
Мне же лично эта недостаточно опытная, но энергичная и дотошная журналистка Ольга Апенченко импонировала гораздо больше других космических летописцев, напыщенных и поверхностных.
Замечу только, что после тех исторических дней прошли-пролетели месяцы и годы, но, к сожалению, больше ни одного журналиста или писателя ничуть не заинтересовала тема наших космических тренажёров. И произведение Ольги Апенченко стало приобретать в глазах Эмиля Дмитриевича некие черты доброго мифа, и он уже с гордостью вспоминал, что вот его труды всё-таки были упомянуты в прессе.

О тренажёре 

Я в процессе изучения технической документации понял, что для первых космонавтов основным содержанием управления движением корабля “Восток” (как говорится, главным “навыком вождения”) была ориентация на Землю. В качестве инструмента наблюдения Земли на космическом корабле служил специальный оптический прибор-ориентатор “Взор” (разработка ЦКБ “Геофизика”, г. Москва) с центральным узким полем зрения углового размера ±7,5º и широкозахватным полем зрения углового размера 150º. Сложный в технологическом плане, этот прибор как особого вида иллюминатор оказался довольно простым для понимания и удобным для использования всеми космонавтами.
Например, Юрий Гагарин докладывал во время полёта 12 апреля 1961 года: «В иллюминатор “Взор” наблюдаю Землю. Различаю складки местности, снег, лес», «Вижу звёзды через “Взор”, как проходят звёзды. Очень красивое зрелище».
Для воспроизведения этого великолепия в наземной обстановке было создано оптико-электромеханическое устройство – имитатор Земли – изделие 4К.

Рядом с этим специфическим иллюминатором, внутри кабины, был размещён пульт управления космическим кораблём, абсолютно необходимый и, можно сказать, “родной” для каждого лётчика-профессионала. Но, разумеется, полностью отличный от всех авиационных и других пультов управления.
Тренируемый космонавт, в скафандре или без, как полагалось по учебным планам, размещался в специальном кресле. И всё это размещалось в макете кабины корабля “Восток”.
Мне рассказывали, как появился макет кабины корабля “Восток” в помещении нашей лаборатории.

Летний вечер 1960 года. Из ОКБ-1 С.П. Королёва в Лётно-исследовательский институт привезли “шарик” – действующий макет кабины корабля “Восток”. Большой грузовик с ценным, секретным грузом стоит перед парадным входом корпуса Филиала ЛИИ. Безлюдно, все сотрудники ушли домой, работают только посвящённые люди. “Шарик” надо втащить на второй этаж в центральное помещение, принадлежащее лаборатории № 47 С.Г. Даревского. Специалисты всё спланировали, “шарик” заранее разрезан на две половины. Оконную раму вынули.  Всё равно не проходит – пришлось ещё дополнительно, аккуратно раздолбить стену, расширить проём. Автокраном обе части по очереди завели в помещение. Электросваркой соединили. Установили на место. Рабочее место тренируемого космонавта готово. Стену восстановили, оконную раму вставили на место, всё заделали как было.

И тут самое время заявить, что разработчики тренажёра смело возложили на себя невероятно ответственную, даже амбициозную, миссию задействовать все приборы в кабине космического корабля с момента предстартовых процедур и старта корабля до момента приземления его и выполнения послеполётных манипуляций.
И с этой задачей ребята блестяще справились. Причём в очень сжатые сроки, где-то в течение 1959-1960 годов, в срочном аварийном порядке. Сложные логические и электромеханические устройства имитации бортовых систем корабля обеспечивали возможность для тренируемого космонавта включать любой тумблер или переключатель на пульте управления и наблюдать реакцию на это действие – включение/выключение сигнализаторов на пульте и изменение параметров движения корабля.

Но чтобы получить настоящий, полноценный тренажёр, необходимо было задействовать ещё и пульт инструктора, с помощью которого наблюдались и оценивались все действия обучаемого, находившегося внутри кабины.

Важной задачей являлось также воспроизведение на тренажёре движения изображения Земли в поле зрения прибора “Взор”. Иначе это называется задачей имитации визуальной обстановки (ИВО) или задачей визуализации.
Нужно было дать возможность космонавту самому совершать поиск цели, или ориентира, или объекта, в данном случае Земли, сканирование окружающего космического пространства, удержание цели в перекрестии. То есть необходимо было научить его выполнять ориентацию корабля вручную.

И кроме того, крайне необходимо научить космонавта контролировать работу бортовой автоматики во всевозможных нормальных (штатных) и аварийных ситуациях.
Напомним, что на корабле “Восток” были установлены два разного типа оптических устройства, обеспечивающих работу системы автоматической ориентации (направления) импульса тяги тормозной двигательной установки.
Первое устройство, которое обычно называли устройством солнечной ориентации, а правильнее называть его устройством солнечно-звёздной системы ориентации, основано на использовании оптических приборов, указывающих направление на Солнце и направление на определённую яркую звезду, например, Канопус или Сириус.
Другое устройство, с условным названием инфракрасная вертикаль (ИКВ), основано на использовании инфракрасного построителя местной вертикали, определяющего направление к центру Земли, и гироскопического прибора – гироорбиты или гирокомпаса, указывающего на положение плоскости орбиты, то есть позволяющего судить о направлении движения корабля “вперёд”.
(Оба оптических устройства ориентации разработаны всё тем же ЦКБ “Геофизика” на Стромынке, начальник ЦКБ Виноградов Н.Г., главный конструктор ЦКБ Хрусталёв В.А.)
И это всё вышеперечисленное представляет собой только поверхностное описание задач тренажёра.

Так был создан уникальный, невиданный ранее моделирующий стенд-тренажёр космического корабля.
Надо отметить, что технология, или, как говорят, ноу-хау, тренажёростроения является самым закрытым объектом техники. Может быть, не менее закрытым, чем технология, скажем, покрытия поверхности реактивного двигателя или химического состава топлива.

Сфера на плоскости

Над задачей визуализации Земли на космическом тренажёре бились лучшие умы разработчиков тренажёров и продолжают биться современные программисты.
Беру на себя смелость предположить, что первопроходцы тренажёростроения в нашей лаборатории вначале создали для себя мысленный образ: Земля круглая – корабль движется по орбите вокруг Земли – и вращается вокруг своего центра масс в инерциальном трёхмерном пространстве. На основе такого представления эти первые разработчики тренажёра сделали визуализацию Земли очень просто: прямо на чёрном шарике (земной сфере) нарисовали белой краской стрелки так называемого видимого движения земной поверхности за счёт движения корабля по орбите; затем поместили этот чёрный шарик в трёхстепенный карданов подвес (инерциальное пространство); далее, на аналоговой машине смоделировали динамику вращательного движения корабля в космическом пространстве и вычисленные сигналы угловых скоростей вращения корабля подали напрямую на приводы трёхстепенного подвеса. Близко к сориентированному положению эта имитация была более-менее правильной, при отклонении градусов на 40 имитация становилась неточной, а когда корабль поворачивался больше, чем на 90 градусов, движение изображения начинало идти в обратную сторону. Кричали: «Ой, переполюсовка! Перепаивай концы!» Потом поставили переключатель знака сигнала, но всё равно всё было неверно. Когда я пришёл на работу в апреле 1961 года, то ещё застал это чудо техники в лаборатории, но уже отставленным от службы.

И действительно, в 1960 году для имитации изображения Земли придумали и изготовили огромное оптико-электромеханическое устройство, главным действующим элементом которого являлся плоский носитель изображения Земли, совершающий известное в механике “плоскопараллельное движение с вращением”. Причём рассматриваемый носитель изображения Земли, зачастую неточно называемый “диапозитивом”, фактически представлял собой небольшой полупрозрачный киноэкран, на который проецировалось изображение с движущейся сплошной бескадровой киноплёнки, на которой можно было видеть условный рельеф местности и облачный покров. Просто на первых порах отладки устройства на это место, временно, устанавливали диапозитив со статическим изображением Земли.
Всё это довольно сложное устройство – имитатор изображения Земли – было в кратчайшие сроки разработано и изготовлено тем же предприятием, которое “собрало” (как они сами выражаются) и бортовой оптический ориентатор “Взор”, то есть легендарным оптико-механическим предприятием ЦКБ “Геофизика”, с богатой дореволюционной, довоенной и военных лет историей.

Нужно было придумать, как получить визуализацию вращательного движения корабля относительно круглой Земли – с помощью плоского диапозитива! То есть фактически спроектировать сферу на плоскость.
Для управления движением диапозитива разработчики взяли любопытные уравнения, неизвестного изобретателя; уравнения, не имеющие должного математического обоснования и весьма своеобразно описывающие проекцию сферы на плоскость:

α̇=ωy;                                      (1)
Ẋ=ωx cosα + ωz sinα;            (2)
Ẏ=ωz cosα – ωx sinα;            (3)
K=X cosα – Y sinα;               (4)
T=Y cosα + X sinα,               (5)

где ωx, ωy, ωz – проекции вектора угловой скорости вращения корабля на его связанные оси;
α, K, T – углы курса, крена и тангажа;
X, Y – сигналы управления движением диапозитива по крену и тангажу;
α̇, Ẋ, Ẏ – производные по времени соответствующих математических переменных.
Мы в лаборатории между собой называли эти уравнения просто “альфа-ка-тэ”.
Любознательный читатель заметит математическую эстетику в приведённой цепочке формул: прямой поворот по курсу α – на уровне математических дифференциалов в уравнениях (1)-(3) и обратный, компенсирующий поворот на уровне интегралов в уравнениях (4)-(5). (Прошу извинения у внимательного читателя за некоторую вольность в использовании математических терминов).

Интересны подробности, детали реализации рассматриваемой системы уравнений (1)-(5), принятой в качестве математической модели вращательного движения космического корабля и в реальной жизни использованной для управления имитатором изображения Земли в поле зрения оптического прибора “Взор”, конкретно для тренировки космонавтов. Пока укажем четыре наиболее характерных момента.

– Первый: угол курса α в процессе интегрирования дифференциального уравнения (1) собственно в виде математической переменной не существовал в виде электрического напряжения, а получался в виде неограниченного поворота оси специального электромеханического интегратора (ЭМИ). Входным сигналом ЭМИ являлась переменная ωy, а на выходе интегратора стояли синусно-косинусный вращающийся трансформатор, выдававший переменные sinα и cosα, и сельсин-датчик, выдававший сигнал поворота на сельсин-приёмник, установленный в имитаторе изображения Земли. В результате такого способа вычисления достигалась имитация неограниченного диапазона вращения корабля по данному параметру, что характерно для космического орбитального полёта.

– Второй: операция вычисления угла, в данном случае курса α, путём прямого и непосредственного интегрирования угловой скорости (1) является неизвестной в теоретической механике и должна быть признанной либо научным открытием, либо ошибкой, либо неким практическим допущением. Данный научный эффект, к сожалению, не был нами в достаточной степени исследован – в силу различных объективных и субъективных причин.

– Третий: Уравнения (2) и (3) реализовались на аналоговой вычислительной машине путём использования операций умножения, сложения и интегрирования. Что важно: при превышении переменными по абсолютной величине граничного значения 180° происходило релейное переключение знака переменной, вычисление продолжалось. В результате достигалась некая имитация неограниченных диапазонов вращения корабля по параметрам крена и тангажа.

– Четвёртый: Пожалуй, самым экзотическим в рассматриваемой математической модели являлось то, что уравнения (4) и (5) реализовались здесь не машинными блоками, а собственными оптико-механическими средствами имитатора изображения Земли, причём весьма чудесным способом – использованием известной призмы Пехана. Механический поворот этой призмы создаёт видимое вращение изображения, наблюдаемого сквозь неё. Уравнения (4) и (5) приведены в данной системе только для представления об имеющем место быть повороте.

Опыт показал, что данная схема имитации хорошо годилась для положений корабля, близких к сориентированному на Землю, и имела определённые погрешности в полной сфере углов вращения. Однако она оказалась приемлемой в жизни.
Меня до сих пор не отпускает мысль, что только чей-то весьма изощрённый, изворотливый ум, в условиях жёсткого дефицита времени и прессинга со стороны высокого руководства, мог выдумать такую странную схему имитации.

Возможно, такая идея пришла в голову Славе Горячеву, или самому Кулагину, а может быть, придумали разработчики имитатора из ЦКБ “Геофизика”. Но Кулагин в этом так никогда и не признался.
Я в течение первого года своей работы старательно анализировал эту математику, понял, что общепринятые математические методы: углы Эйлера и прочее – в данных условиях не работают. Что-то надо делать.

Кулагин заметил моё критическое отношение к “математике” стенда-тренажёра и серьёзно объяснил, что времени что-то дорабатывать нет. А чтобы я не мешал серьёзной работе, вынул из мусорной корзины (буквально!) запылившийся прибор – индикатор подвижной карты и приказал: «В отделе Марченко занимаются перспективной кабиной самолёта Сухого, попробуй, сделай из этой штуки подвижную карту для них, ты же специалист по системам управления».
Я с удовольствием взялся за эту работу. С первого взгляда оценил высокий класс точности установленных сельсинов, прецизионную механику приводов. Сделано на совесть!
Диапозитив, плоско-параллельное движение и вращение изображения – навеяли мысли о некотором сходстве индикатора подвижной карты с экзотическим имитатором изображения Земли. Но вдаваться в детали, расследовать хитросплетения судеб я не стал.

3.2. У Сухого
Стенд. Прицел. Конференция молодых специалистов

Да, вот где я был “хозяином”.

Стенд

Итак, мне в первый год моей работы крупно повезло участвовать в стендовой отработке эскизных предложений нашего предприятия по приборной доске самолёта Т-3. Это было на территории ОКБ Генерального конструктора Павла Осиповича Сухого в Москве в районе метро “Динамо”. Изюминой предложений нашей лаборатории были электронный индикатор параметров систем и навигационный индикатор с подвижной картой полёта самолёта – весьма прогрессивные технические решения для того времени.

Оказалось, что работу по электронному индикатору ведёт инженер Ситников Марк Владимирович, пришедший сюда на работу двумя годами раньше после окончания Рязанского радиотехнического института.
Мы вдвоём поехали в Москву в ОКБ Сухого. Он там уже бывал неоднократно и всё мне показал.

Я увидел в большом машинном зале внушительных размеров моделирующий динамический стенд, содержавший макет кабины самолёта с приборной доской в нашей версии, мощную аналоговую вычислительную машину МН-14 и гидравлическое устройство загрузки органов управления самолётом.
В ОКБ за работу всего динамического стенда отвечал отдел Голованова Николая Михайловича, в подчинении которого была группа гидравлики стенда, группа разработчиков электрического интерфейса и сектор моделирования. С техническими группами я практически не имел никаких контактов, а должен был взаимодействовать с сектором моделирования, в составе которого, кроме начальника Усмановой Зейнаб Зарифовны, в данный момент, никого не было. Зейнаб Зарифовна мне сразу понравилась, это была маленькая женщина в летах, очень внимательная и заботливая. Я её про себя стал звать “мамочкой”. Она пообещала мне полную самостоятельность в действиях и любую поддержку в выполнении необходимых мероприятий. Оказалось, специалистов по аналоговой вычислительной машине (АВМ) у них вообще не было, АВМ стояла незадействованная, и её никто не включал и не обслуживал. Я включил, машина работала отлично. Я сразу попросил Зейнаб Зарифовну для начала найти и принять к ним на работу специалиста по обслуживанию АВМ, она обещала.
Далее, я увидел устройство, с которого подавались сигналы на приборы пульта управления самолётом, в том числе и на электронный индикатор разработки нашего предприятия. С этими делами хорошо управлялся сам Ситников, что он мне и показал с готовностью. И действительно, работа пульта и электронного индикатора в режиме ручной подачи сигналов демонстрировалась неоднократно различным начальникам и комиссиям. Я попросил Зейнаб Зарифовну срочно провести работы по подключению кабины самолёта к АВМ, она сказала, что эти работы ведутся давно по плану и в ближайшее время будут завершены. Это радовало.

Считая, что лучшим способом для активизации работ по стенду будет разработка технического задания на моделирование, я разработал доскональный проект такого ТЗ: задачи стенда, уравнения моделирования самолёта, аэродинамические характеристики и прочее. Ситников хорошо умел печатать на пишущей машинке и аккуратно, с пониманием дела отпечатал проект ТЗ. Я вписал в оставленные пустые места уравнения самолёта из известной книги “Аэродинамика самолёта” И.В. Остославского, а также привёл ориентировочные графики аэродинамических характеристик самолёта – с целью последующего уточнения. Изложил принцип поэтапного наращивания возможностей стенда: вначале воспроизводится этап крейсерского полёта со “спокойными” маневрами по крену, курсу, тангажу и по высоте, без режимов взлёта, посадки и фигур высшего пилотажа, затем добавляется этап прицеливания и работы с целью; при этом оговариваются ограничения по моделируемым параметрам движения. Другие этапы воспроизведения движений самолёта рассматриваются по мере необходимости. Кроме того, я приложил подробные протоколы обмена параметрической информацией между кабиной стенда и АВМ. Если можно так выразиться, я “положил на стол” добротный документ для всеобщего обозрения и поправок и попросил начальство согласовать и утвердить его.
От нашего предприятия ТЗ одобрили и подписали С.Т. Марченко и В.Н. Сучков. Они, кстати, постоянно интересовались ходом работ; Станислав Тарасович несколько раз посещал ОКБ Сухого, Виталий Николаевич вообще был “в курсе” всех дел, однажды он сам подходил ко мне в машинном зале, заинтересованно расспрашивал, где, что и как дальше.
“Местные товарищи” тоже активно проработали документ. Уравнения никто не поправил – всё-таки “классика”, аэродинамические характеристики и протоколы обмена параметрической информацией я получил в виде материалов технического отчёта.
Моделированием самолёта на стенде никто из специалистов ОКБ особо не заинтересовался – видимо, все были заняты своей работой.

В общем, получилось так, что я лично возглавил работу по моделирующему динамическому стенду. Я набрал на АВМ согласованную математическую модель самолёта с достаточно точными аэродинамическими характеристиками. Во время этой абсолютно самостоятельной работы – у меня появилась фантастическая возможность экспериментировать с различными способами моделирования и находить оптимальные. Я заменял сложные алгебраические-тригонометрические уравнения более простыми дифференциальными, фактически вводя в модель избыточные степени свободы; например, угол атаки или угол скольжения определял с помощью дифференциальных уравнений; но с учётом громоздкого вычисления начальных условий для них, я получал в результате только переусложнение и ухудшение модели. В зале не было никого! И я сам садился в кабину, придумывал и выполнял тестовые задачи, в общем, управлял самолётом, в результате – выявлял ошибки и исправлял их. (Злоупотребляю личным местоимением “я” для усиления). Далее, я попросил Зейнаб Зарифовну найти и принять на работу специалиста, например, из МАИ по моделированию самолёта – мне в помощь и для последующей передачи ему дел. Она обещала, однако до самого конца работ этого не произошло. Как и со специалистом по обслуживанию АВМ. Мне это так и осталось непонятным.

Я ездил “к Сухому” почти каждый день. Иногда один, иногда с Марком Ситниковым. Когда мы приезжали с Марком, он говорил, что его электронный индикатор работает без замечаний, что было правдой, и “отпрашивался” у меня “пройтись по начальству”. Позже он признался, что по его сведениям, у Сухого была дочь, и он пробовал познакомиться с ней. Но из этого ничего не вышло.

Бывая время от времени в Жуковском, я проводил там все необходимые работы по индикатору подвижной карты. При этом Кулагин совершенно не интересовался этой моей деятельностью; может быть, не веря, что получится что-то путное. Я же самостоятельно отправился на опытное производство; прежде всего, познакомился с начальником опытного производства Филиала ЛИИ Цивлиным Наумом Яковлевичем, рассказал ему о работах государственной важности в ОКБ Сухого и попросил его помощи. Наум Яковлевич официально поручил заняться этой работой своего заместителя, мастера Пурина Александра Андреевича – он сидел здесь же в кабинете за своим столом и считался “правой рукой” Цивлина. Мы с Пуриным разыскали комплект технической документации: схемы, чертежи и прочее. Пурин оперативно подключил к этой работе электромонтажника (не помню, как звать) и слесаря (кажется, Захара Ивановича), определил монтажный стол для наладки индикатора. Мы договорились, что работы будут выполняться по наряд-заказам за подписью Даревского. И я аккуратно оформлял наряд-заказы и подписывал их у Сергея Григорьевича.

Со слесарем 6 разряда Захаром Ивановичем мы отладили механизм индикатора, я часто заходил с ним в помещение на первом этаже, где сидели файн-механики. Там я познакомился с интересным человеком – Кокаревым Николаем Михайловичем, файн-механиком от бога. Интересно было наблюдать, как он колдовал за своим столом, с лупой на глазу или с микроскопом, и говорил, что в сравнении с ним всякие часовых дел мастера – это так, дети дошкольного возраста. Я рассказал ему и всем присутствовавшим слесарям об этом индикаторе с подвижной картой и вообще о новом самолёте Сухого. Потом я ответил, на сколько было можно, на их вопросы о космическом навигационном индикаторе, который они тоже делали. Жаловались, что из-за режима секретности им почти ничего об этом не говорили: «Приходили “ваши” и без всяких объяснений просили “сделай то да сё”. Теперь хоть дома похвалимся, расскажем немного, что можно».

С электромонтажником мы обновили схему индикатора, настроили внутреннюю подсветку карты. Там, внутри индикатора была установлена световая панель, содержащая 16 малоразмерных лампочек накаливания (4×4), излучавших свет на карту через матовое стекло.
Я сам нарисовал карту типа топографической с условными объектами и населёнными пунктами, заказал изготовление диапозитива.
Мы подавали сигналы на перемещение и вращение карты. Индикатор работал нормально.
Наконец, я заказал транспорт и отвёз индикатор в ОКБ Сухого на динамический стенд. Попросил Зейнаб Зарифовну организовать установку индикатора в кабине самолёта, пока временно под пультом управления – как говорили, “между ног пилота”. Подключили индикатор к АВМ, и я наладил его работу в контуре управления самолётом. Карта перемещалась, вращалась. Всем нравилось. Давали предложения, как улучшить.

Мы добились серьёзных успехов в нашей работе и благодарностей заказчика и вышестоящих организаций. Приходили лётчики и специалисты по самолёту, испытывали работу оборудования кабины и динамику самолёта. Отзывы были самые благоприятные.
Подошёл познакомиться со мной сам Павел Осипович Сухой, поговорили один на один, он сказал что-то вроде “наслышан, спасибо за работу”. Я поблагодарил за внимание, похвалил руководство отдела и сектора и вообще специалистов его предприятия, сделавших такой замечательный самолёт и такой превосходный стенд.
В один прекрасный день Марченко вручил мне (и другим сотрудникам) конверт с деньгами как премию за выполненную работу, причём без всяких росписей в ведомостях. В укромном месте я долго никак не мог посчитать невиданную сумму денег. Помню, использовал их с толком, часть послал родителям.

Я продолжал ездить “к Сухому” из Жуковского, рано вставал, бежал на электричку, доезжал до станции метро “Электрозаводская”, брал билет на метро “туда и обратно”, ехал до станции “Динамо”, там переходил через улицу – через Ленинградский проспект и шёл через проходную на своё рабочее место. Мне оформили временный пропуск на год. А у себя на предприятии мне выдавали удостоверение на местную командировку. Я в конце рабочего дня в ОКБ (иногда и раньше) приходил в канцелярию и ставил печать о посещении. В конце месяца я подавал в свою бухгалтерию авансовый отчёт, по которому мне компенсировали мои расходы на дорогу. Проезд электричкой до Москвы тогда стоил 35 копеек, “туда и обратно” – 70 копеек, проезд на метро – 5 копеек, два раза в день – 10 копеек. В общем, за месяц у меня набиралось расходов рублей на двадцать. Любопытно, покупка сезонного билета на электричку не разрешалась – из экономии средств; как оказывалось, мнимой.

Прицел 

Было решено дополнить стенд в ОКБ Сухого задачей по прицеливанию.
Подключились специалисты из Военно-воздушной инженерной академии имени профессора Н. Е. Жуковского. Пригласили меня для разговора к ним в Академию. Это рядом, через дорогу – перейти Ленинградский проспект. Академия находилась в красивом, Петровском дворце. Я сам ходил на кафедру вычислительной техники, познакомился с начальником кафедры генерал-майором Протопоповым Всеволодом Алексеевичем. Общался с начальником другой кафедры Доброленским Юрием Павловичем, со специалистами Академии: Кириленко Юрием Иннокентьевичем, Коротковым Евгением Иосифовичем, Моисеевым Виктором Ивановичем.
Обсуждали, что при сверхзвуковых скоростях современных высокоманевренных самолётов старые электромеханические прицелы стали неэффективными. Как говорили лётчики, прицел не работал, всё время становился “на упор”. В Академии работали над усовершенствованным электронным прицелом. Было решено апробировать новые законы прицеливания на стенде в ОКБ Сухого. Я, со своей стороны, старался вникнуть в суть, в физический и математический смысл предложений и высказывал собственные соображения по усовершенствованию закона прицеливания с точки зрения теории автоматического управления. А в это время Всеволод Алексеевич Протопопов носился с идеей создания прицела на основе теории целенаправленной механики, с основами которой он познакомился по книге знакомого ему учёного Георгия Васильевича Коренева. Вообще-то, фамилию эту я встречал раньше в библиотечных каталогах, но “руки не дошли” прочитать что-либо из его произведений. Всеволод Алексеевич поделился со мной сведениями, что знает адрес дачи Коренева, она находилась близко от города Жуковского, и порекомендовал мне встретиться с этим удивительным человеком. Я записал адрес. И встреча состоялась, но не сразу.

Помимо прочего, определённым результатом всех этих общений, контактов со специалистами Академии Жуковского, весьма полезным для меня, было авторское свидетельство на изобретение прицела, в состав авторов которого товарищи включили и меня; это было первое авторское свидетельство в моей жизни.

Работы на стенде ОКБ Сухого ширились и ускорялись. Уже можно было наглядно видеть смонтированный физический имитатор цели в двухстепенном кардановом подвесе с дугами во всю стену огромного зала.
Я разобрался, как моделировать видимое движение цели относительно самолёта.
В тесном контакте со специалистами Академии Жуковского мы изучали, как управлять движением прицельной метки на экране электронного индикатора самолёта.
Активно и заинтересованно обсуждались вопросы создания реальной самолётной навигационной системы, с выходом сигналов на индикатор подвижной карты.
Было решено переводить полученный серьёзный задел в стадию опытно-конструкторских работ. Начала складываться кооперация работ.
Но все эти работы вдруг, внезапно были прекращены волевым решением нашего руководства.

Дело в том, что Эмиль Дмитриевич в первый раз приехал в ОКБ Сухого, познакомился с местным начальством, со специалистами, посидел в кабине самолёта, оценил проделанную работу динамического стенда, одобрительно спросил: «Неужели всё сам сделал?» – и пошутил, как отрезал: «Ладно, хватит здесь прохлаждаться, нужно в наших космических тренажёрах новую математику внедрять». И добился от Даревского полного прекращения моих работ по самолёту Сухого. Видите ли, в лаборатории потребовались знание и опыт полного и достоверного математического моделирования корабля, и без меня они не справятся.
Таким путём, я резко прекратил ездить в ОКБ Сухого. Чем закончилась работа на динамическом стенде ОКБ, мне осталось неизвестно.
Перевернулась ещё одна страница моей жизни.

Конференция молодых специалистов 

Мой доклад по моделирующему динамическому стенду ОКБ Сухого и отдельно предложения по созданию самолётной навигационной системы на конференции молодых специалистов ЛИИ вызвали серьёзный интерес.
Много вопросов после моего доклада было по привязке индикатора подвижной карты к местности. Я использовал свои знания по инерциальной навигационной системе, полученные в МЭИ, и считал необходимым привлечь к работе выдающегося учёного в этой области, моего учителя Ткачёва Льва Ивановича.
В трудах конференции молодых специалистов ЛИИ была напечатана большая статья по кабине самолёта Т-3 и по моделирующему динамическому стенду ОКБ Сухого авторов Е.К. Никонова и М.В. Ситникова. 

3.3. Опять “в космос”
ТДК-2. Имитатор расхода. Наш корпус. Новая жизнь. В аспирантуру. Отпуск. Аспирантура. Нина. Бадминтон. Искусство. Занятия по инженерной психологии. Ленинград. Невский. Строгановское училище. Партийно-технический актив. Эпопея “Серёжа Кумряков”. Рывок

ТДК-2
Комплексный тренажёр космического корабля “Восток”

Пока я занимался самолётными делами в ОКБ Сухого, космонавтика продолжала развиваться невиданными темпами. На обнаруженном и одобренном в августе 1959 года очень подходящем месте Щёлковского района Подмосковья был за год построен так называемый Зелёный городок, он же Центр подготовки космонавтов, он же войсковая часть 26266. Для этого был выгорожен добрый участок живописного лесного массива, в центре которого было сооружено двухэтажное здание штаба части, а вокруг в тени деревьев разбросаны служебные корпуса: учебный корпус, большая столовая, спортивный зал с гимнастическими снарядами и батутом, профилакторий для космонавтов. Где-то притулился небольшой магазинчик Военторга; на самом дальнем краю территории возвышалась казарма для взвода охраны; на входе в войсковую часть поставили, естественно, проходную. Под открытым небом, на опушках среди пышной зелени разместились волейбольная и баскетбольная площадки, теннисный корт, зона с разнообразными лопингами и ренскими колесами.
В скором времени за этим знаменитым на весь мир местом закрепилось народное название “Звёздный городок”. Официально же имя “Звёздный городок” было утверждено 28 октября 1968 года постановлением исполкома Московского областного Совета.
А между тем, немедленно после окончания тренировок первых космонавтов и после легендарного полёта Гагарина, в кратчайшие сроки была изготовлена точная копия нашего моделирующего стенда-тренажёра корабля “Восток” и под названием ТДК-2 (тренажёр для космонавтов) поставлена в войсковую часть 26266. Занимались этим, как я узнал, специалисты отдела Кулагина: Малышев Валентин Иванович и Кириллов Алексей Алексеевич и специалисты войсковой части 26266: Жуковский М.Р., Полухин Ю.А., Тявин И.П. Инструктором-методистом был назначен полковник Целикин Евстафий Евсеевич.
Уже в июне 1961 года на этом устройстве, установленном и смонтированном в помещении на втором этаже штаба, начались интенсивные тренировки Германа Титова, Андрияна Николаева и других космонавтов, а также курсантов, ещё не получивших звания космонавт. И именно с помощью, в частности, этого тренажёра был обеспечен первый в мире длительный космический полёт (более суток), который совершил 6 августа 1961 года гражданин СССР майор Герман Титов.
Tо было победное шествие советской пилотируемой космонавтики во всём мире. Корабль “Восток” летал стабильно: 11 апреля и 6 августа 1961 года, 11 и 12 августа 1962 года, 14 и 16 июня 1963 года.
Ордена, медали, премии – за каждый полёт, по нарастающей. Потом этот золотой дождь начал быстро сокращаться. Спрашивали: почему не “закрываем” полёт?.. Имея в виду, почему после полёта не выплачивают премиальных.

Я с интересом наблюдал за сотрудниками, приезжавшими из командировок на Байконур и в Центр подготовки космонавтов. Они переполненные впечатлениями от увиденного, возбуждённые важностью своих работ, стремящиеся выполнить срочные дела, носились наперегонки друг за другом, кричали, ссорились, до тех пор пока не исчезали куда-нибудь. У них были срочные дела.
Что ещё важно, начальство запрещало сотрудникам при разговорах по телефону называть имена Главного конструктора и других важных должностных лиц и даже говорить сокращённо, произносить инициалы: «Я еду к СП». Имелось в виду С.П. Королёв – так его по-свойски называли.
И постоянно, то и дело слышался крик из кабинета Даревского – шли “разборы полётов”.

Сохранилось нечаянно в памяти светлое воспоминание о одном дне уборки урожая. Прозрачный осенний денёк, лесная опушка, окружённая соснами вперемешку с берёзками, аккуратное картофельное поле, куда привезли нас на крытом грузовике. Где-то недалеко от деревни Чулково, потрудились в удовольствие, да ещё бригадир благодарила нас и предлагала молока из бидона.
В первые годы моей работы поездки в колхоз-совхоз были редки.

Имитатор расхода

Итак, я вернулся на своё рабочее место после доблестных подвигов в ОКБ Сухого. Прежде всего, мне с прискорбием сообщили, что с нами нет больше Славы Горячева, покончил с собой, повесился, вроде бы из-за неразделённой любви. Очень странно. Затем я сам отметил появление у нас новой сотрудницы, Натальи Лялиной, симпатичной женщины, немного похожей на известную актрису (и тёзку) Наталью Белохвостикову. Инженер, закончила МВТУ имени Баумана, конструктор. Пока не было ясно, чем она будет заниматься. Её привозил на работу и в конце работы заходил за ней и увозил на машине муж, энергичный и серьёзный человек, причём тоже артистической внешности, Лялин Анатолий Васильевич; про него говорили: “работает в органах”.

Наши праздные разговоры прервал вошедший в комнату начальник отдела Кулагин. Он подозвал меня к своему столу и рассказал, что в войсковой части 26266 установлен и успешно функционирует тренажёр ТДК-2, при этом военные выдали ряд замечаний по его работе и все эти замечания нам необходимо срочно устранить. Мне было предложено сделать устройство вычисления и индикации расхода рабочего тела системы ориентации корабля “Восток”.
Немедленно приступив к изучению имеющихся проектных и рабочих материалов по данной теме, я узнал, что система ориентации корабля “Восток” разрабатывалась в отделе 27 ОКБ-1 (начальник отдела Борис Викторович Раушенбах). Исполнительными органами системы ориентации являлись два идентичных комплекта микрореактивных двигателей (по восемь двигателей в каждом), работающих на сжатом азоте, так называемом “рабочем теле”. Начальный запас рабочего тела составлял 10 кг.
В соответствии с логикой управления, предложенной инженером отдела 27 Виктором Павловичем Легостаевым, исполнительные органы включались по релейным сигналам как от ручки управления ориентацией, так и от системы автоматической ориентации.

На основе полученных данных мною было разработано, для себя самого, техническое задание на разработку имитатора расхода рабочего тела. Основными положениями ТЗ были следующие.
При каждом включении исполнительного органа происходил расход рабочего тела. Было известно минимальное значение времени включения исполнительного органа. Допускалось длительное включение исполнительного органа вплоть до “залипания”. Имелась возможность одновременного включения нескольких и даже всех исполнительных органов, так же как и противоположно направленных. Было принято допущение, что все двигатели одинаковые – по конструкции, тяге и расходу рабочего тела. По нулевому значению запаса рабочего тела должен был выдаваться сигнал прекращения работы системы исполнительных органов.
Мне нужно было определять точное количество включённых двигателей – в каждый момент времени – и вычислять текущую суммарную скорость расхода рабочего тела, текущий остаток (запас) и текущий суммарный расход рабочего тела. Цифровые значения запаса и текущего суммарного расхода рабочего тела выводить на цифровые индикаторы, установленные на пульте инструктора.

Техническое задание утвердил Кулагин.
В соответствии с техническим заданием я разработал логическую схему определения текущей суммарной скорости расхода и параметры счётчика расхода/запаса, а также алгоритм цифровой индикации расхода/запаса рабочего тела.
Я решил использовать электрическую схему цифрового счётчика на феррит-транзисторных ячейках, принятую мной в моём дипломном проекте.
Изложил свои соображения на бумаге и показал Кулагину. Схема в целом и модульная структура в особенности – всё было одобрено. Кулагин предложил мне в помощь для выполнения макетных работ старшего техника Кириллова Алексея Алексеевича, приказав ему полностью подчиняться мне в этой части. Я обрадовался, почувствовал себя руководителем, но вскоре оказалось, что веселиться было рано. Когда я рассказал Кириллову, что надо делать, он полностью проигнорировал мои указания. Главным образом меня “восхитили” его слова вроде того что: «Ты давай подумай, нужно ли сейчас это делать. Может быть, когда ты хорошо подумаешь, то окажется, что всё это ни к чему». Я чуть было не задохнулся от прилива холодной ярости (“как это так?!”), но виду не подал. Беседа продолжалась, но не долго. Он явно издевался. Ему чего-то хотелось доказать. Зачем – не знаю. Я понимал, что ничего не могу сделать. И он, со своей стороны, прекрасно понимал, что я ничего не могу сделать. Я на всю жизнь запомнил подобную ситуацию между руководителем и подчинённым. И больше никогда не попадал в такую яму. Я вообще не злопамятный. Но у меня хорошая память.
Я доложил Кулагину, что не собираюсь заниматься перевоспитанием строптивого и нерадивого техника и что могу сделать устройство целиком и полностью в опытном производстве.

Действительно, Наум Яковлевич Цивлин построил своё производство так, что они могли делать всё не “с ходу”, а “с лёту”, по эскизам. Мне скомплектовали, скомпоновали, смонтировали и спаяли устройство исключительно быстро и качественно.
С Кулагиным мы проверили работу моего устройства вычисления и индикации расхода рабочего тела на моделирующем стенде-тренажёре здесь же в лаборатории, причём совместно с имитатором системы исполнительных органов, разработанным и изготовленным в это же время лично Валентином Ивановичем Малышевым. Считалось, что он качественно паял.
Наши испытания прошли успешно. И мы немедленно заказали изготовление устройства расхода рабочего тела для тренажёра ТДК-2 в Центре подготовки космонавтов.
А у меня ещё долго в нижнем ящике рабочего стола хранились оставшиеся запасные модули моего устройства – небольшие коричневые гетинаксовые пластины с навесным монтажом электрорадиоэлементов.

В заданный срок мы повезли на машине свои изготовленные электронные блоки в войсковую часть 26266. – Вот это да! В Центр подготовки космонавтов! Я внутренне ликовал.
Остановились на площадке перед воротами, прошли через бюро пропусков. По зелёной территории дошли до здания штаба. Поднялись на второй этаж. Прошли налево по коридору. С правой стороны коридора увидели дверь с надписью “ТДК-2”. Значит, здесь размещается тренажёр для космонавтов.
Большое лабораторное помещение было всё заставлено оборудованием. Кабина корабля “Восток”, имитатор изображения Земли (изделие 4К), аналоговая вычислительная машина МПТ-9, пульт инструктора – всё абсолютно то же, что в нашей лаборатории в ЛИИ.
В помещении один только капитан Тявин Илья Петрович, ждал нас как договорились.
Обеденный перерыв. Не теряя времени даром, мы подключили наши устройства и досконально проверили функционирование в комплексе, уже вместе с подошедшими военными. Зафиксировали: замечание к тренажёру снято.
Мне понравился такой стиль работы – под собственную ответственность. В дальнейшем такой метод был назван “партизанским”. Вместо этого был разработан и реализован порядок документального оформления всех работ, введена приёмка отделом технического контроля (ОТК), военная приёмка (ВП) и, наконец, проверка тренажёра на функциональное соответствие реальному кораблю. Но всё это в будущем.
А пока Кулагин пошёл к начальству докладывать о выполненной работе и оформлять необходимые документы, я вышел прогуляться по прекрасной, зелёной территории. Всё вокруг нравилось, всё было по мне.
Инстинктивно-бессознательно я почувствовал, что здесь мне предстоит прожить многие и лучшие годы своей жизни.
Вскоре мы уже мчались обратной дорогой домой, в Жуковский.

Наш корпус 

Корпус Лётно-исследовательского института, где мы работали, был когда-то санаторием работников Казанской железной дороги, а вся территория и старые здания вокруг принадлежали владелице этой дороги Надежде Филаретовне фон Мекк, известной меценатке.
Корпус находился вне территории ЛИИ и назывался условно “санаторным” корпусом в силу исторической традиции, или “первым” корпусом, согласно адресу по улице Кирова.
Здание трёхэтажное. Все помещения, светлые и просторные, окнами смотрели на юг, в сторону парка. Входная парадная дверь вела в небольшое фойе. Если, находясь в фойе, повернуть голову сразу направо, увидишь окошко бюро пропусков, за окошком – режимное помещение. Слева ничего нет. Если идти прямо, поднимешься по двум мраморным ступеням на площадку, прямо перед глазами – главная дверь, куда надо идти. Здесь, на площадке, была устроена проходная: на правой части площадки за стеклянной перегородкой стояли симпатичные девушки-вахтёрши. На левой стороне площадки всегда стояла табельщица, наблюдавшая очередь в проходную. По звонку, возвещавшему начало работы, табельщица записывала всех опоздавших. Крайне неприятная ситуация. Вначале табельщицей была Половинкина Мария Васильевна. Через несколько лет Половинкина стала старшей табельщицей, а для слежения за опоздавшими появилась молодая табельщица.
За главной дверью взору входящего представал по обе стороны, влево и вправо, длинный коридор первого этажа, с дубовым паркетным полом. Направо по коридору шли помещения инженерно-технических подразделений, а в самом конце разместилась небольшая уютная библиотека Филиала ЛИИ. Левую часть коридора занимала приборно-измерительная лаборатория, и здесь же были помещения слесарей-механиков высшего разряда.
В центре первого этажа – лестничная площадка. Прямо через дверь – вход в большую заднюю пристройку, где находилось опытное производство Филиала ЛИИ.
Под лестницей – гардероб-раздевалка, просто крючки по стенам. Здесь раздевались посетители (“гости”). Часто в этой раздевалке снимали и вешали свои шинели военные – офицеры, посещавшие подразделения Филиала ЛИИ. Это относилось и к посетителям-космонавтам.
Бытовала сказочка, что одна девушка захотела познакомиться с космонавтом, для чего она повесила своё пальто рядом с офицерской шинелью. Долго ждала, когда выйдет желанный принц, но, к её сожалению, оказалось, что это была шинель обычного военпреда.

Поднявшись вверх по мраморной лестнице, человек попадал в длинный красивый коридор второго этажа. Направо по коридору находились помещения научных подразделений нашей лаборатории Даревского, первый отдел Филиала, кабинет начальника Филиала ЛИИ и конференц-зал. Налево по коридору – помещения научных подразделений комплекса Новодворского, а также большое помещение планово-производственного отдела (ППО) и отдела труда и заработной платы (ОТиЗ).

Наш отдел Кулагина располагался на втором этаже корпуса в самом центре здания – в бывшем танцевальном зале со старинным дубовым паркетным полом, с прекрасными окнами и дверью, выходящей на просторный балкон.
В зале находилась главная, по моему мнению, достопримечательность Филиала ЛИИ – моделирующий стенд-тренажёр космического корабля “Восток”. Между устройствами тренажёра там-сям были втиснуты рабочие столы сотрудников нашего отдела.
Помещение наше было всегда заперто на электронный замок. Может быть, поэтому у нас, даже в рабочее время, часто звучала музыка: Бетховен, Робертино Лоретти и прочие – любимые вещи начальника нашего отдела. Для воспроизведения музыки использовался магнитофон МАГ-8М высшего по тому времени класса, долженствующий быть в составе моделирующего стенда-тренажёра. Музыка была записана на кассетах с магнитной лентой. Иногда лента рвалась, тогда её клеили уксусом. Я такой звуковой техники раньше никогда не видел, но вскоре научился хорошо управляться с ней.

В нашем помещении часто проводились электромонтажные работы, Кириллов и Малышев паяли электросхемы. Работали паяльником с тонким жалом. Мои навыки пайки не ставились ни во что. Даже Кулагина не подпускали к паяльнику, хотя считали, что он кое-что умеет. Пахло канифолью и кислотой. Места пайки покрывали цапонлаком красного цвета.

Врывался в помещение старший военпред Акулов Александр Сергеевич, видел необорудованное рабочее место монтажника и кричал: “Что у вас за беспорядок такой, как в шарашке!” Что за шарашка, думал я и представлял себе то работу по случаю – шабашку, то ватагу работяг, то небольшую ударную бригаду. Нет, шарашка, или шарашкина контора – это почти официальное название конструкторских бюро тюремного типа, где трудились заключённые инженеры и техники.
Кулагин вставал из-за стола и доступно объяснял военпреду, что мы делаем наземные устройства, а не бортовую технику, к которой предъявляются особые требования и с которой имеют дело в соседних отделах, пусть туда и идёт. Акулов уходил успокоенный. Действительно, я узнал, что бортовой техникой занимаются особо аттестованные монтажники, которым, во избежание потери квалификации, категорически запрещено всякое обращение с нашими наземными устройствами.

Время шло, и мне открылся новый, замечательный секрет нашего помещения: под паркетом были устроены разветвлённые кабельные каналы, довольно просторные, до полуметра глубиной и около 40 см шириной, аккуратно забетонированные и закрываемые крышками фальшпола, задекорированными под общий паркетный пол помещения. В каналы была аккуратно уложена вся кабельная сеть стенда-тренажёра: различной длины и толщины кабели в полихлорвиниловых трубках, в чёрной резине или в металлической оплётке – “бронированные”, а также обычные жгуты и отдельные провода.
При необходимости, часть канала открывалась, и туда укладывались дополнительные кабели или убирались ненужные. Следить за состоянием и работоспособностью кабельной сети должен был Алексей Алексеевич Кириллов.

А ещё на Кириллова была возложена другая очень важная обязанность – знать конструкцию кабины корабля “Восток” и уметь дорабатывать несложную часть электромонтажа. Если нужно было проложить дополнительный провод, жгут, кабель в “шарике”, Алексей Алексеевич разрезал или отгибал поролоновую теплозвукоизоляцию, проводил необходимые работы и вновь заделывал “как было”. У него был припрятан солидный запас такого теплозвукоизолирующего материала, так что при желании можно было полностью обновить весь интерьер кабины. Этот толстый поролон (пенополиуретан) был весь обмазан с одной стороны для прочности каким-то жёлтым клеящим составом, очень шершавым и неприятным на ощупь. В домашнем хозяйстве был непригоден.

Во время генеральной уборки помещения, бывало, производилась чистка кабельных каналов. И эта обязанность тоже возлагалась лично на Алексея Алексеевича Кириллова, что он и исполнял очень по-актёрски и с большим удовольствием. Любо-дорого было посмотреть, как он, неимоверно гордясь собой, открывал крышку кабельного канала, брал мощный ручной пылесос, вставлял в него напрямую шланг с широким соплом и с жутким рёвом всасывал всю накопившуюся в канале пыль. Думаю, что работа по созданию такой фундаментальной системы кабельных каналов была выполнена в 1958-1959 годах целенаправленно под космическую тематику.

Сзади корпуса на втором этаже пристройки разместилась неплохая служебная столовая, где питались работники Филиала ЛИИ.

Вокруг корпуса раскинулся живописный парк, ныне совсем заброшенный.
Перед корпусом когда-то был сооружён небольшой бассейн с фонтаном, теперь также давно уже сухой и разрушенный.
В обеденный перерыв работники Филиала гуляли по парку, а самые страстные любители кожаного мяча здесь же на опушке успевали поиграть в футбол или волейбол.

В подвале правого крыла здания приютился продовольственный магазинчик, я иногда заходил туда.

Но самое интересное, в подвале левого крыла с давних пор пряталась мало кому известная баня, куда некоторые наши товарищи умудрялись ходить в рабочее время. И этим ещё и похвалялись: вот в портфеле лежит приготовленное полотенце и другие причиндалы. Я в этой бане ни разу не был и не представлял вид её. Вскоре это странное заведение закрыли, и там устроили обычный технический подвал.

Новая жизнь

Наконец-то, пришла пора рассказать о моей личной жизни в городе Жуковском.
Замечу: то, что об этом пишется во вторую очередь повествования, только после изложения всех перипетий производственной жизни, подчёркивает первичность для меня – общественного и вторичность – личного.

Итак, сначала общежитие. Здание новой постройки, трёхэтажное, стоящее торцом к улице Речная; называлось “корпус 15”, согласно общей нумерации домов, принадлежавших ЛИИ и относившихся условно к улице Кирова. Высокое крыльцо с четырьмя ступенями, входная дверь, вывеска “Общежитие предприятия” (точно не помню). В небольшом фойе справа от входа – застеклённая будка вахтёра. Впереди – телевизионное помещение. Правее и левее – лестничные клетки. Коридорная система. На втором этаже – мужские жилые комнаты, всего не более двадцати; на третьем этаже – женские, столько же. Все удобства – в конце коридора. Если раковина засорилась, уборщица вешала листок бумаги с надписью “Рахавенная не работает”. На втором и третьем этажах возле правой лестничной клетки – общая кухня с газовыми плитами, в количестве пяти штук.

В подвале находилось душевое помещение, единственное на всех, поэтому если девушки первыми зашли туда, то оно считалось “женским душем” и мужчины толпились в полутёмном коридоре, ожидая своей очереди. Здесь же в подвале находилось помещение кастелянши, в котором раз в две недели всем проживающим в общежитии менялось постельное бельё.

В торце общежития ближе к улице размещалась городская парикмахерская. Там я постоянно стригся, подешевле, за 12 копеек, как обычно под “полубокс”. В дальнем торце находилось помещение Жилищно-коммунального отдела ЛИИ, сокращённо ЖКО. В отделе, в частности, принималась плата за общежитие, 2 рубля 50 копеек в месяц. По имени этого отдела, как ни странно, называлась находившаяся недалеко “Площадь ЖКО” и автобусная остановка “ЖКО”. Позже, через много лет, площадь назвали именем лётчика-героя Михаила Михайловича Громова.
Перед фасадом общежития был разбит небольшой палисадник, с цветами, деревьями и немудрёной деревянной, покрашенной зелёной краской беседкой. Территорию общежития окружал забор – железобетонный, фигурный, выкрашенный в белый цвет. Вместо калитки был просто проём.

Улица Речная, неширокая и тихая, вела в одну сторону к площади ЖКО, а в другую сторону – к проходной НИИП (НИИ Приборостроения), дальше – к главной проходной ЛИИ, здесь же на небольшой площади теснились отдел кадров, помещения различных общественных организаций и вспомогательных отделов ЛИИ, а также столовая № 1.
Адрес нашего общежития был: г. Жуковский Московской области, улица Речная, корпус 15.
Далее улица шла к пойме реки Москва, поэтому она и называлась Речной; при этом улица имела особенность: все строения на её участке возле общежития находились по одну, южную сторону, а с другой стороны улицы высился большой лесной массив.

Это был настоящий реликтовый сосновый бор, чистый, прозрачный, насквозь продуваемый свежими, смолистыми ветрами. Называли его “треугольник”, поскольку в плане он имеет такую форму. За этим массивом находилась центральная часть города Жуковского. А неподалёку – ещё более красивый сосновый Цаговский лес и другие лесные массивы.

Если идти вдоль улицы Речной по направлению к площади, то проходишь спрятавшиеся за забором, в тени огромных сосен деревянные домики для лётного состава. Дальше увидишь выходящий на площадь высокий забор, окружающий территорию войсковой части охраны ЛИИ. Напротив, через площадь видны магазинчики и почтовое отделение. Восточную сторону площади формирует обширный клуб ЛИИ “Стрела”, правую сторону которого занимал Жуковский авиационный техникум. Всё это было построено ещё во времена фон Мекк. Перед клубом виден был давно недействующий фонтан в виде широкой чаши. Слева от клуба красивая дорожка, мимо цветника, вела к месту моей работы – Филиалу ЛИИ (“санаторному корпусу”). В середине цветника стояла высокая, белого цвета скульптура Ленина.

Рядом с нашим Филиальским корпусом находилось общежитие ЛИИ под названием корпус № 8, а также ветхое, но гордое двухэтажное здание Школы лётчиков-испытателей. И ещё поблизости я обнаружил неплохой спортзал.
За дорогой начинался дачный посёлок Кратово. Много зелени. Всюду высокие стройные сосны.

Вся эта среда обитания была разумно и удобно устроенной для жизни, комфортной и приятной.
Всё это окружение стало для меня милым, родным, близким и любимым на многие годы жизни.

Однажды Марк Ситников проведал, куда, в какую комнату меня поселили в общежитии. Увидев это воочию, он ахнул, сказал, что знает этих мужиков – моих соседей – с самой плохой стороны, и предложил мне немедленно переехать в его комнату, где недавно сосед женился и освободилось место. Так я поселился в комнате на втором этаже, где жил он, Юрий Тяпченко, инженер из нашей лаборатории, и ещё Боря Свистунов, парень очень маленького роста, работавший тоже в Филиале ЛИИ, но в приборно-измерительной лаборатории.

Жили мы в комнате вчетвером, что называется, душа в душу. Дружно ходили на работу, посещали культурные мероприятия.
Летом 1963 года Юра Тяпченко женился и сменил место жительства. Теперь мы стали жить втроём, никого больше к нам не подселяли. Марк Ситников по-свойски договорился с администрацией, и мы лишнюю кровать разобрали и вынесли в подвал.
Марк Ситников, творческая натура и настоящий “фонтан идей”, предложил в соответствии с модными тенденциями переделать интерьер комнаты на свой, современный лад: асимметричная разноцветная покраска стен, низкие кровати без спинок на аккуратных брёвнышках, торшеры, подвесные светильники с разноцветными плафонами на разной высоте над журнальным столиком, эстампы, полупустые книжные полочки. Дверь изнутри покрасили в чёрный цвет, да я ещё от себя поставил в центре глубокомысленную белую точку. Чтобы “сосредотачиваться” было на чём. Я отвечал за цветы; купил оригинальные горшочки, из которых спускались вниз длинные ветки традесканции и аспарагуса. Выращивал также нравившиеся мне, ползучие седумы Моргана и Буррито с толстенькими, мясистыми листиками.

Это было время узнавания чёрного кофе и сухих вин.
Осталось яркое воспоминание, как сидя на кровати в расслабленной позе и опираясь спиной о стенку, выпил чашку хорошего чёрного кофе, и как приятно закружилась и куда-то поехала голова. Больше этого со мной не повторялось.
Из сухих вин пили, как было принято, грузинские. Больше других мне нравилось мукузани. Красное. Но пили редко, и в меру.
Никто из окружающих в общежитии не курил. Или делали это незаметно.
Зато съедали мою бутылку кефира, которую я оставлял себе на завтрак между оконными рамами, так я из этого трагедии не делал.

Как-то с утренней зарядкой “было вяло” – делали, но редко.
Соревновались по поднятию стула одной рукой за ножку стула, заднюю или переднюю.

Зато установилось правило: собираясь на общественное или культурное мероприятие (театр, концерт), а уж тем более на свидание, сначала брились, потом делали в комнате зарядку – небольшую, лучше с гантелями, затем шли в душ (в подвале) и только после этого, будучи “свежими”, что важно, одевались, наряжались, одеколонились.

Прелюбопытный был такой случай. Шёл по дорожке вдоль своего корпуса общежития – и вдруг услышал из какого-то окна очень странный голос, исполняющий странную песню; такой высокий, неприятно дребезжащий голос, да ещё плавающий звук магнитофона; всё-таки остановился, заслушался. Позже узнал – это был Булат Окуджава.

У Марка Ситникова был свой магнитофон “Комета”. И была кассета с записью оркестра Гленна Миллера. Крутил он её постоянно. И тут раз он говорит мне: «Я слышал, ты по-английски сечёшь. Наговори мне на микрофон американским голосом название: “Гленн Миллер и его оркестр”. Сможешь?» Не проблема. Я прекрасно помнил это раскатистое, гортанное объявление по “Голосу Америки”. И теперь у нас в магнитофоне зазвучало настоящее американское восклицание моим рекламным, жвачным баритоном, после чего резко вступала энергичная танцевальная музыка. Все гости, особенно девушки, просто ахали – как здорово!, откуда это?!
Вскоре Марк достал кассету с Окуджавой. Так мы сразу выучили все его первые песни наизусть.

По выходным и праздникам я ходил в кафе за старым универмагом, около стадиона “Метеор”. Иногда в проходе между столами проходил директор кафе, по фамилии Король, с боевыми орденами на пиджаке. Со вниманием наклонялся он к посетителям и уважительно спрашивал, как сегодня всё прошло, что не понравилось. Со временем он стал директором Жуковского городского треста столовых и ресторанов, или городской сети общественного питания.

Вообще город был современный, уютный. Много зелени, деревьев, цветов. Красивые дома, чистые улицы, в едином архитектурном стиле.
Центральный гастроном около Дворца культуры имени Ленина. вот где богатый выбор продуктов был! Потом сделали отдел самообслуживания – целый зал, уставленный массой стендов со всевозможными лакомствами и деликатесами.
Моя сберкасса – на углу Чкалова и Пушкинской. Телефонный узел – на том же углу, только со стороны Пушкинской. Рядом парикмахерская и аптека.
Стирала рубашки мне женщина, с которой договорилась мама, когда приезжала. Своё нижнее бельё носил стирать в прачечную, далеко, за “Пятым домом”.

Сейчас вспомнилось: в первые дни в Жуковском ходил-оформлял документы, целой кипой в руке и вот потерял учётную комсомольскую карточку. В комитете комсомола Филиала мне сулили неприятности, послали в горком комсомола. Это около Дворца культуры имени Ленина. Пришёл туда. Вызвали в кабинет. Большой стол, вокруг стола человек тридцать. Я назвался по имени, объяснил причину прихода, каялся. Вдруг оглядывается сидящий ко мне спиной – оказалось, Аркадий Удальцов, мой однокурсник (по МЭИ). «А-а, говорит, это же Никонов Женя, я его знаю, великий учёный, немного рассеянный, но общественник хороший. Предлагаю принять к сведению его извинения и обновить ему карточку». На этом всё и закончилось.

Я ходил в баню здесь недалеко, рядом, около автобусной остановки “Керосинка”, когда ещё не было там рынка и тем более “Детского мира”.
Как-то встретился в бане с сотрудником Колей Ощепковым. Он, очень интеллигентный, сильно удивился: каким же ты мылом моешь волосы?! Так я узнал про жидкое мыло, оно тогда было в стеклянной бутылочке, и это было очень опасно, если упадёт и разобьётся.

Ребята ходили на танцы, я не ходил. Слышен был ритмичный топот на всё общежитие. Проходящего мимо сбивал с ног исходящий из тёмной двери спёртый запах пота и дешёвых духов.
Марк Ситников был непременным участником этого действа. Потом делился подробностями, от которых вяли уши.
Марк приглашал девушек к нам “зайти посидеть”. Два раза в месяц – “день авиации”. Девушки делано недоумевали: «Так недавно уже был день авиации…» – Им важно разъясняли: «Да, но тогда был аванс – “день авиации”, а сегодня получка – тоже “день авиации”, ха-ха-ха!»
Был ещё “запуск спутника”: поддатый Серёжа Кумряков, спровоцированный дружками, бегал “по орбите” по лестнице вверх на третий этаж и по другой лестнице вниз на второй этаж, сопровождая всё это сигналами “бип-бип”.

Я обратил внимание на молодую симпатичную девушку-вахтёршу. Маленькая, с круглым личиком, звать Тоня. Когда вечером после окончания работы я шёл через проходную и дежурила она, я здоровался и что-то её спрашивал, вроде того что откуда она. Скоро взрослые женщины-вахтёрши стали сообщать мне, что «Тоня будет завтра». Разговаривал с ней о том о сём, и договорились до того, что раз поздно вечером я поехал в общежитие ВОХР (военизированной охраны) в Ильинское – пригород города Жуковского. Нашёл, встретились, вышли во двор её общежития, стояли, разговаривали у дерева. Она отчего-то расплакалась, стала говорить, что в окна на нас смотрят подруги и мне надо уйти. Что я и сделал. Зачем ездил, не понятно. Вроде бы после этого она стала реже попадаться мне на глаза и вскоре совсем исчезла.

Был и такой казус, связанный с Марком Ситниковым. Как-то под вечер шли мы втроём: Марк, я и вроде бы Виктор Подолян – точно не припомню. Откуда и куда шли, не важно, но шли по улице Маяковского ближе к пересечению с улицей Пушкина, в районе универмага. Тут Марк и попросил: «Давайте зайдём к Коробану Николаю Тимофеевичу, у него дочь, надо её вызвать». Добавил что-то убедительное такое, что мы вошли в подъезд дома со двора, поднялись по лестнице на второй этаж, увидели на площадке две квартиры, и Марк попросил позвонить в левую. Звоним, никого. Не шумим, всё спокойно. Неожиданно открылась дверь напротив, оттуда появился в домашнем спортивном костюме и тапочках наш начальник Марченко Станислав Тарасович и злобным шёпотом произнёс: «Эт-то что такое?! Вы знаете, куда вы прётесь? Это же квартира самого Коробана Николая Тимофеевича. Сейчас же вон отсюда, и завтра же с утра ко мне в кабинет!» Мы с испугу мчались без остановки, наверное, до самого общежития. Я к Марченко по этому поводу не ходил, как разрешилось дело, не знаю.

В первые годы пребывания в Жуковском я по вечерам после работы мчался “в столицу” для встречи со своими однокурсниками, которые жили и остались работать в Москве. Обычно собирались дома у нашего самого гостеприимного друга Вольки Кутяшова, в его просторной квартире на Щербаковской улице, или у Саши Гусева на Лефортовском валу, или шли куда-нибудь в кафе. И наперебой болтали об особенностях новой работы и жизни, о делах, о личном. У кого-то не складывались отношения с начальством, у кого-то была неинтересная работа. Я удивлял всех полунамёками о старомодной релейной технике в космических устройствах и о том, как я проталкиваю в жизнь модульные структуры на феррит-транзисторных ячейках. И как в этом маленьком городке Жуковском непривычно малолюдно и вообще “невыносимо скучно” – так выделывался я, впрочем, не очень удачно.

Иногда с Юрой Тяпченко, моим лучшим другом и соседом по общежитию, мы ездили в Москву в гости к одному иностранцу, португальцу Жозе Альбертовичу Вильфу – совершенствовать свой английский (некоторые скажут: делать вам было нечего).
Ветеран компартии вроде бы именно Испании, я не вникал, много переживший, Жозе Альбертович жил в небольшой квартире в районе метро “Белорусская”. Юра Тяпченко, я и наш друг-сотрудник Феликс Зонабенд встречались у метро и шли к Вильфу. Привозили чего-нибудь к чаю. Приучались беседовать друг с другом на английском языке о погоде, о работе, о кино или прочитанной книге. Бывало, стесняясь, совали хозяину смятую купюру, на жизнь.

Кстати, оклад молодого специалиста был 110 рублей. Держали меня на этом окладе долго, почти пять лет. В аванс мне выдавали 50 рублей, в получку – 43 рубля 90 копеек (навсегда запомнил магическое число “43,90”). То есть вычитали из зарплаты подоходный налог и налог на холостяков (говорили коротко налог «на хэ», ещё короче писали «н/х»). Таким образом, мой подоходный налог составлял 9 рублей 50 копеек, а налог на холостяков составлял 6% от зарплаты, или 6 рублей 60 копеек. Да, то было время, когда налог на холостяков взимали и с девушек, но потом с девушек отменили.

Не оставляет мысль, как в первые дни, то ли в первый месяц моей работы я ненароком увидел на стене в помещении нашего отдела список распределения квартальной премии сотрудникам. Меня в списке не было; мне доступно объяснили существующий порядок, и я узнал, что в первом квартале 1961 года меня вообще не было на предприятии и мне естественно премия не положена. Пришёл второй квартал, и я тоже премии не получил, так как “работал не весь квартал”. А когда пришло время получать за третий квартал, то я тоже мимо – так решил начальник, поскольку “ещё мало работал”; меня грызла мысль, что выделенные на меня деньги эти “старослужащие” бессовестно делили между собой; загрустил. Только в следующем, 1962-м году я получил за четвёртый квартал предыдущего года, и затем стал получать премию как все.

Отец, как и во время моей учёбы в институте, так и во время работы в Жуковском, посылал мне посылки: то ящик с виноградом, то ящик с помидорами, то дыню ташаузскую или чарджуйскую. Чаще всего нужно было подъехать на Казанский вокзал к прибытию поезда Ашхабад-Москва и взять передачу от какого-нибудь папиного знакомого или от проводника. Пару ящиков, сумка, вязанка дынь – одному тяжело, берёшь в помощь друга. Бывало, посылка ждала меня в Москве в Туркменском постоянном представительстве, которое размещалось на Чистопрудном бульваре почти на углу с улицей Кирова. Однажды отец передал мне посылочку с физиком, который работал в Ашхабаде в Туркменской академии наук в институте Солнца. Имя этого физика было Кронид Любарский. А все сотрудники Академии звали его ласково “Кроник”. По-настоящему добрый, приятный молодой человек.
В общежитии от людей ничего не утаишь, и меня то и дело спрашивали, когда будет посылка. Когда, наконец, произойдёт это необыкновенное, всеобщее пиршество в восточном стиле.

Марк Ситников предложил мне синтетические носки: «Пойдём, познакомишься с продавщицами, та-акие девочки, посидим, и вообще». – «Нет, ты что?!» На другой день он принёс мне носки. Серые, одноцветные, невзрачные. Я отдал ему два-пятьдесят (2 рубля 50 копеек). Любой поймёт, что это дорого. Но служили они мне лет десять.

В аспирантуру 

Почти с первых дней работы я, признаюсь, спесиво и высокомерно, притом без особых на то оснований, замышлял “толкнуться” куда-то в аспирантуру. То ли в МЭИ, то ли в ИАТ (Институт автоматики и телемеханики, где я делал диплом). Конечно, только в мечтах.
Но уже через полгода работы меня вызвал Виталий Николаевич Сучков и начал говорить со мной о перспективах моей работы. Он мыслил широко, видел моё будущее и в авиации, и в пилотируемой космонавтике. Будучи хорошо осведомлен о моей работе в ОКБ Сухого и зная, что я работаю у Даревского “по космосу”, он предложил мне оперативно подготовить реферат на тему “Человек-оператор в контуре управления летательным аппаратом” – так он сформулировал актуальное, и модное в то время, название научного направления. Далее, он посоветовал подойти к Даревскому и попросить его согласия быть моим научным руководителем. И затем уже со всем этим идти поступать в производственную аспирантуру ЛИИ. Ясное дело, Сучков подбирал кадры поступающих в аспирантуру ЛИИ – именно от Филиала, в своих интересах.
Таким образом, в 1962 году, практически без промедления – только что придя на работу, я гордо поступал в аспирантуру ЛИИ. Аспирантура без отрыва от производства, очень удобная для ленивых или очень занятых работой.

Я быстро написал реферат. Помогала мне в подборе материалов заведующая библиотекой Света Хачатурова. Я просмотрел всё что есть по инженерной психологии и эргономике, начал с системы “человек-машина”, подчеркнул необходимость повышения надёжности человека-оператора, дошёл до навыков и умений управления и солидно закончил техническими средствами обучения и тренажёрами. Написал всё чётко и аккуратно. Но оказалось, что надо печатать. Никогда прежде ничего не печатал. Свой дипломный проект я писал вручную. Про машинописное бюро не слышал. Мне подсказали, что здесь на первом этаже есть сотрудница, Лида Усова, которая может печатать на пишущей машинке. Действительно, напечатала, хоть и с ошибками. Не помню, как я её отблагодарил. Может быть, плиткой шоколада.
Бывало, потом сталкивался с ней в коридоре. По её просьбе я заходил к ней в их рабочее помещение. Рассказывал про космонавтов. Она жаловалась мне: «Ваши, кто работает “на космос”, все такие противные, важничают, “начальники”, а ты ничего, простой, с тобой можно поговорить».

Как рекомендовал Сучков, я подошёл к Даревскому посоветоваться об аспирантуре. Он одобрил моё стремление продолжать учиться, реферат ему очень понравился, и он согласился быть моим научным руководителем, размашисто утвердил реферат.
Реферат и другие документы я подал в аспирантуру. Что делать дальше – скажут.

Отпуск

Пришло лето 1962 года. Все в лаборатории засобирались в отпуск. Я сказал: «Я тоже хочу…» – «Нет, – сказал начальник, – ты ещё мало отработал, да и в графике отпусков тебя нет». А я так рассчитывал… Вот горе… Ощутил жуткую несправедливость. Сижу в лаборатории один, работаю за всех.
Наконец, в августе, когда все вернулись на работу, мне разрешили взять отпуск, и я полетел в Ашхабад. Как потом оказалось, в последний раз.
Со своими школьными друзьями посмотрел в летнем кинотеатре “Художественный” только что вышедший фильм “Девять дней одного года”. После просмотра я выступал перед ними таким же засекреченным учёным, как в кино; отождествлял себя в какой-то мере с героем Алексея Баталова и вообще проецировал сюжет фильма на свою жизнь.
Поехали с мамой в дом отдыха “Чули”. Как-то лежал в полуденный зной под навесом и услышал по радио объявление об открытии новой информационно-музыкальной радиостанции страны под названием “Радио Маяк”, с оригинальной сеткой вещания и удивительными, приятными позывными на мелодию “Подмосковные вечера”.
В своих прогулках мы явно заметили, что по сравнению с предыдущими годами Фирюза начала хиреть; говорили, что передвинули ближе иранскую границу. Позже я встречал некоторые информационные материалы об упорядочивании советско-иранской границы и было совершенно неясно, то ли передали Ирану некоторые территории в районе Фирюзы, то ли была просто зафиксирована и подтверждена пограничная линия, то ли несколько расширили режимную пограничную зону без передачи территорий.

Уже в то время не надо было обладать особым даром предвидения, чтобы понять, как будет развиваться ситуация в Туркменистане.
Однозначно решил, что больше никогда не вернусь в Ашхабад, даже на время; надо окончательно рвать с Ашхабадом и вывозить оттуда родителей.
Говорил с Надей, моей любимой тётей, но она отмахивалась: в Москве холодно.

Решили, что хорошо бы мне возвращаться в Москву в двадцатых числах августа и со мной на пару недель поедет и мама – посмотреть город Жуковский на предмет окончательного переезда туда из Туркмении. Сказано – сделано. Мама в Жуковском. Остановилась у кого-то. Познакомилась с условиями в общежитии, с моими соседями и друзьями. Нашла женщину, которая мне будет стирать что нужно. Съездили в театр, на ВДНХ, походили по магазинам – всё как положено. Жуковский маме очень понравился, что, впрочем, и не удивительно.

Аспирантура. Нина

Выйдя из отпуска, я узнал про вступительные экзамены в аспирантуру. Нужно было сдать экзамен по специальности, а экзамены кандидатского минимума по философии и иностранному языку сдавать в процессе учёбы, через год или два.
Я познакомился с начальником отдела технического обучения Раисой Селиверстовной Степаненко. Взял программу экзамена по специальности, начал готовиться.

Оказалось, в аспирантуру от Филиала ЛИИ поступает также Нина Панкратова. Я видел, издалека, эту красивую, высокую, стройную девушку, она работала в другой лаборатории. Жила в том же общежитии, в комнате на третьем этаже. Решил зайти познакомиться, узнать, как она готовится к экзаменам. Вместе с ней в комнате жила знакомая мне моя однокурсница Женя Трелина, которая после разделения нашего факультета напополам перешла на факультет электронной техники (ЭТФ) и закончила МЭИ по специальности “светотехника”.
На экзамен шли вместе с Ниной. Сдали. Возвращались в общежитие по лесной тропинке вдоль нашей улицы Речной, и с нами шёл Коля Ощепков. Мы с Ниной шагали довольные. Он брёл мрачный, унылый, не сдал экзамен по специальности, жаловался на судьбу: «Вам с Ниной, знаю, не очень важно было поступить, а я сейчас на работе теряю возможность претендовать на руководящую должность». Мы переглядывались, не понимали суть его дела, но очень ему сочувствовали.

Началась учёба в аспирантуре. Лекции, занятия проходили в классе в отделе технического обучения. Собралась группа аспирантов человек двадцать, из разных подразделений ЛИИ. Прежде всего, конечно, я и Нина Панкратова. Запомнились также Махонькин Юрий, Фальков Александр. Остальных никак не могу вспомнить.

Продуманно выстроенный по сути и поистине эстетичный по способу изложения, фактически университетский курс лекций “Уравнения математической физики” дал нам Гершенович Герц Борисович, очень талантливый преподаватель и в меру педантичный человек; разложил нам всё по полочкам.

Занятия по английскому языку вела Ольга Евгеньевна Ольсен. Говорила она немного басом. Просила всех обращаться друг к другу: “комрид”. Так и запомнились “комрид Никонов”, “комрид Панкратова”, “комрид Махонькин” и другие. В классе обязательно должны были вести разговоры между собой по-английски. Сначала темой разговоров были рассказы каждого о своей жизни, о работе, где были, что видели, что прочитали. Ольга Евгеньевна то и дело повторяла: «Я ничего не понимаю в ваших делах, но главное – говорите не останавливаясь». И мы уж тут старались каждый о своём, немало прибавляя и приукрашивая. Она только ахала и говорила: «ой, как интересно!»
Встречавшиеся трудные грамматические вопросы прорабатывали по ходу дела досконально.
Через некоторое время все и каждый взяли по книге Стивенсона “Остров сокровищ”, дома читали по одной главе, а на занятиях живо беседовали о прочитанном. Было очень интересно. Действительно заметно было явное продвижение в разговорном английском.

Чтобы посещать начальника аспирантуры Клячко Михаила Давыдовича, мне оформили постоянный пропуск на территорию ЛИИ. На проходных ЛИИ проверяли документы и разрешали проходить солдаты внутренних войск. Всё было очень строго.

Бадминтон

Да, ещё несколько слов про Марка Ситникова. Его родной город, что для меня было очень удивительно, – Владивосток. Там жила его семья – профессорская (как он говорил). После окончания школы он поехал поступать в институт в Москву, но оказался в Рязани, почему, не знаю, но подозреваю: не поступил, и кто-то соблазнил его ехать в Рязань. Вообще, он считал себя умнее и талантливее всех, сразу же пошёл преподавать радиотехнику в Жуковский авиационный техникум, оформил себе официально работу по совместительству, получал зарплату за преподавание, рассказывал про молоденьких, симпатичных студенток в его учебной группе, и как интересно принимать у них экзамены.

Будучи знакомым с бадминтоном по Владивостоку, Марк узнал, что в Жуковском собирается секция бадминтона и вошёл в их коллектив. Играл он неплохо, несмотря на свою полноту и слабое зрение. Позвал он в эту секцию и меня, человека совершенно неспортивного по натуре. Мне очень понравилась игра. Я зачастил туда ходить. Познакомился с Маргаритой Зарубо, большим мастером бадминтона.

Марк Ситников с его неуёмной натурой начал напропалую ухаживать за Маргаритой Зарубо, но всегда получал решительный отказ.
Сцена: идём вечером усталые после тренировки из спортзала, так Маргарита подхватывает меня под руку и пытается таким образом убежать, спастись от настойчивого преследования Ситникова; после этого Марк не разговаривает со мной несколько дней.

Я участвовал в некоторых соревнованиях по бадминтону, но без особого успеха.
И вот в сентябре 1963 года в Москве в столичном спортзале ЦСКА на Комсомольском проспекте состоялся первый личный Чемпионат Советского Союза по бадминтону. В нём приняли участие 96 мужчин и 64 женщины из Москвы, Московской области, Ленинграда, Харькова, Львова, Риги, Паневежиса, Кишинёва, Баку и других городов.
Меня позвали для определённой комплектности команды, чтобы не допустить технической дисквалификации. Я всем подряд проигрывал, но хотя бы не “всухую”.
Вот они, первые ракетки первого чемпионата, наша гордость:
Маргарита Зарубо (город Жуковский, Московская область) – женский одиночный разряд,
Маргарита Зарубо и Татьяна Смышляева (г. Жуковский, Московская область) – женский парный разряд,
Николай Соколов (Москва) – мужской одиночный разряд,
Владимир Дёмин и Маргарита Дёмина (Москва) – смешанный парный разряд, Николай Пешехонов и Анатолий Ершов (г. Красноармейск, Московская область) – мужской парный разряд.

На соревнованиях я по случаю увидел своего одноклассника Джана Чарыева, который, как он с гордостью сообщил, работал в ЦАГИ и постоянно играл в бадминтон. Позже я узнал, что он много лет руководил Федерацией бадминтона Московской области, а с 2000 года в городе Жуковском проводился турнир по бадминтону памяти заслуженного тренера Российской Федерации Джана Чарыева. В прессе иногда этого моего давнего друга именовали неверно Жаном Чарыевым или, не знаю почему, Атаджаном Чарыевым.
В следующем, 1964-м году, состоялся второй чемпионат СССР по бадминтону, и на нём Маргарита Зарубо подтвердила звание сильнейшей в стране. Это мероприятие уже обошлось без меня.

Я показал своей Нине основные приёмы и правила игры в бадминтон, и мы с ней летом в лесу около общежития допоздна, дотемна били волан. Когда я демонстративно не трогал поданный ею волан, улетавший в аут – за пределы моей площадки, то получал от Нины прозвище-порицание: “Миллиметровщик!” Но она могла и выпалить, конечно, в шутку: «А у тебя вообще осталось только одно чувство – чувство площадки».

Проницательный читатель давно заметил, куда идёт дело; уже проступает, уже виднеется самая романтическая грань нашего повествования. Скоро-скоро.

Искусство 

Во всё время учёбы в Москве в институте, а затем во время работы в Жуковском я регулярно посещал концерты классической музыки – в основном, камерной музыки. Бывал в Бетховенском зале Большого театра, в Концертном зале имени Чайковского, в Московской консерватории – большом и малом залах. Бывал на концертах Московского камерного оркестра под управлением Рудольфа Баршая. Слушал органистов Гарри Гродберга и Леонида Ройзмана.
Интересовался классической музыкой – только второй половины ХVIII века и первой половины XIX века: Бах, Гендель, Гайдн, Вивальди, Моцарт, Верди, Гуно, Бизе, Бетховен, Шопен, Глинка, Чайковский. Всё остальное считал занудством или какофонией. Особенно не нравились мне Малер, Вагнер, Шостакович, Глазунов. Все “новые”: Альфред Шнитке, Валерий Гаврилин, Эдисон Денисов, София Губайдулина – вызывали изжогу, хотя иногда бывало интересно. Неприятным казался Родион Щедрин – как будто из-за его плохого характера.
В живописи и скульптуре я не воспринимаю конец XIX века и весь XX век: модернизм, абстракционизм и прочее.
В 1964 году мюзикл “Моя прекрасная леди” был поставлен в Ленинградском театре музыкальной комедии, а в 1965 году – в Московском театре оперетты с Татьяной Шмыгой в главной роли.
Меня это не заинтересовало.

В ноябре 1962 года присутствовал на вечере поэзии в Политехническом музее. Погода была обычная, не холодная и не дождливая. Не могу вспомнить, где взял билет. Помню, вошёл в зал, народу много, но не битком. Увидел свободный первый ряд и сел вытянув ноги. В левой половине ряда, но не на краю. Стол на сцене. Вышли самые тогда известные Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский, Роберт Рождественский, Булат Окуджава, Белла Ахмадулина. Не помню, была ли Римма Казакова. Каждый из них выходил на переднюю часть сцены и читал свои стихи. Не помню, что пел Окуджава. Ничьих стихов я тогда не запомнил. Меня поразило только, как кинооператор скользил своей кинокамерой за каждым взмахом руки Евтушенко.
Знаю, что в фильме Марлена Хуциева “Застава Ильича” есть документальные кадры, снятые на поэтическом вечере в Политехническом музее. Много раз смотрел, не попал ли в кадр я, сидящий на первом ряду. Но нет. Может быть, когда был я, снимали другой дубль или не для Хуциева…
По окончании представления я вышел в фойе. Смотрю, в центре помещения собралась большая толпа. Протолкался, там Евтушенко, прижимая к себе негритянку, рассказывает, что вот как раз завтра он едет на Кубу. Окружающие жадно ловят каждое его слово. Мне стало противно, я отвернулся, ушёл с глубокой мыслью, что поэт значительно больше, чем поэт.

У меня в жизни было несколько незабываемых посещений театра. К ним относится день в 1963 году, когда мне в Звёздном городке дали один билет на спектакль “Милый лжец” в театре имени Моссовета. Я с большой радостью и удовольствием посмотрел феноменальную, мягкую и нежную, игру великих актёров современности – Любови Орловой и Ростислава Плятта.
Я до того немного слышал о постановке той же пьесы во МХАТе, но, откровенно говоря, занятая там Ангелина Степанова мне не очень нравилась из-за своей довольно резкой манеры говорить. Да и сам по себе театр МХАТ мне казался старым и скучным.

Бывал в музеях. Бывал в картинных галереях.
Ещё я очень любил посещать выставки цветов. Помню даже выставку цветов в закрытом для пассажиров наземном вестибюле станции метро “Арбатская” Филёвской линии. Красивое такое сооружение немного экзотического вида.
Был однажды на выставке цветов в Манеже. Помню вечером гулял, наслаждался, пил душистый аромат. Забрёл в самый дальний ряд. Безлюдно. Наклонился понюхать интересный цветок, вдруг сзади: «Привет!» Вздрогнул, оглянулся. Нина Панкратова с кавалером тоже гуляют. Смеётся: «Мы за тобой давно следим». Я от растерянности не знал что ответить. С ненавистью смотрел на кавалера. Нина для разрядки ситуации спросила что-то про завтрашние занятия в аспирантуре. Ответил: «Да-да, завтра только одна математика». Раскланялись, разошлись.

24 июня 1964 года был обычный день. Но почему-то я вышел с работы, не задержавшись, а даже наоборот, раньше времени. Имел право, у меня на пропуске стояли отметки “танк” – свободный выход со служебной территории и “00-24” – разрешение находиться на территории круглосуточно. Я вышел из корпуса и не зашёл в магазин, а прямо пошёл домой – в общежитие. И не зря. Меня ждал неожиданный и приятный сюрприз. “У ворот” стояла, ждала меня Лиля Слива, моя двоюродная сестра. «А я давно тебя жду».
Дату я запомнил, потому что Лиля помнила абсолютно всё, и эту дату тоже она мне напомнила как-то много лет спустя.
Я страшно удивился – как она сумела меня найти. “В лесу!” И был очень польщён. Вспоминали, как она разыскивала меня когда-то в институтском общежитии. «Сегодня ты не на машине?» (Как тогда). – «Нет. Сейчас я приехала в Москву на повышение квалификации».
Поднялись ко мне в комнату. Я познакомил её с моими соседями. Обстановка понравилась, мои друзья очаровали её. Я проводил Лилю до электрички.
Встречались в Москве два дня. Сходили в театр, в Консерваторию, посидели в ресторане.

Александр (Исаак) Соболев напечатал стихи, впервые, в газете “Труд” в сентябре 1958 года и направил их композитору Вано Мурадели, который быстро написал музыку, родилась песня “Бухенвальдский набат”.
В 1962 году Муслим Магомаев стал лауреатом VIII Всемирного фестиваля молодёжи и студентов в Хельсинки за исполнение этой песни.
В 1963 году песня прозвучала в телевизионной передаче “Голубой огонёк” в исполнении Муслима Магомаева. Как вспоминает жена Исаака Соболева, после взрывной популярности песни ей звонили “доброжелатели” – антисемиты и говорили: «Мы тебя прозевали, но голову поднять не дадим». Помню, дикторы торжественно объявляли: «Мурадели. Бухенвальдский набат» – автор стихов не упоминался. Как это так получилось?..

Нравилась Ирина Бржевская (1929-2019) с песнями “Геологи” (1959) («Держись, геолог, Крепись, геолог!»), “Московские окна” (1960).

Была ещё в то время известная певица Тамара Миансарова (1931-2017). Мне она не очень нравилась, казалась скучноватой. Пела, помню, песенку “Чёрный кот”, написанную в 1963 году композитором Юрием Саульским на стихи Михаила Танича; одни критиковали песню, другие были без ума – ну как же, один из первых советских твистов.

Нравилась Майя Кристалинская (1932-1985) – это редкий случай того, как смогла “выстрелить” девушка из самодеятельности. Начинающий тогда композитор Юрий Саульский пригласил её в свой оркестр для участия в Московском Фестивале молодёжи и студентов.
Лучшие песни в её исполнении:
“А снег идёт”, исполненная в 1961 году для кинофильма “Карьера Димы Горина”;
“Нежность” написана в 1965 году, самая популярная;
“Мы с тобой случайно в жизни встретились”;
“Два берега” для кинофильма “Жажда” (1959);
“В нашем городе дождь”.

Слушал Эдиту Пьеху (1937 г.р.), хотя не очень нравилась. Помню первые её выступления – плоская, неуклюжая девушка, опущенные длинные руки, басом «В этом мире, в этом городе». Далее последовали: “Город детства” («Где-то есть город, тихий, как сон»), “Белый свет” («На тебе сошёлся клином белый свет»), “Стань таким”, “Песня остаётся с человеком” (1964).

Аида Ведищева (1941 г.р.) запомнилась исполненной в 1966 году “Песенкой о медведях” за кадром в кинофильме “Кавказская пленница”. После этого было много других интересных песен.

Анна Герман (1936-1982) тогда только появилась с песней “Танцующие Эвридики” (1964) на польском языке. Голос и переливчатый, и улетающий, и не знаю ещё какой, просто божественный. Тогда я понял, что у певицы большое будущее.

И теперь совсем о другом. Булат Окуджава. Все песни хороши, почти. Только одна ужасная. Под названием “Всю ночь кричали петухи”. Считаю, нельзя такие вещи писать: «когда, согнувшись, входят в дом постылые мужчины». Или вариант: «стыдясь себя, мужчины». Ничего личного. Но нельзя, стыдно прилюдно раздеваться.

Вообще я часто ездил в Москву, возвращался домой в общежитие поздно вечером. Утром вставал с трудом. Несколько раз бывало, что просыпал, опаздывал на работу. Чтобы не “попасть на карандаш” табельщицы, звонил Кулагину: «Эмиль, я проспал». – «Ладно, хорошо, запишу тебя в командировку». Кулагин очень хорошо ко мне относился. Я быстро собирался, ехал в Москву в библиотеку. Привозил Кулагину интересную информацию, полезную для работы.
Стоит отметить, что за всё время работы никто из начальства или из сотрудников ни разу не поднял на меня голос. Как-то так получилось. Впрочем, я тоже ни на кого не накричал.

Занятия по инженерной психологии 

Наш начальник лаборатории Даревский решил создавать свои изделия в полном соответствии с принципами инженерной психологии и эргономики и для повышения уровня знаний своих подчинённых в этом направлении стал приглашать учёных страны для проведения занятий с нами, в рабочее время.

Первым начал знакомить нас с азами инженерной психологии удивительный человек – кандидат психологических наук в то время Владимир Петрович Зинченко. Он рассказывал, как в марте 1957 года участвовал во Всесоюзном совещании (конференции) по вопросам психологии труда в Москве, когда инженерная психология была выделена как самостоятельная область исследований. И в это же время защитил кандидатскую диссертацию по психологии.
А в 1961 году Зинченко в МГУ создал и возглавил лабораторию инженерной психологии. Основной задачей его лаборатории было решение таких теоретических проблем, как: работа зрительной системы человека, хранение и переработка информации человеком-оператором, психофизиологические механизмы оценки скорости и расстояний при управлении движущимися системами, алгоритмические и эвристические приёмы решения сложных задач.
Владимир Петрович Зинченко организовывал для нас консультации с научными сотрудниками кафедры психологии философского факультета МГУ. Мы познакомились, в частности, с доцентом Гальпериным Петром Яковлевичем, который давал нам немало полезной информации.
Тот же Зинченко познакомил Кулагина и меня с Муниповым Владимиром Михайловичем, который как раз в это время занимался созданием Всесоюзного научно-исследовательского института технической эстетики (ВНИИТЭ). Причём в этом институте серьёзный отдел инженерной психологии и эргономики организовал и возглавил выпускник МЭИ (1960), сотрудник ЦНИИ комплексной автоматизации Валерий Фёдорович Венда. Я знал его ещё по студенческому конструкторскому бюро кибернетики.

Китаев-Смык Леонид Александрович, врач-физиолог из отдела научно-космической медицины ЛИИ, участник подготовки первых советских астронавтов – Юрия Гагарина и других, – излагал нам важнейшие сведения и свои взгляды на работоспособность космонавтов под воздействием различных внешних, физических факторов космического полёта: невесомости, гиподинамии, перегрузок и прочих.

Был организован и действовал в течение более чем двух лет очень полезный учебный семинар по небесной механике под руководством очень толкового и при этом высокоинтеллигентного человека, инженера одного из подразделений ЛИИ Зализняка Георгия Дмитриевича. Мы с ним отдельно от лекций исследовали влияние различных факторов на круговую форму орбиты.
Заходил к нам в отдел из соседней лаборатории Ацюковский Владимир Акимович, пытался донести до нас свои высокие физические теории: «Вы же математики, вы должны понять». Но Кулагин аккуратно его выпроваживал.

Часто бывали мы в Государственном научно-исследовательском (испытательном) институте авиационной и космической медицины (ГНИИАКМ), что около станции метро “Динамо”. Много и плодотворно сотрудничали там с Михаилом Михайловичем Сильвестровым, который показывал нам свою центрифугу, небольшую, но очень полезную и активно используемую для отбора и подготовки космонавтов.
Встречались также с начальником отдела Кузьминовым Александром Павловичем, с отличными специалистами – научными сотрудниками Горбовым Фёдором Дмитриевичем, Дементьевым Евгением Васильевичем, Дорошенко Иваном Егоровичем, Зараковским Георгием Михайловичем, Пономаренко Владимиром Александровичем. Заходили к командиру – Гозулову С.А.
Почти все в ГНИИАКМ в то время возмущались образованием в 1963 году нового, непонятного учреждения – «Института космической биологии и медицины”, который стал перехватывать их “выстраданную” космическую тематику и куда из их среды переходили некоторые “перебежчики”. Позже, в 1965 году, данное учреждение получило другое, более нейтральное название – «Институт медико-биологических проблем» (ИМБП). Но соперничество этих двух институтов, как я видел, никогда не прекращалось. Созданная, как считалось, для решения перспективных медико-биологических проблем, эта новая организация всячески пыталась взять на себя конкретные функции отбора и подготовки космонавтов, неоднократно ставила вопрос о передаче ей запланированной для ЦПК центрифуги.
В ИМБП мне так ни разу и не довелось побывать.

Все в один голос говорили, что в последнее время инженерная психология активнее всего развивается в Ленинградском государственном университете имени А.А. Жданова.
В марте 1957 года, на Всесоюзном совещании (конференции) по вопросам психологии труда в Москве, инженерная психология была выделена как самостоятельная область исследований.
В 1959 году в Ленинградском университете Ломов Борис Фёдорович создал и возглавил первую в стране лабораторию индустриальной (инженерной) психологии.
В 1966 году был создан факультет психологии Ленинградского университета, и в 1968 году на факультете психологии Ленинградского государственного университета была создана кафедра эргономики и инженерной психологии.

Ленинград. Невский 

Важно отметить, что в 1964 году на базе ЛГУ под руководством Б.Ф. Ломова была проведена первая Всесоюзная конференция по инженерной психологии, в 1968 году – вторая. В дальнейшем конференции по инженерной психологии стали регулярными. При этом проводились также и семинары в более узком составе, и консультации, и деловые встречи.
Наше руководство, и особенно начальник лаборатории Даревский, всячески поощряли и стимулировали наши посещения конференций по инженерной психологии.

Как-то вместе со мной на конференцию поехал и мой начальник Эмиль Кулагин. По окончании одного из рабочих дней конференции Эмиль пригласил меня посмотреть его ленинградскую квартиру, доставшуюся ему от родителей. В полупустой трёхкомнатной квартире на Невском запомнилась мне довольно просторная «зала», с лепным потолком и большим дубовым столом посередине. Нежилая квартира с запахом пыли и плесени… Мне стало скучно, хотелось поскорее уйти, и тут Эмиль говорит: «Женя, я слышал, ты занимаешься в секции бадминтона. Так я тебе покажу сейчас кое-что…» И приносит две красивые бадминтонные ракетки и два перьевых волана. «Это у меня с Молодёжного фестиваля», – говорит. Решили тут же «побить волан», благо размеры комнаты позволяли. Азартно попрыгали не меньше получаса, я показал ему пару приёмов, не зря учился игре у чемпионки и моей подруги Маргариты Зарубо; сказал, что мне больше нравятся наши ракетки со стальным стержнем, да и пластиковые воланы привычнее.
Посидели в удобных старинных креслах, я рассказал о своей жизни, о семье, о доме. Сам же он о себе никогда ничего не рассказывал. Никогда не отмечали его день рождения. И тем более никто не знал о его ленинградской квартире. Известно было, что он выпускник Ленинградского электротехнического института. И всё. Я всегда думал, что он года на три старше меня, и очень удивился, когда позже узнал, что – на целых шесть! Хорошо сохранился.

Строгановское училище 

Время подсказало нашему начальнику лаборатории Даревскому точную формулировку фактически созданного им научного направления под названием “прикладная эргономика”.

Недаром Сергей Григорьевич установил тесные деловые связи с Московским высшим художественно-промышленным училищем (бывшее Строгановское). У нас в лаборатории появилось два студента-дипломника из училища – Дмитрий Румянцев и Иван Вакуленко.

Защита их дипломных проектов была организована очень торжественно и пышно. За столом приёмной комиссии восседали ректор училища Быков З.Н., руководство училища, в центре также С.Г. Даревский. Дипломники показали просто фантастические по красоте и смелости проекты перспективных пультов космонавтов, не обошли своим вниманием и предложили оригинальное и научно обоснованное оформление наземных обучающих устройств, прежде всего пульта инструктора. Это уже само по себе не рядовое событие вдруг на наших глазах превратилось в настоящее пиршество духа для специалистов и интересующихся промышленным дизайном и технической эстетикой. Из простейших идей запомнились предложенное применение крупных цветовых панелей, сине-белое сочетание цветов и тому подобное. Всё мероприятие прошло на ура. На этой защите я лично многим полезным обогатился в плане будущей работы.

На нашем, втором этаже филиальского корпуса, в правом крыле находилось довольно крупное научное подразделение доктора технических наук (уже тогда) Евгения Петровича Новодворского. Они, насколько я себе представляю, занимались компоновками приборных досок различных самолётов и, следовательно, тоже инженерной психологией и эргономикой. Давали оценки, рекомендации; в документах звучало очень солидно: “ответственный – Филиал ЛИИ ГКАТ” (Государственный комитет Совета Министров СССР по авиационной технике). После ухода Хрущёва, ГКАТ, в 1965 году, был преобразован в Министерство авиационной промышленности СССР (МАП).

Учёные и инженеры от Новодворского сравнивали, в частности, виды индикации: “с земли на самолёт” и “с самолёта на землю”, и выбирали наиболее правильный. Насколько это важно, я понял, когда прочитал, что вид индикации “с самолёта на землю” – это чудовищное зло, которое приводит к авиакатастрофам со смертельным исходом.

Мы мало общались с сотрудниками того подразделения. Считалось, что они то ли наши конкуренты, то ли противники. Но в чём, не знаю.
Из тех сотрудников я слышал тогда только про Ацюковского. Через несколько лет я узнал и других интересных “людей Новодворского”.

Партийно-технический актив 

Запомнился партийно-технический актив Филиала, на котором я присутствовал. Дело происходило в конференц-зале. За столом президиума сидели уважаемые люди. Докладывал Даревский. Хвалился мировыми достижениями. В то время как “другие” не могут никак выбрать вид индикации “с самолёта на землю” или “с земли на самолёт”. Доклад закончился, начались вопросы.

И тут вдруг стоявший в эффектной позе в дверях Новодворский задал провокационный, не относящийся к теме вопрос:
– А кто тебя вообще просил идти в космос? Захватил все ресурсы, теперь гребёшь деньги лопатой.
(Новодворский с Даревским были на “ты”).
Даревский ответил:
– А ты зачем набрал столько людей, посадил за столы в коридоре?
Новодворский выдал совсем резко:
– А ты вообще сидишь в вонючем туалете, закрыл, переоборудовал, людям приходится бегать на другой этаж.
Это прозвучало ужасно. И тогда Даревский изрёк формулу, которую все, покачивая головами, повторяли потом в течение, пожалуй, десятков (да-да) лет: «Сам жид, видел жидов, но такого жида…» Произнёс он, признаться, не с жёстким выражением лица, скорее с улыбкой. И разумеется, в состоянии аффекта.
Но-о, такого никто не ожидал. Всё смешалось в зале, совещание сразу прекратилось, все разошлись.

А на следующий день (или через день) на свободной стене лестничной клетки утром всех встречал огромный, метра два или три, ошеломляющий рисунок – два барана столкнулись лбами на узком мостике; причём ракурс был выбран немыслимый – передний баран стоит задом в повороте на три четверти, задний виден почти в фас с жесточайшей мордой; все детали, все мышцы подробно прорисованы; всё представлено в сжатой перспективе. Экспрессия! Прямо в духе старой притчи: «Утром рано два барана» или «Два барана поутру повстречались на мосту».

Я предполагаю, что кто-то из участников актива поделился своим осуждающим мнением с нашими художниками Димой Румянцевым и Иваном Вакуленко, которые не присутствовали там, но загорелись сугубо благородным гневом к обоим нехорошим руководителям; скорее всего, за ночь они создали этот шарж и рано утром, с какой-нибудь лестницей, умудрились укрепить, тайно и анонимно, свой шедевр на опасной, почти десятиметровой высоте.
Никто из видевших это сотрудников не промолвил ни слова. Роток на замок. Плакат провисел несколько дней и исчез так же, как и появился.

Эпопея “Серёжа Кумряков” 

Случилось так, что я оказался втянутым, как-то ненароком, в шутливую, даже шутовскую постановку, правда, в финальной её сцене.
Шли мы после работы небольшой группой сотрудников лаборатории, направлялись домой, в общежитие. И тут Марк Ситников возьми да скажи мне: «Прошу, давай зайдём в техникум, там мы разыгрываем экзамен, прими участие как один из экзаменуемых». Пошли. Около аудитории толпятся Виктор Зонабенд, Олег Кремнёв и, как я позже узнал, Серёжа Кумряков. Мы с Ситниковым подходим, и Марк грозно объявляет: «Все пока ждём, скоро прибудет доцент Кирпичёв из Москвы, и тогда сразу начнём». Действительно, появляется важная персона в очках и с портфелем, и я узнаю в пришедшем Конарева Вениамина Петровича. Зонабенд и Кремнёв, из нашей-то лаборатории, его “не узнают”, “трепещут”. Кумряков, из другого подразделения, явно его не знает и натурально трепещет. Я поддаюсь массовому гипнозу. Ситников сопровождает “Кирпичёва” в аудиторию, там они готовят “приём экзамена”. Ситников как ассистент выглядывает “взволнованно” из двери: «Сейчас будем вызывать». Вызывают.

Мы входим, тянем билет из разложенных на столе, садимся за учебные столы, начинаем готовиться. Экзамен оказался объединённый, по специальности и по философии. Ко мне подходит Ситников, я вхожу в роль, вместо написанного предлагаю для себя абсурднейший вопрос «“Чёрный ящик” Шарифа Абубакра», на который я должен “не знать ответа” и потому сидеть до последнего.
(Примечание: “чёрный ящик” – модное в то время в кибернетике, сформулированное Уильямом Эшби понятие для объекта с неизвестным внутренним содержанием и известными входными и выходными данными).
Марк соглашается, с видимым удовольствием.

Тем временем мои сотоварищи, подготовившись, отвечают; Зонабенд и Кремнёв получают “четвёрки”, Кумряков – “пятёрку”, и они выходят из класса. Ситников опять подходит ко мне, я ему подаю записку для передачи друзьям: «помогите ответить на вопрос», и он с этой запиской украдкой выскальзывает в коридор. “Доцент” сидит за столом, читает газету. В коридоре Кумряков как отличник сочиняет абсолютную ахинею мне в помощь, меня вызывают отвечать, я мямлю своё квазинаучное и получаю “тройку”. “Экзамен” заканчивается, Ситников собирает все материалы в папку, “Кирпичёв” спешит на электричку и отвергает предложение отметить сдачу экзамена (Конарев действительно жил в Москве). Смотрим друг на друга, и тут выясняется, что «Кумряков на радостях угощает!» Мчимся обратным путём к Филиалу ЛИИ, где магазинчик в подвале.

И надо же было такому случиться: навстречу нам шлёпает группа творческих работников, задержавшихся на работе, во главе с Ацюковским – начальником Кумрякова! Столкнулись возле общежития “корпус № 8”. Кумряков и Ситников взахлёб, радостно докладывают Владимиру Акимовичу результаты экзамена по проверке квалификации, и тот гордо восклицает: «Ацюковский дураков не держит!» Эти слова, ставшие впоследствии историческими, я сам лично стоявший рядом, прекрасно слышал и могу подтвердить под присягой. И эти же слова позже то и дело повторялись всюду с едким сарказмом.
А пока все продолжили каждый свой путь. Мы что-то купили в магазине. Я, по обыкновению, смылся, чтобы не участвовать в попойке.

Позже мне рассказали всю предысторию этого “экзамена”, все по-разному, но все об одном. Якобы этот Серёжа Кумряков всем надоел своими глупостями, амбициями и претензиями. И задумать этот жестокий спектакль, считаю, мог только циничный и хитроумный Ситников с его замашками самодеятельного режиссёра, при явной поддержке мощного интеллекта Конарева.
Стало понятно, как разворачивалось действие в реальной жизни. Прежде всего, было оформлено фиктивное письмо на бланке Рязанского радиотехнического института с просьбой проверки уровня знаний выпускников; институтский бланк, скорее всего, достал Ситников – он неоднократно ездил туда; письмо с указанием фамилии Кумряков и с программой подготовки к экзамену было положено в служебную почту подразделения, где работал Кумряков. Зонабенд и Кремнёв, жившие в общежитии вместе с Серёжей, сказали ему, что получили такое же указание. Втроём они стали готовиться к экзамену. Кумрякову руководство создало на работе благоприятные условия для подготовки и сдачи. Зонабенд и Кремнёв мне сами рассказывали: «время позднее, лёжа читаем, спать хочется, прикрываем глаза книжкой, а Серёжа сидит за столом допоздна, всё долбит». Более того, они утверждали, что и Серёжины однокурсники в других подразделениях предприятия тоже готовились к такому же экзамену, но я только не стал разбираться, натурально или зная о розыгрыше. То есть было организовано серьёзное информационное прикрытие.
Наконец, состоялся вышеописанный экзамен.

Любопытно, что спустя какое-то время можно было иногда услышать пересказы этой истории в Москве и в других местах, причём всё совершенно беззлобно.
А через полгода – через год после всего этого Марк что-то говорил, как он или Конарев хотели использовать накопленные информационные материалы, в том числе, экзаменационные. Но, похоже, что никак не использовали, то есть дело было сделано только ради удовлетворения собственного тщеславия и всё осталось в виде местного фольклора.

Рывок

Космонавтику все грубо использовали как один из инструментов политической борьбы на международной арене.
Так, после полёта Валентины Терешковой Хрущёв без устали хвастался: «Наша женщина-космонавт пробыла в космосе больше, чем все американские астронавты вместе взятые, и причём без лётной подготовки».
Не зря появился на свет афоризм, что Хрущёв своей космонавтикой всё время старался «засунуть дяде Сэму ежа в штаны».

Реально в Америке возникла неописуемая паника.
Только что избранный президентом Джон Кеннеди 25 мая 1961 года выступил с небывалым, поистине историческим заявлением:
«Признавая преимущество, полученное Советами с их большими ракетными двигателями, что обеспечивает им ведущую роль на многие месяцы, и признавая вероятность того, что они будут использовать это преимущество в течение некоторого времени для ещё более впечатляющих достижений, мы тем не менее обязаны приложить свои усилия в этом же направлении».
Из обращения к объединённой сессии Конгресса.
(Recognizing the head start obtained by the Soviets with their large rocket engines, which gives them many months of lead-time, and recognizing the likelihood that they will exploit this lead for some time to come in still more impressive successes, we nevertheless are required to make new efforts on our own.
Address to Joint Session of Congress)

Интересно вспомнить, что говорил сенатор Джон Кеннеди в октябре 1957 года: «Когда мы узнали о запуске русскими искусственного спутника Земли, мы пришли в шоковое состояние и в течение недели не могли ни принимать решения, ни разговаривать друг с другом».

Но уже в 1963 году наши специалисты в области космонавтики видели, что американцы уже имеют серьёзные планы создания многоместного космического корабля, выхода в открытый космос, со страховочным фалом или с автономным средством перемещения вблизи от корабля, сближения (говорили “рандеву”) и стыковки космических аппаратов, создания искусственной гравитации.

У нас в лаборатории были в распоряжении обширные источники информации – техническая литература, периодика, экспресс-информация и другие. Из них вполне можно было понять, какие огромные средства начали вливать американцы – хотя бы в те же полноразмерные динамические стенды сближения и стыковки космических кораблей, устройства автономного перемещения астронавта в космосе, гигантские подвесные системы имитации прилунения (!), мобильные средства передвижения по поверхности Луны. Я в душе удивлялся, нужны ли вообще некоторые экзотические, порой забавные, экспериментальные транспортные штуки, напоминающие скорее о полёте Мюнхгаузена верхом на пушечном ядре. Но если дают деньги, почему бы не порезвиться. Именно такие мысли были тогда у меня, простого инженера, молодого специалиста.

И мне показалось совершенно правильным, когда мои начальники Даревский и Кулагин начали говорить, что “в верхах” есть планы срочно переделать корабль “Восток” в трёхместный, приспособить его для выхода космонавта в открытый космос, проверить на нём возможность создания искусственной гравитации и поставить на нём экспериментальную систему сближения и стыковки с другим космическим летательным аппаратом. Очень верный шаг правительства, учитывая отсутствие у нас в то время более современной версии космического корабля и более мощной ракеты-носителя.
Именно таким мощным рывком можно было вновь подтвердить наше первенство, лидерство в этой яростной космической гонке, которая началась ещё в том памятном 1957 году.

Тогда-то Кулагин и понял, или ему помогли понять, что в новом тренажёре нужна новая математическая модель движения объекта – более “адекватная”, именно такое определение в то время впервые прозвучало в инженерной психологии и эргономике.

Глядь, на рабочем столе у Кулагина появилась только что вышедшая из печати толстенная книга: А.И. Лурье “Аналитическая механика”, М. 1961, 824 с. Эмиль читал её очень внимательно, с карандашом в руках; попросил меня тоже посмотреть её; действительно, это была весьма полезная книга. Он стал спрашивать меня, какие уравнения выбрать для моделирования на тренажёре. Я предложил для дифференциальных уравнений углового движения корабля на орбите в неограниченных углах вращения не использовать, в ту пору, ни шесть направляющих косинусов, ни четыре кватерниона, а принять за основу модели механики три угла Эйлера в модификации привычных, так называемых самолётных углов: курс, тангаж и крен. Орбитальное движение центра масс корабля не моделировать, а ограничиться учётом постоянной угловой скорости ω0 движения по круговой орбите, равной приблизительно четырём градусам в минуту. Все остальные математические переменные – параметры движения – вычислять, скажем, с помощью статических алгебраических и тригонометрических уравнений. Кулагин согласился и одобрил мои предложения.

После этого мы вдвоём с Кулагиным (других математиков рядом не было) стали выводить все необходимые уравнения. Действительно, в книгах встречались иногда недобросовестные или просто ошибочные математические уравнения. Пока сам не выведешь, верить нельзя.
Я писал формулы в толстой амбарной тетради. Кулагин, с помощью Кириллова Алексея Алексеевича, притащил откуда-то центнерный рулон типографской бумаги – для такого дела не жалко; отрывал большие, по метру, куски и старательно испещрял их математическими значками. Он категорически не принимал компактной векторной формы уравнений и требовал писать всё в подробной координатной форме, уже готовой для набора на моделирующей машине. Привязку параметров “альфа-ка-тэ” управления имитатором изображения Земли к эйлеровым углам я взял на себя. Также я подготовил первоначальный вариант математико-логических моделей инфракрасного, солнечно-звёздного и ионного датчиков для имитации автоматических режимов ориентации, с намерением последующего согласования со специалистами ОКБ-1.

Выполненная работа по оценке математической модели позволила нам сделать вывод о необходимости приобретения для тренажёра аналоговой вычислительной машины определённой мощности, с обязательным расширением в части электромеханических интеграторов и релейных блоков.
С этими предложениями мы опять же вдвоём с Кулагиным отправились к разработчикам АВМ, прежде всего в НИИСчетМаш. Беседовали с директором Ушаковым Валентином Борисовичем, начальниками отделов Петровым Геннадием Михайловичем и Витенбергом Исааком Моисеевичем; Кулагин как полномочный представитель от нашего предприятия, занимающегося “космосом”, просил разработать и поставить нам специальную АВМ для тренажёра, обещал договор с большой суммой оплаты, обещал привезти к ним известных космонавтов для поддержки заказа… Главное, мы хотели, чтобы в состав АВМ ввели электромеханические интеграторы, в фирменном исполнении. Ничего не получилось, нам ничего другого не предлагали, кроме как покупать серийную машину.
Мы обращались на другие предприятия: Научно-исследовательский центр электронно-вычислительной техники (ИНЭУМ), Институт электронных управляющих машин имени И.С. Брука  (НИЦЭВТ), изготавливающие вычислительную технику, но результат был тот же.
В конце концов, мы приобрели для нашего предприятия серийную АВМ МН-14 и установили её в помещении нашего отдела, вдоль правой стены, передвинув другие устройства.

Необходимо было решать вопрос с электромеханическими интеграторами.
Я сам, конечно, мог бы разработать схему интеграторов ЭМИ и вести их изготовление в опытном производстве, мне это было по специальности. Я хорошо знал синусно-косинусные вращающиеся трансформаторы (СКВТ) и прочую элементную базу, но мне не по душе было возиться с подобными блоками, со всяческой такой аппаратурой. Я предпочитал заниматься математическим моделированием на тренажёре и при этом охватывать весь тренажёр в целом, от структуры до компонентов; понимать функционирование тренажёра в комплексе, уметь локализовать источник неисправной, неправильной работы тренажёра и идентифицировать исполнителя, ответственного за устранение данной неисправности, отказа, сбоя; видеть пути развития, совершенствования комплекса.

Хорошо, что в это время, году в 1962-м, у нас в отделе появился очень толковый, знающий вычислительную технику инженер Ерёмин Алексей Фёдорович, выпускник РРТИ. Он сразу ухватился за эту идею: изготовление блоков ЭМИ.
И одновременно он занялся, вместе с Кулагиным, организационными вопросами курирования работ по имитатору изображения Земли, начал ездить в ЦКБ “Геофизика”.

Одновременно, почти вместе с Ерёминым в наш отдел пришёл выпускник Московского авиационного института, факультет систем управления летательных аппаратов Валерий Слуцкий. Высокий, стройный, спортивный, по-своему симпатичный, доброжелательный и компанейский. Абсолютно без недостатков! Кулагин определил его в мою группу, с тем же заданием, что и у меня, – математическое моделирование движения пилотируемых космических летательных аппаратов на комплексных тренажёрах. Я дал Валере для ознакомления все имеющиеся по этой теме документы, материалы, техническую литературу. Он был хорошо знаком с вычислительной техникой. Ему было обещана работа по созданию тренажёров для Центра подготовки космонавтов, что привело его в неподдельный, неописуемый восторг. Он начал хорошо работать. 

3.4. ТДК-3КВ
(Комплексный тренажёр космического корабля “Восход”)
Стендовая отработка. Перелом. Создание тренажёра. Полёт корабля “Восход”. Смена вех. Корабль “Восход-2”. Нина. ЖСК. События: политика и культура. Фильмы. Книги

Это был мой первый, созданный мной в коллективе, тренажёр.

Стендовая отработка

Кулагин сказал, что готовится новая модификация корабля – трёхместный под именем “Восход”, шифр 3КВ (буквы русские). Было решено, что космонавты полетят без скафандров.
Задумав трёхместный корабль, Сергей Павлович Королёв понимал, что он будет тяжелее “Востока”. Воронежское КБ “Химавтоматика” (основатель и главный конструктор С.А. Косберг) по указанию Королёва оперативно заменило разгонный блок “Е” третьей ступени с одним двигателем новым разгонным блоком “И” ракеты-носителя “Восток” с четырьмя двигателями. Этот “новый Косберг”, как иногда его называли, позволил увеличить грузоподъёмность ракеты до 7 тонн, в то время как “Восход” весил около 5 тонн. Получился хороший запас на будущее.

Отвлечение от нити повествования:
Кстати, бытует легенда, что в полёте 12 апреля 1961 года в момент отделения третьей ступени – блока “Е” – от корабля и выхода корабля на орбиту Юрий Гагарин радостно закричал: «Сработал Косберг!», рассекретив тем самым личность Семёна Ариевича Косберга – главного конструктора третьей ступени ракеты-носителя, за что потом, якобы, получил выговор то ли от С. П. Королёва, то ли от кого-то другого. Но в аудиозаписях переговоров Гагарина с Землёй и в расшифровках сеансов радиосвязи подобные слова Гагарина не встречаются.

В кабине корабля “Восход” были установлены система отображения информации СИС-3-3КВ и ручка управления ориентацией корабля РУ-1Б (компактная трёхстепенная кистевая), разработанные нашей лабораторией Даревского. Космический ориентатор “Взор” оставался. Вносились некоторые усовершенствования в бортовую систему управления и ориентации движением (СОУД), в частности, дополнительно вводились ионные датчики ориентации, позволявшие измерять углы отклонения продольной оси космического аппарата относительно вектора скорости полета корабля по орбите.

Мы занялись стендовой отработкой нового тренажёра. Ещё ничего не было ясно, но мы начали делать, и понимание приходило постепенно. Надо отдать должное нашим начальникам Даревскому и Кулагину, их интуиции и предвидению, что тишина пока временная, а потом начнётся горячка.
Я моделировал на АВМ МН-14, Валера Слуцкий помогал. Ерёмин разработал, изготовил в опытном производстве и задействовал стойку вычислительно-логических устройств, которая была связана сигналами управления с макетом кабины корабля – “шариком” и имитатором изображения Земли в поле зрения ориентатора “Взор”. Пульт инструктора пока ещё не был готов, долго проектировался и потом долго изготавливался, и на этапе стенда не был отработан. Но весь обмен сигналами пульта с другими устройствами был заготовлен и проверен.

Схемной документации уделялось большое внимание.
Я разработал схемы моделирования. Придумал стандарты изображений элементов схем.
В последний день месяца Кулагин приказал сдать подлинники схем в бюро технической документации.
Оригиналы схем моделирования на миллиметровой бумаге я нарисовал. Подлинники схем полагалось изготавливать путём копирования с миллиметровки тушью на кальку.
Мои схемы копировала Оля Бысова. Я сидел рядом, наблюдал, изредка отвечал на вопросы. Оля делала своё дело аккуратно, красиво, очень старалась, даже “фасонила”. Уже был поздний вечер, когда всё закончили. Я пошёл провожать, здесь рядом до автобусной остановки, она знала расписание автобусов. Прохладный вечер. Я накинул ей пиджак на плечи, слегка прижал. Она пошутила: «Ты не знал, от этого появляются дети». Я невольно отшатнулся. Больше никогда ничего подобного не допускал.

Кстати, с первого дня моего пребывания на работе я придумал и установил себе за правило обращаться ко всем особам женского пола только на “Вы”. Мне так было как-то удобнее, не нужно думать, как к кому обращаться. И выглядело в глазах всех это как-то и уважительно, и стильно. Только самые близкие – мама и другие – были “ты”. И ещё Нине никогда не говорил “Вы”.

Тем не менее, наш отладочный стенд работал, приезжали посмотреть работу стенда военные из Центра подготовки космонавтов.
Я, да и не только я, все мы слышали, что вначале многие военные, из Министерства обороны, из ВВС, критически относились к нашему предприятию, не доверяли нашему коллективу, называли нас “конторой Даревского”, больше полагались на другие предприятия и организации. Особенно часто упоминалась в этом смысле военная организация ЦНИИ-30, расположенная в городе Ногинске Московской области и созданная вначале специально как головная – ответственная за подготовку космонавтов к полётам.
Со временем, однако, мнение военных несколько изменилось, головным по комплексным космическим тренажёрам признали наше предприятие.
Я в ЦНИИ-30 ни разу не был.

Как-то, чтобы познакомиться с новыми работами лаборатории Даревского, приехал сам Сергей Павлович Королёв, прошёлся по помещениям, положительно оценил наш стенд, в конце решил посмотреть на весь коллектив лаборатории. Все мы вышли в коридор. Сергей Павлович, невысокий, плотный, даже мощный, со свитой сзади, стоял в конце коридора, у входа в подразделение Новодворского, а мы перед ним на некотором расстоянии, в центре коридора. Он что-то говорил, но мне не было слышно. Потом объяснили – он похвалил.

Ещё вот, – как вспомню, так и качаю головой. Идём с Кулагиным после работы домой, ему в город, мне здесь рядом в общежитие, говорим о том о сём. И тут я, без всякой задней мысли, взял и спросил: «Эмиль, ты жил в Ленинграде. Как ты попал сюда?» (“Сюда” – я имел тогда в виду эту жуткую дыру – Жуковский). Ответ, конечно, был от чистого сердца: «Здесь можно ездить в Москву, смотреть футбольные матчи». «???» Ответ этот я запомнил на всю жизнь. «Поменять Ленинград на Жуковский?! Из-за футбола?!» – недоумевал я, в мыслях. Самая ненавистная для меня игра – футбол (подумал я в запальчивости). Так рушились идеалы, ронялись авторитеты.
Я позволил себе думать о начальнике свысока, стал пренебрежительно рассуждать: ходит в потёртом пиджаке, отвисших брюках и босоножках; вот, он, такой альтруист-бессребреник, безапелляционно говорит про свой отдел и про себя – мы пока не заслужили оплаты, наград, почестей. Дальше больше: принесёшь ему проект научной статьи, включишь его в соавторы – по наущению других… И что? Затянется “беломориной”, с прищуром взглянет в глаза, выпалит: «У тебя что, зуд?» Потом стал отвечать более примирительно: «Ну подожди немного. Наши сядут на Луну – нам всем дадут учёную степень без защиты».
Работали мы много. На энтузиазме.

Я не оставлял мысли о тренажёре на базе цифровой вычислительной машины, следил за состоянием и развитием цифровой техники.
Как раз, очень кстати, в 1963 году ко мне подошла познакомиться и поговорить молодая женщина, назвавшаяся Галиной Щербаковой – инженер из 7-го комплекса ЛИИ, окончила МГУ, имеет опыт работы на вычислительных машинах различного типа и интересуется темой цифрового моделирования в реальном масштабе времени. То что нужно, с восторгом подумал я, и вскоре она перешла к нам на работу.

Перелом

В январе 1964 года я, катаясь на лыжах по Цаговскому лесу, со склона переехал через железнодорожное полотно, упал и сломал лыжу и ногу. Узнал, что такое сидеть без зарплаты, так как травму признали бытовой, без выплаты больничных. Зато познакомился с замечательным хирургом Ольгой Васильевной Фокиной. При этом у нас в Филиале ЛИИ в опытном производстве работал мой хороший друг, электромонтажник высокого разряда Слава Фокин; оказалось, он был мужем Ольги Васильевны.
Лежал в комнате общежития. Марк Ситников и Боря Свистунов проявили себя с самой удивительной стороны, общались с врачами поликлиники, с моим начальством, делали всё, что нужно; ходили за мной, как самые близкие-родные, подносили, подавали, чуть с ложки не кормили. Сотрудники мои посещали едва ли не каждый день, оказывали мне максимальное внимание, приносили еду, фрукты, лакомства. Заходила Нина, приносила что-нибудь вкусное, горячее, своего приготовления.

Я начал ходить на костылях, доходил до поликлиники.
Медсестрой в хирургическом кабинете работала хорошенькая Лилечка. Возникла симпатия. Но развития не получила.
Прошло два месяца – и я был снова в строю.
Нина что-то слышала про Лилечку, и потом часто пеняла мне, как я мог обмануть наивную девушку, которая так рассчитывала.

Создание тренажёра 

20 июля 1964 года закончилось строительство тренажёрного корпуса, так называемого корпуса “Д”, и был срочно начат монтаж устройств тренажёра космического корабля “Восход”. Помещение для тренажёра определили в дальнем левом углу корпуса. Посреди корпуса был сделан огромный зал, высотой метров двадцать, в котором можно было играть в бадминтон, что мы иногда и делали, если позволяли обстоятельства.
Думаю, что корпус проектировался с расчётом на высокие космические корабли, состоящие из нескольких отсеков, и на полномасштабные орбитальные станции. Однако в скором времени был спроектирован и построен, почти рядом, совсем уже гигантский тренажёрный корпус, а про корпус “Д” подзабыли. Но это всё будет потом.

Пока же нами были заранее заказаны, а соответствующими предприятиями заново изготовлены и поставлены в срок в в/ч 26266 все устройства тренажёра ТДК-3КВ: макет кабины корабля “Восход” – “шарик”, имитатор изображения Земли в поле зрения ориентатора “Взор”, аналоговая вычислительная машина МН-14, стойка вычислительно-логических устройств, пульт инструктора, а также кабельная сеть.

Была сформирована бригада специалистов по монтажу и вводу в эксплуатацию тренажёра во главе с Кулагиным. Я также вошёл в эту бригаду. Нам оформили командировочные удостоверения, выдали командировочные деньги, и мы выехали в войсковую часть с постоянным проживанием.
При возможности, на выходные ездили домой в Жуковский. От Звёздного городка шли пешком километра два по пустынной дороге до платформы 41 километр (с осени 1987 года – платформа Бахчиванджи) или на попутной машине до платформы Чкаловская, затем на электричке до Ярославского вокзала, там через площадь до Казанского вокзала и на электричке до станции Отдых. В понедельник рано утром сотрудники должны были находиться уже на рабочем месте в Звёздном.

Поселили нас в профилактории. Профилакторием назывались два рядом стоявших одинаковых, небольших трёхэтажных здания, где космонавты проходили предполётную подготовку, “выдерживали режим”. Чаще всего профилакторий пустовал, и именно в одном из строений разместили нашу бригаду.

Питались мы в офицерской столовой, вместе с космонавтами и офицерами части. Нам, “гражданским”, разрешили ходить в спортзал, там был огромный батут, я иногда залезал на него и прыгал. На территории была спортплощадка, куда я ходил поразминаться.
Видел, как Феоктистов ходил по отдалённым дорожкам и крутил головой – тренировал вестибулярный аппарат.

Как и предупреждали, сроки были очень напряжённые, да и просто нереальные – нужно было предоставить тренажёр для тренировок космонавтов в конце августа, то есть через месяц.

График наших работ был ненормированный, работали по 12-14 часов в день, бывало и по ночам. Не зря мы провели стендовую отладку у себя в лаборатории, и здесь в войсковой части мы шли с опережением графика работ. Нас уважительно называли “наладчики из ЛИИ”, а со смежниками всех вместе – “промышленностью”.

Руководил всей работой Эмиль Дмитриевич Кулагин. Он нарисовал большой план-график, отмечал выполнение и задержки, дневал и ночевал вместе со всеми и ходил на оперативные совещания.
Специалисты из ОКБ-1 привезли и наладили макет кабины корабля “Восход”, на вид тот же гагаринский “шарик”.
Уже в конце июля космонавты приходили на пробные тренировки в макете кабины.
Все видели, что объём корабля для трёх членов экипажа чрезвычайно мал, в кабине тесно, и неудобно работать с пультом космонавтов и ориентатором “Взор”.
Из ОКБ-1 также прислали нам документ с характеристиками инфракрасного, солнечно-звёздного и ионного датчиков для имитации автоматических режимов ориентации. Всё в дело.
Специалисты из ЦКБ “Геофизика” наладили имитатор изображения Земли в поле зрения ориентатора “Взор”. Я знал, что работами по имитатору руководил конструктор Песчанский, но с ним мне не пришлось встретиться.
Наши монтажники привезли пульт инструктора и другие наши устройства и проложили кабельную сеть тренажёра.
Сами военные доставили, установили, вместе с наладчиками ввели в действие и настроили вычислительную машину МН-14.
Я быстро набрал модель на наборном поле АВМ; и при этом обучал работе на машине капитана Тявина Илью Петровича, которому было приказано “осуществлять сопровождение математики”. Мой помощник Валера Слуцкий пока не привлекался к работам в Центре подготовки космонавтов, но пару раз приезжал посмотреть, познакомиться с обстановкой на тренажёре.
Отлично показали себя электромеханические интеграторы, разработанные Алексеем Ерёминым. Смоделированный космический корабль мог теперь на тренажёре совершать неограниченные повороты-вращения в любую сторону сколь угодно долго, безо всяких ограничений – как в реальности.

Сам я не без трепета пару раз залазил в кабину. Как и все, снимая обувь. Хотя у нас в лаборатории стоял такой же “шарик” и там я сиживал многажды. Но здесь всё было как-то более строго, ново, с иголочки, блестело и сверкало. Поистине непередаваемое впечатление производило весьма реалистичное изображение Земли в ориентаторе “Взор”, модернизированном, с улучшенной оптикой.
Что ещё очень важно, специалисты из ОКБ-1 выдали нам внушительный список возможных отказов и неисправностей бортовых систем, приборов и оборудования корабля, и всё это разработчики нашей лаборатории Даревского смоделировали на тренажёре. Для этого на пульте инструктора были введены средства включения этих отказов (кнопки), а в устройствах тренажёра реализованы модели этих отказов. В частности, я на АВМ реализовал отказы автоматических режимов ориентации. Тренируемый космонавт должен был учиться распознавать ситуацию отказа бортового оборудования и реагировать должным образом.

Все космонавты живо и заинтересованно следили за ходом работ по тренажёру, рассматривали, трогали устройства, заглядывали вовнутрь.
Регулярно заходил в наше помещение подполковник Бебутов Абессалом Петрович, назначенный секретарём Госкомиссии по пуску “Восхода”. Проверял выполнение план-графика. Подходил и ко мне, разговаривал о том о сём, как здоровье, как дела. Всё время шутил, поднимал всеобщее настроение. Уверял, что никакое другое предприятие не могло бы в столь короткие сроки и с таким высоким качеством сделать подобный тренажёр.
Начальник отдела тренажёров подполковник Ваньков Игорь Ксенофонтович, невысокий, полноватый, очень внимательный ко всем, улаживал все межведомственные и внутренние конфликты без шума, без крика и умело создавал единую команду наладчиков.
Офицеры войсковой части из группы обслуживания добросовестно работали в самой тесной связке с нами.

Кулагин проводил комплексную отладку тренажёра – фактически безо всяких официально утверждённых поверочных документов. “По памяти”. Просто он задавал режим полёта и наблюдал его выполнение, правильно или неправильно всё работает.
Военные, сидевшие в кабине корабля, и полковник Целикин на пульте инструктора чётко, “по-военному” и в то же время доброжелательно указывали конкретным исполнителям, что где исправить.
Много конкретного и полезного подсказывали нам космонавты, особенно Павел Попович и ещё не летавший, но хорошо знавший корабль Борис Волынов.
Работалось легко, с удовольствием, атмосфера была самая благоприятная.

Все отметили чёткое (говорили “класс”) и даже красивое (“просто супер”) выполнение автоматических режимов ориентации: с некоторым сомнением и недоверием наблюдали, как без вмешательства человека-оператора корабль плавно ориентируется на Землю, и вдруг – всё уже готово для включения тормозной двигательной установки и спуска на Землю. Хвалили. Восхищались. Кулагин со всей искренностью представлял меня: “Это всё сделал вот, Никонов”.

Запомнился исторический день 10 августа 1964 года, когда в помещение тренажёра ТДК-3КВ зашёл наш главный военпред полковник Васкевич Эрнест Анисимович, спросил у Целикина Е.Е., у военных из группы технического обслуживания, как они расценивают состояние дел, и, получив положительный отзыв, самолично и решительно объявил, что тренажёр принят в эксплуатацию, о чём он собственноручно подписывает акт военной приёмки со словами “работает – подписываю”. Продемонстрировав всем акт приёмки, громогласно объявил, что с завтрашнего дня официально начинаются тренировки космонавтов.
Поблагодарил всех нас, “промышленность”, за досрочное выполнение правительственного задания по разработке, изготовлению и вводу в эксплуатацию тренажёра корабля “Восход”. Объявил, что нам предписано в течение определённого времени обеспечивать работу тренажёра совместно с обслуживающим персоналом от войсковой части.

Собрались мы бригадой во главе с Кулагиным, вместе с военными, в комнате профилактория и отметили это событие. Огромная радость и гордость переполняли сердце. Пригласили за стол Павла Поповича. Он разошёлся и спел нам сочинённое космонавтами продолжение песни “Ландыши”:

Ты сегодня мне принёс
Не букет из алых роз,
А бутылочку “Столичную”.
Заберёмся в камыши,
Надерёмся от души.
И зачем нам эти ландыши?

Начались тренировки. На нашем новом тренажёре!

Вскоре же, по окончании тренировок, на тренажёре состоялся экзамен по управлению космическим кораблём “Восход” для выбранных экипажей. В качестве почётного члена экзаменационной комиссии был приглашён главный конструктор системы индикации корабля и тренажёра к.т.н. Даревский Сергей Григорьевич.

За происходившими в это время полётами автоматических космических летательных аппаратов, что на земной орбите типа “Космос”, что лунных и инопланетных типа “Луна”, я не следил. Настолько был поглощён своей работой.

В 1964 году в нашем отделе появился дипломник из Ленинградского электротехнического института. Парень он оказался особенным. Во-первых, его звали Александр Суворов; чтобы не путать с великим полководцем, он скромно уточнял – Александр Прокопьевич Суворов. Во-вторых, он был родом с Байкала, из Иркутска, и оттуда после окончания школы поехал поступать в Ленинград. В-третьих, он был сказочно красив: высокий, стройный, брюнет с голубыми глазами. Общительный, как говорится, артельный – настоящий сибиряк. Он был бесконечно рад заниматься “космосом”. Для начала, для своего дипломного проекта он выбрал модную в то время тему “Оптимальные системы автоматического регулирования”.
Кулагин включил его в мою группу, и Саша сделал прекрасный дипломный проект.

Продолжала работать в моей группе старший инженер-программист Щербакова Галина Николаевна. Проявляя незаурядные организаторские способности, она стремилась решать проблему цифрового моделирования самым широким фронтом по всем направлениям. Мобилизовала себе в помощь всех окружающих, ездила по различным организациям и предприятиям.
Очень энергичная. Горы свернёт.
– Женя, подпиши мне письмо. Поеду туда, всех там разбомблю.
– Не надо, Галина Николаевна. Остановитесь. На Вас там уже жаловались. На следующей неделе поедем туда вместе.
Мне становилось всё яснее, что время цифровой техники в наших тренажёрах пока ещё не пришло.

Вообще, удивительный человек эта Галина Николаевна. Открытая, доверчивая, полностью отдающая себя другим. Тоже жила в общежитии. Скребёт у меня на душе, что-то не отпускает, как вспомню. Иду с работы, подхожу ко входу в общежитие, висит огромный красивый плакат «Дружба?.. А может быть любовь?» И далее приглашение на вечер встречи, всех желающих, в “красном уголке” в 19 часов, песни, мороженое. Я прошёл мимо и забыл. Мои друзья рассказывали, что они пошли, организовала Щербакова, накупила мороженого, пришедшие всё слопали и сразу разошлись.
Жаль.

Полёт корабля “Восход”

Все необходимые работы по подготовке корабля к полёту были проведены.
9 октября 1964 года состоялось заседание Государственной комиссии, на которой генерал Каманин внёс предложение о назначении в состав экипажа «Восхода» командиром корабля подполковника В.М. Комарова, научным сотрудником – К.П. Феоктистова, врачом – Б.Б. Егорова; их дублёрами – Б.В. Волынова, Г.П. Катыса, А.В. Сорокина, В.Г. Лазарева (резерв). Госкомиссия единогласно утвердила основной состав экипажа и дублёров.
11 октября генерал Каманин вручил Комарову портрет Маркса, принадлежавший Ленину, фото Ленина с «Правдой» в руках и красный бант со знамени Парижской коммуны. Газета «Правда» и музей Ленина просили взять эти реликвии в космос и потом вернуть в музей.
Королёв в письме к жене писал перед стартом “Восхода”:
«Замечательный у нас народ, который может так беззаветно и так самоотверженно трудиться.
Пусть лёгким окажется путь!»
Последняя строчка – из любимой песни космонавтов “Перед дальней дорогой”, написанной в 1962 году композитором Матвеем Блантером и поэтами Владимиром Дыховичным и Морисом Слободским и исполненной в том же году первой Майей Кристалинской.

В понедельник 12 октября 1964 года был произведён запуск трёхместного пилотируемого корабля “Восход” с лётчиками-космонавтами В.М. Комаровым (командир корабля), К.П. Феоктистовым (учёный), Б.Б. Егоровым (врач).
В 10:30 по московскому времени ракета плавно оторвалась от старта и через 30 секунд, озарив космодром нестерпимо ярким пламенем, ушла в облака.
Отделение боковых разгонных блоков, сброс головного обтекателя, отделение второй ступени, отделение третьей ступени – блока “И” – от корабля, и корабль вышел на орбиту.
На командном пункте управления полётом “Восхода” во время старта присутствовал и С.Г. Даревский.
Хрущёв и Микоян, находившиеся на отдыхе в Пицунде, переговорили по радиотелефону с экипажем космического корабля. Хрущёв отчётливо играл отцовскую роль и выражал заботу по поводу благополучия своих сыновей: «Очень рад, Владимир Михайлович, что у вас на корабле всё в порядке и вы чувствуете себя хорошо. Желаю успехов».

В полёте несколько раз на разных витках Комаров проверял ручное управление ориентацией на Землю.
Полёт продолжался 24 часа. Спуск прошёл нормально.
«Посадка была мягкой, но шар перевернулся, и мы повисли на ремнях вверх ногами, – вспоминает Феоктистов. – Ближе к люку был Володя Комаров, он вылез первым, затем Борис и последним я».
Пилот самолёта Ил-14 службы поиска капитан Ю.П. Михайлов увидел объект на земле и около него трёх человек, махавших руками. Полёт благополучно завершился, программа полёта была выполнена.
«Никогда бы не поверил, что из “Востока” можно сделать “Восход” и слетать на нём троим космонавтам», – произнёс сияющий Королёв.
Вышел приказ о присвоении Комарову звания инженер-полковник, Егорову – капитан медицинской службы, а Феоктистову – капитан запаса.

С места посадки космонавтов привезли на вертолётах в Кустанай, а оттуда на самолёте Ил-18 (именно этот самолёт разбился через пять дней в Югославии) доставили на Байконур. На расширенном заседании Госкомиссии космонавты доложили о своём полёте.
Была прославленная “шестёрка” советских космонавтов, теперь стала “девятка”.

Среда 14 октября у нас в лаборатории была объявлена днём отдыха. Прекрасно помню, я шёл по аллее ко входу в парк Сокольники – и вдруг услышал по громкоговорителям объявление, что сняли Хрущёва. Лишь позднее я узнал, как Брежнев, Суслов и Косыгин проявили большую смелость и сумели перехитрить Хрущёва – одного из самых коварных людей современности.

19 октября состоялась торжественная встреча космонавтов на аэродроме Внуково. Комаров, Феоктистов и Егоров от самолёта к правительственной трибуне шли фронтом, остановились за полметра от микрофонов, перед встречавшим их новым вождём Брежневым со товарищи, и Комаров произнёс: «Докладываю Центральному Комитету Коммунистической партии Советского Союза, Президиуму Верховного Совета, Совету Министров СССР» и так далее. В тот же день в 14 часов состоялся митинг на Красной площади, а в 17:00 – правительственный приём в Кремле. В ходе торжеств стало известно о крушении нашего самолёта Ил-18 при заходе на посадку в аэропорту Белграда и гибели советской военной делегации (в том числе и маршала С.С. Бирюзова), летевшей на празднование 20-летия освобождения Белграда от немецких оккупантов.

4 ноября 1964 года в Москве вблизи у входа в ВДНХ был торжественно открыт монумент “Покорителям космоса”, состоящий из 107-метрового обелиска в виде оставляемого ракетой шлейфа и статуи основоположника космонавтики Циолковского. В создании монумента активное участие принимал С.П. Королёв, предложивший облицовку монумента отполированными титановыми пластинами и обеспечивший поставки этого дефицитного металла для строительства.

Смена вех
(Смена взглядов, принципов, приоритетов)

Молниеносное препровождение Хрущёва на заслуженный отдых 14 октября 1964 года даёт повод проанализировать политические итоги правления этого деятеля.
Главной конечной “заслугой” его жизни была, по моему мнению, гнусная и отвратительная десталинизация, начатая на XX съезде КПСС, продолженная на XXII съезде и приведшая в конце концов к краху величайшего государства мира. Очернил имя вождя, стал “ревизионистом” и рассорился с Китаем. (Я уважаю мнение каждого, и прошу уважать моё). Ну не нравится мне, что вынесли Сталина из Мавзолея в ночь с 31 октября на 1 ноября 1961 года.
Не согласен с переименованиями. Возражаю против произошедшего по Указу Президиума Верховного Совета РСФСР 10 ноября 1961 года переименования Сталинграда.
Не принимаю войну с памятниками. Это надо же было додуматься, под покровом ночи, в снежный буран, 20 ноября 1961 года сносить исполинский монумент Сталину в Сталинграде на канале Волго-Дон, открытый в 1952 году и имевший общую высоту 54 метра.

Далее я привожу собранные по пунктам, самые грубые, на мой взгляд, ошибки, прегрешения Хрущёва.
– Развал сельского хозяйства, превращение колхозов в совхозы, ликвидация машинно-тракторных станций, борьба с приусадебными участками, налоги на скот и плодовые деревья, ликвидация “неперспективных” сёл и деревень. Анекдотическое повсеместное внедрение “кукурузы”!
– Ломка районирования: введение системы двух обкомов партии промышленных и сельских, соответственно разделение советских, профсоюзных, комсомольских организаций; перекрещивание подчинённостей предприятий, ликвидация отраслевых министерств и создание региональных советов народного хозяйства (совнархозов).
– Сокращение армии, уничтожение авиационной и морской техники в интересах роста ракетных войск.
– Новочеркасский расстрел 2 июня 1962 года как прямое преступление. Но об этом мало кто тогда знал.
– Раздача российских земель направо-налево: в 1954 году отдал Крым и Севастополь Украине, в мае 1955 года Порт-Артур – Китаю, в январе 1956 года территорию советской военной базы Порккала-Удд – Финляндии, в 1956 году едва не отдал архипелаг Хабомаи и остров Шикотан Малой Курильской гряды – Японии.
– Массовая раздача званий Героя Советского Союза “зарубежным товарищам”:
23 мая 1963 года – Фиделю, 29 июня 1963 года – Ульбрихту, 3 апреля 1964 года – Яношу Кадару, 30 апреля 1964 года – Бен Белле, 13 мая 1964 года – Насеру и Амеру. “За что?” – спрашивали военные.
– Амнистия бандеровцам; 17 сентября 1955 года появился Указ Президиума Верховного Совета СССР “Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны в 1941-1945 годов”; бандеровцы вышли из тюрем и из лесов и немедленно захватили горкомы и обкомы на Украине; им даже запрета на карьеру не сделали: Леонид Кравчук в 1948 году четырнадцатилетним попался как связной бандеровцев, со временем стал президентом Украины. Да-а, мудрая Национальная политика. – Выбила все козыри из рук зарубежных националистов, всех наших врагов. Власть сама, мудро, заботливо, принялась выращивать национализм, а со временем и нацизм, в союзных республиках. Враги только раскрыли рты от удивления, и удалились обиженные – отпала в них надобность.
– Так называемая “оттепель”: Хрущёв выпустил на политическую арену врагов типа Солженицына, хотя давил всяких мелких “абстракционистов”.
Были некоторые положительные моменты у Хрущёва, например, с жилищным строительством; новые дома прозвали “хрущобами” – народ ведь вечно чем-то недоволен.
Однако, несмотря ни на что, новые власти с отставником обошлись мягко, пожурили за “волюнтаризм”, и оставили все причитавшиеся ему блага.

В дальнейшем хрущёвская политика продолжалась, десталинизация несколько смягчилась, но не отменялась, допущенные “ошибки” никто не собирался устранять.
В общем, произошла не смена власти, а просто смена вех

Для космоса не хватало денег. Хрущёвская жажда мирового лидерства и его жёсткое давление на промышленность закончились. Тихо-спокойно было решено не строить планировавшихся ранее космических кораблей типа “Восход” для стыковки кораблей в космосе, для совместного женского экипажа и для полёта с искусственной гравитацией. Говорили: ЦК зарезал корабли “Восход-3” и последующие, на которых так много желающих намеревались полетать. Для сохранения первенства в грандиозной космической гонке было решено выполнить один, но впечатляющий полёт корабля “Восход-2” – с выходом человека в открытое космическое пространство. И все силы затем направить на лунную программу и на новый большой корабль под названием “Союз”.

Тренажёр ТДК-3КВ в целом для тренировок экипажей корабля “Восход-2” был полностью готов. Была установлена система отображения информации СИС-4-3КД. Введена модель новой бортовой системы – наблюдения по специальному оптическому прибору за определёнными светящимися объектами на поверхности Земли. Прочие доработки аппаратуры были минимальны. Присутствие Кулагина в бригаде не требовалось.
Назначенные экипажи космонавтов немедленно приступили к регулярным, усердным тренировкам.

Корабль “Восход-2”

6 февраля 1965 года было проведено первое заседание Госкомиссии по ходу подготовки полёта “Восхода-2”, признали подготовку кораблей и носителей, в основном, законченной.
16 марта 1965 года состоялось специальное традиционное заседание Госкомиссии для утверждения состава экипажа “Восхода-2”. Генерал Каманин внёс предложение утвердить командиром корабля подполковника Беляева, а лётчиком-космонавтом, выходящим в космическое пространство, – майора Леонова. Запасной экипаж: майор Заикин и майор Хрунов.

18 марта 1965 года начался двухдневный полёт корабля “Восход-2”; космонавт Алексей Леонов вышел в космическое пространство, связанный с кораблём фалом удалился от корабля на расстояние до 5 м, провёл в открытом космосе 12 минут и благополучно вернулся в корабль.
На запуске корабля был и С.Г. Даревский.

19 марта произошёл отказ автоматической ориентации. Впервые космонавт Беляев выполнил ручную ориентацию для спуска корабля с орбиты. “Как учили на тренажёре”. Приземление корабля произошло в Пермской области в тайге в глубоком снегу. Эвакуация космонавтов происходила 21 марта вертолётом. Вечером того же дня космонавты прилетели на космодром Байконур; где и заслушали их доклад на заседании Госкомиссии.

23 марта 1965 года по установившейся традиции были торжественная встреча в Москве, митинг на Красной площади и правительственный приём в Кремле.
Удивительно образно, как настоящий художник, сказал в своей речи на трибуне мавзолея Алексей Архипович Леонов:
«Я хочу вам сказать, что картина космической бездны, которую я увидел, своей грандиозностью, необъятностью, яркостью красок и резкостью контрастов густой темноты с ослепительным сиянием звёзд просто поразила и очаровала меня. В довершение картины представьте себе – на этом фоне я вижу наш космический советский корабль, озарённый ярким светом солнечных лучей. Надо мной было чёрное небо и яркие немигающие звёзды. Солнце представилось мне как раскалённый огненный диск. Чувствовалась бескрайность и лёгкость, было светло и хорошо».

Стало одиннадцать знаменитых, первых советских космонавтов.
По сложившейся традиции Павел Беляев и Алексей Леонов через пару недель после полёта посетили наш коллектив лаборатории разработчиков системы индикации и тренажёра корабля “Восход-2”, поблагодарили нас за труд, рассказали о полёте, об успехах и неудачах, отметили отличную работу системы индикации и тренажёра и отсутствие претензий к нашей аппаратуре. Рассказали о выполненном впервые режиме ручной ориентации на Землю. Подтвердили, что всё происходило совершенно как на тренажёре: работа сигнализаторов на пульте, процесс управления движением корабля.

15 апреля 1965 года, в четверг, Алексей Архипович Леонов и Павел Иванович Беляев приезжали в ЛИИ, выступили в большом конференц-зале, благодарили трудовой коллектив и руководство института за отличную организацию и проведение тренировок по выходу космонавтов в открытый космос в условиях невесомости на самолёте Ту-104. Меня пригласили на эту встречу. Запомнилось, как Алексей Архипович, для пояснения последовательности операций выхода в космическое пространство и возвращения в корабль, рисовал мелом на доске фигурки космонавта и корабля. В заключение космонавты подарили Институту свои фотографии в скафандрах, с благодарственными надписями; на одной из фотографий было написано пожелание «счастливых взлётов и “мягких” посадок».
У меня в домашнем архиве хранятся копии фотографий с этими их автографами и фотографии рисунка мелом на доске.

8 июня 1965 года в полёте корабля “Джемини-4”, после неудачного эксперимента по сближению с третьей ступенью их ракеты-носителя, астронавт Эдвард Уайт, застраховавшись фалом, вышел в открытое космическое пространство, выполнил некие эксперименты по маневрированию и через 20 минут вернулся в корабль.
Американцы вновь оказались вторыми. Известно, что только первое место – выигрыш, а всё остальное – всегда проигрыш.

На тренажёре ТДК-3КВ военным понравилось моделирование бортовой системы наблюдения по специальному оптическому прибору за светящимися объектами на поверхности Земли. Меня попросили сделать специализированный тренажёр именно для этой задачи, и оперативно, прямо в зале корпуса “Д” смонтировали макет рабочего места оператора-космонавта, а также привезли и установили мощную аналоговую машину “Электрон”. Видимо, она уже стояла на каком-то предприятии отлаженной, готовой к работе. Мне не представляло большого труда освоить эту удобную вычислительную машину и перенести на неё мою готовую математическую модель. Добавил прибор оценки качества работы оператора. Занял меньше четверти всех блоков этой замечательной машины. В общем, за две недели настоящий специализированный тренажёр был готов. Незнакомые военные приходили, работали, благодарили.
И вдруг в один прекрасный день всё это устройство, с моими схемами и всей документацией, пока меня не было в ЦПК, было увезено в неизвестном направлении. Я ничего не говорил ни Даревскому, ни Кулагину, как и они мне. Знали ли они об этой работе, непонятно.

Нина

Эпизод. Сижу в телевизионной комнате общежития на первом этаже, субботний вечер, народу полно, смотрим “Голубой огонёк”. Подходит Нина, вызывает меня, мы что-то обсуждаем, и тут она тонко и деликатно замечает:
– Я тебя узнала по голому затылку. Не стригись больше так.
– Да-а? Я стригусь всегда здесь рядом под полубокс.
– Да. Стригись под скобку или под полечку. И вообще ходи на Пушкинскую.
Так она исподволь, постепенно воспитывала меня, что мне лучше носить, одевать, да и как себя вести, как говорить.

Продолжались занятия в аспирантуре.
Запомнились полиномы Чебышёва.
На занятиях мы с Ниной сидели рядом. Для всех это стало привычно.
С Ниной дружили. Устраивали свидания в Москве. Если я ехал из Звёздного городка, то встречались вечером на постоянном условленном месте – в наземном вестибюле станции метро “Проспект Маркса” (с 1990 года “Охотный ряд”), что в здании гостиницы “Москва”, на углу улицы Горького и проспекта Маркса. Это был просторный, тихий, вечно безлюдный вестибюль. Наше место было у огромного окна, выходившего на проспект Маркса. Чаще опаздывал я, каюсь. Шли в кафе “Мороженое” или ещё куда-нибудь.

Еженедельно, вместе ездили в библиотеку – Ленинку.
Раз как-то возвращались из библиотеки домой, в Жуковский, сели в электричку на Казанском вокзале. И надо же было такому случиться – на Электрозаводской в вагон вваливаются Слава Новицкий и Слава Шахов, вместе вдвоём. Народу в вагоне много, но не битком. Я вижу их, они видят меня, сидящего на скамье рядом с Ниной. Я заморгал глазами от удивления, неловко встал к ним навстречу, пытаясь как-то подтолкнуть их к двери. Но не тут-то было, они с нескрываемым любопытством, без зазрения совести заглядывали через плечо моё, чтобы получше рассмотреть мою спутницу. Нина спокойно посмотрела на эту сцену и равнодушно отвернулась к окну. Шахов в своём стиле, совершенно неумно прошептал: «Где ты её взял?» Для них невообразимо было видеть Никонова с девушкой. Я тоже хорош, не нашёлся ничего ответить, только пожал плечами.
На какой остановке они сошли, не заметил. Как они оказались в Москве, тем более было непонятно. Подозреваю, что они, работая в Ашхабаде, оформили себе совместную командировку в Москву.
Я, наконец опомнившись, сел на своё место в вагоне и с деланым спокойствием коротко объяснил Нине, что это мои одноклассники.
Это небольшое происшествие стало одной из самых часто повторяемых наших семейных легенд, в основном из-за того нелепейшего вопроса Шахова, обыгрываемого при желании самыми комичными способами.

В 1964 году Нина как аспирантка и активная общественница получила комнату в общежитии дом № 8, расположенном совсем рядом с нашим Филиальским корпусом. Помогать ей с переездом Нина меня не попросила. Но на новоселье пригласила. Через много лет Нина рассказывала, что при коллективном обсуждении вопроса о выделении ей этой привилегированной комнаты несколько “доброжелателей” из числа сотрудников требовали не давать ей комнату, «потому что, как все знают, она всё равно скоро выйдет замуж за Никонова». Но Нина считала выделение ей этой комнаты по закону делом принципа.
Мы с Ниной проводили много времени вместе. Фотографировали, проявляли и печатали фотографии по вечерам на пару в подвале общежития.
Нина – замечательный человек, необыкновенная личность. Сумела пригласить самого Никиту Хрущёва на выпускной вечер МГУ и чуть ли не станцевала с ним польку-бабочку, сама летала и испытывала в полётах на самолётах и вертолётах свои радио-антенны.

Я неоднократно приглашал Нину на совместные встречи коллектива нашей лаборатории Даревского с космонавтами и лётчиками-испытателями. Встречи эти происходили в неофициальной, дружеской обстановке, в модном тогда стиле “голубого огонька”, за столиками в кафе в клубе “Стрела”.
Приятно было видеть, как Нину все лётчики узнавали и приветствовали, так как она много летала с ними при лётных испытаниях разработанных ею самолётных антенн. Я сам лётчиков не знал, но фамилии некоторых были на слуху. То были легендарные Султан Амет-хан (Султан – имя, Амет-хан – фамилия), Юрий Гарнаев, Георгий Шиянов. Космонавты бывали, всегда кто-нибудь из легендарной шестёрки, мне все известные.
Мы с Ниной начали посещать новый плавательный бассейн “Москва”, открытый для посетителей 16 июля 1960 года. Нина научила меня, “туркмена”, держаться на воде и даже плавать, причём стилем, который можно было бы назвать стилем “брасс – самодеятельный”.

В конце концов она раньше меня защитила свою кандидатскую диссертацию.

ЖСК
(жилищно-строительный кооператив)

Пожалуй, с первых дней моей работы то и дело между людьми обсуждался вопрос о жилищно-строительном кооперативе – что это такое, совсем новое и непривычное, хорошо, но очень дорого и так далее. Правительственное постановление о жилищно-строительном кооперативах (ЖСК) было принято ещё в 1957 году.
И вот в 1962 году в Жуковском было объявлено о наборе желающих в ЖСК “Стрела-1”: «Вносите первый взнос, и через полгода у вас будет квартира». Фантазия! Сказка! Я на всякий случай позвонил домой родителям в Ашхабад посоветоваться, и они в один голос заявили, в том смысле, что давай вступай немедленно; у нас в Ашхабаде многие уже так строят себе квартиры, а нам-то здесь на что; деньги есть, пришлём, накопили. Я вдохновлённый немедля побежал по объявлению в инициативную группу и записался.
Председателем инициативной группы, а потом и правления ЖСК был выбран главврач нашей спецполиклиники ЛИИ, очень приятный и солидный мужчина, я его немного знал, но сейчас имени его не вспомню.
Было известно расположение будущего пятиэтажного четырёхподъездного типового панельного дома – вдоль лесной дороги недалеко от рынка, Детского мира и парка.
Желающих вступать в кооператив тогда было мало, все надеялись на получение бесплатного государственного жилья. Поэтому при записи спрашивали предпочтения у кандидатов в члены ЖСК. Денег родители прислали мне достаточно, и я с расчётом на будущую большую семью выразил желание: трёхкомнатную квартиру на втором этаже с окнами на южную сторону, то есть с видом на лес.
Состоялось обсуждение кандидатур в члены ЖСК, которое происходило в кабинете главврача спецполиклиники. Вызвали меня, стали спокойно и терпеливо объяснять мне: трёхкомнатную квартиру на одного – родители ещё не приехали – не можем дать, предлагаем двухкомнатную с хорошей планировкой на втором этаже с видом во двор, очень спокойный, без шума машин. Никто мне не посоветовал, да и никто не знал перспектив жилищного строительства. Я категорически отказался от двухкомнатной, в надежде, что скоро будут строить следующий кооператив. Меня исключили из списка кандидатов.
Довольно быстро построили этот кооперативный дом, я ходил рядом или проезжал мимо – видимо, жалел, что не согласился на две комнаты. Лес. Близко к работе и недалеко до центра города.

В 1965 году я с помощью родителей (на деньги родителей) построил квартиру в жилищно-строительном кооперативе “Стрела-2” по улице Дугина, дом 29 квартира 7, второй этаж. Это был пятиэтажный четырёхподъездный типовой панельный дом в новом микрорайоне под названием Колонец, тогда на окраине города Жуковского, довольно далеко до места работы.
Выдан ордер от 31 января 1964 года, двухкомнатная квартира на одного человека, общая площадь 45,94 кв.м, жилая площадь 32,77 кв. м, стоимость 4598 рублей, первоначальный взнос 1390 рублей.

А как я лакировал пол! Купил несколько банок древесно-смоляного лака. Он сохнет ровно неделю. Я ездил из общежития на свою новую квартиру, в какой-то день после работы, покрывал пол лаком и уезжал домой. И так аж четыре раза. Никто меня не торопил. И соседей тоже не видел. Было лето. Лак имел сильный запах, который за неделю проветривался-улетучивался. Я приезжал вечером. Заходящее солнце светило прямо в огромные окна. Пол сверкал, как в Эрмитаже. Я наслаждался чудесным широким видом на зелёные пойменные луга, долину речки Быковки (Пехорки), на усадьбу Дашковых и старинную псевдоготическую церковь (в селе Быково), на далёкий арочный мост через Москва-реку и холмы на горизонте (деревня Чулково).
Пригласил Нину посмотреть квартиру. Она, одна, пришла после работы, с трудом добиралась через канавы и кучи строительного мусора, но квартира ей, кажется, понравилась.
Переселялся я с одним чемоданом и стопкой книг. Мне от общежития выделили безвозмездно обеденный стол, стул и кровать, с транспортом помогли друзья.
В одной из квартир в нашем доме, в другом подъезде на первом этаже поселилась одинокая женщина, моя сотрудница, Щербакова Галина Николаевна. Других моих сотрудников в нашем доме не было.
В четвёртом подъезде на третьем этаже поселился Андрей Чайкин с семьёй – женой Элеонорой и сыном Серёжей.

Перевёз из Ашхабада родителей. Да, именно в том же, 1965 году, осенью, приехала мама, налегке, с одним чемоданом. Семейная легенда гласит, что я писал родителям: приезжайте, а то я по недосмотру спалю квартиру. Сомневаюсь, что я мог такое написать.
Примерно через год, закончив все свои дела, продав задёшево наш дом-времянку и оформив все необходимые документы, с большим багажом, в том числе, с пианино, прибыл в Жуковский и папа.

Но – начались – мучения – с транспортом. До работы далеко. Не дойдёшь. Утром огромные очереди в автобус. Власти организовали площадку, на которой скапливались сотни и тысячи работников предприятий и куда подходили один за другим автобусы-экспрессы. Народ штурмовал двери автобусов, битком набивался внутрь салона. Приезжали на работу выжатые как мочалки. “Дайте обсохнуть”.

События: политика и культура

Международная обстановка накалялась.
Я одобрительно отнёсся к возведению в августе 1961 года Берлинской стены – между Восточным и Западным Берлином – “чтобы не бегали”.
В октябре 1961 года прошёл XXII съезд КПСС. Все оживлённо, дотошно, “с карандашом в руках”, обсуждали экономическое обоснование выдвинутого съездом лозунга, что к 1980 году советский народ будет жить при коммунизме и что с 1965 года будут отменены все налоги.

30 октября 1961 года на ядерном полигоне архипелага Новая Земля была взорвана самая мощная в истории человечества водородная 58-мегатонная “Царь-бомба”, также известная как “Кузькина мать” – по словам Первого секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущёва, сказанным им в адрес США годом ранее с трибуны 15-й Ассамблеи ООН. Огненный шар взрыва достиг радиуса примерно 4,6 километра. В результате взрыва возникла сейсмическая волна, которая три раза обогнула планету Земля. Звуковая волна от взрыва достигла острова Диксон, находящегося в 800 километрах от Новой Земли. Ядерный гриб от бомбы поднялся на 65 километров вверх, его диаметр составил 95 километров. Бомба могла полностью стереть с земли мегаполис размером с Нью-Йорк или уничтожить крупную промышленную агломерацию. В течение двух последующих лет бешеной гонки вооружений ядерный паритет с США был достигнут, двум сверхдержавам пришлось-таки сесть за стол переговоров, и в 1963 году был подписан “Договор о запрещении испытаний на земле, в воздухе и под водой”.

Осенью 1962 года Китай напал на Индию. Разгромив пару индийских дивизий, китайцы захватили нужное им пустынное плато и объявили перемирие.

28 мая 1964 года умер премьер-министр Индии Джавахарлал Неру, умный государственный деятель и обаятельный человек.

15 апреля 1964 года Хрущёву исполнилось 70 лет; получил звание Героя Советского Союза.

8 июня 1964 года Валентина Терешкова родила девочку – Леночку. В польских журналах её называли Алёнка. С 1965 года в СССР стали выпускать шоколад “Алёнка”, названный в честь дочери Терешковой.

2 августа 1964 года произошёл “инцидент в Тонкинском заливе” у берегов Вьетнама: боевые действия северовьетнамских торпедных катеров и американского эсминца.
2 марта 1965 года США начали массированные бомбардировки Северного Вьетнама, развязали Вьетнамскую войну.

С 15 августа по 26 сентября 1961 года в Москве проходила первая французская выставка. Конечно, я там побывал. Обошёл два раза всю выставку и единственное, что там заинтересовало, это павильон французских духов, несколько раз возвращался туда – тянуло как пчелу на цветок. Меня, похоже, заприметили две красивых француженки, которые сначала предлагали мне пробники духов (“парфюм!”), а потом стали брызгать духами на меня, смеяться и баловаться. А я говорил: анкор (то есть “ещё”).
Выставку посетило около 1,8 миллиона человек.

7 мая 1962 года Горьковская ГЭС была принята в промышленную эксплуатацию и её строительство было официально завершено.
С 1961 по 1967 год последовательно вводились в эксплуатацию агрегаты Братской ГЭС – крупнейшей в мире.
В 1961 году начато строительство Красноярской ГЭС (принята в промышленную эксплуатацию в 1972 году).

В 1955 году на берегах Братского и Усть-Илимского водохранилищ, образованных на реке Ангаре, в связи со строительством Братской ГЭС, возник город Братск.
В 1962 году, к приезду Фиделя Кастро в город Братск, была написана композитором Александрой Пахмутовой на слова Николая Добронравова и Сергея Гребенникова популярная советская песня о Кубинской революции “Куба – любовь моя”.

Я как-то заметил, что с 1965 года исчез с политической арены кубинский революционер Эрнесто Че Гевара, и было неясно что с ним. Позже прояснилось, что он готовил революции в Африке и Латинской Америке. Погиб в партизанской войне в Боливии в 1967 году.

В 1964-1965 годах мы читали сообщения о борьбе американских негров за свои права, но это как-то не воспринималось.

9 сентября 1966 года Постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР учреждена ежегодная Государственная премия, вручаемая в годовщину Октябрьской революции за выдающиеся творческие достижения в области науки и техники, литературы и искусства.

В 1956 году появился запрещённый в СССР танец буги-вуги;
в 1956 году после Олимпиады в Мельбурне и в 1957 году после Международного фестиваля молодёжи в Москве появился рок-н-ролл (сначала говорили с непривычки “рок-энд-ролл”);
в 1964 году после ухода Хрущёва стали танцевать твист;
затем пошла лавина разных танцев.

Фильмы

В 1961 году из всех фильмов больше всего понравился “Человек-амфибия”. Запомнились вышедшие в эти годы фильмы “Гусарская баллада”, “Три плюс два”, “Я шагаю по Москве”, но особенно Анатолий Папанов в роли генерала Серпилина в фильме “Живые и мёртвые”.
Мюзикл “Моя прекрасная леди”, экранизированный в 1964 году, в этом же году получил 8 премий “Оскар” как лучший фильм.
Очень люблю этот фильм, с Одри Хепбёрн.
С интересом посмотрел фильм-оперу “Аида” (США,1953 года; в прокате в СССР с 1962 года) с Софи Лорен в главной роли.

Посмотрел наши фильмы:

“Мёртвые души” (1960),
“А если это любовь?” (1961) с Жанной Прохоренко,
“Алые паруса” (1961) с Анастасией Вертинской и Василием Лановым,
“Битва в пути” (1961) с Михаилом Ульяновым и Натальей Фатеевой,
“Вечера на хуторе близ Диканьки” (1961) с Людмилой Хитяевой и Сергеем Мартинсоном,
“Две жизни” (1961) с Николаем Рыбниковым, Вячеславом Тихоновым и др.,
“Девчата” (1961) с Надеждой Румянцевой и Николаем Рыбниковым,
“Девять дней одного года” (1961) с Алексеем Баталовым, Иннокентием Смоктуновским и Татьяной Лавровой,
“Евдокия” (1961) с Людмилой Хитяевой,
“Карьера Димы Горина” (1961) с Александром Демьяненко,
“Когда деревья были большими” (1961) с Инна Гулая и Юрием Никулиным,
“Пёс Барбос и необычный кросс” (1961) и “Самогонщики” (1961) со знаменитой троицей: Вицин, Моргунов, Никулин,
“Полосатый рейс” (1961) с Маргаритой Назаровой,
“Укрощение строптивой” (1961) с Людмилой Касаткиной,
“Человек-амфибия” (1961) с Владимир Кореневым, Анастасией Вертинской и Михаил Козаковым,
“Человек идёт за солнцем” (1961) – первое “поэтическое кино”,
“Человек ниоткуда” (1961) с Сергеем Юрским,
“Чистое небо” (1961) с Ниной Дробышевой и Евгением Урбанским,
“Гусарская баллада” (1962),
“Деловые люди” (1962),
“Дикая собака Динго” (1962),
“Иваново детство” (1962),
“Коллеги” (1962),
“Люди и звери” (1962),
“Мой младший брат” (1962),
“На семи ветрах” (1962),
“После свадьбы” (1962),
“Путь к причалу” (1962),
“Семь нянек” (1962),
“Третий тайм” (1962),
“Увольнение на берег” (1962).
“Каин XVIII” (1963) с Эрастом Гариным,
“Коллеги” (1963) с Василием Ливановым, Василием Лановым, Олегом Анофриевым,
“Королева бензоколонки” (1963) с Надеждой Румянцевой,
“Крепостная актриса” (1963) с Евгением Леоновым,
“Оптимистическая трагедия” (1963) с Маргаритой Володиной и Вячеславом Тихоновым,
“Приходите завтра” (1963) с Екатериной Савиновой,
“Родная кровь” (1963) с Вией Артмане,
“Тишина” (1963) с Ларисой Лужиной,
“Три плюс два” (1963) с Андреем Мироновым и Натальей Фатеевой,
“Я шагаю по Москве” (1963) с Никитой Михалковым.
“Гамлет” (1964) с Иннокентием Смоктуновским,
“Государственный преступник” (1964),
“Гранатовый браслет” (1964),
“Дайте жалобную книгу” (1964) с Анатолием Папановым,
“Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён” (1964) с Евгением Евстигнеевым,
“До свидания, мальчики!” (1964),
“Донская повесть” (1964) с Евгением Леоновым,
“Жаворонок” (1964),
“Женитьба Бальзаминова” (1964) с Нонной Мордюковой,
“Живёт такой парень” (1964) с Леонидом Куравлёвым,
“Живые и мёртвые” (1964) с Кириллом Лавровым и Анатолием Папановым,
“Жили-были старик со старухой” (1964),
“Застава Ильича” (1964),
“Ко мне, Мухтар!” (1964) с Юрием Никулиным,
“Обыкновенное чудо” (1964),
“Председатель” (1964) с Михаилом Ульяновым.
“Гиперболоид инженера Гарина” (1965) с Евгением Евстигнеевым,
“Тридцать три”, (1965) с Евгением Леоновым.
В восторге от мультипликационного фильма “Каникулы Бонифация” (1965), где бабушка быстро-быстро вяжет свитерок для своего внучка-львёнка Бонифация.

Посмотрел зарубежные фильмы:

“Великий Карузо” (США, 1950; в прокате в СССР с 25 апреля 1960 года);
“Всё о Еве” (США, 1950; в СССР с 10 октября 1960 года);
“Мистер Питкин в тылу врага” (Великобритания, 1958; в СССР с 27 сентября 1960 года);
“Ночи Кабирии” (Италия, 1957; в СССР с 1960 года);
“Седьмое путешествие Синдбада” (США, 1958; в СССР с 1960 года);
“Человек с тысячью лиц” (США, 1957; в СССР с 1960 года);
“Граф Монте-Кристо” (Франция-Италия, 1954; в СССР с 1961 года);
“Не пойман – не вор” (Франция, 1958; в СССР с 1961 года);
“Старик и море” США, 1958; в СССР с 1961 года);
“Великолепная семёрка” (США, 1960; в СССР с 1962 года);
“Три мушкетёра” (Франция-Италия, 1961; в СССР с 1963 года);
“Развод по-итальянски” (Италия, 1961; в СССР с 1964 года);
“Это безумный, безумный, безумный, безумный мир” (США, 1963; в СССР с 1966 года).

Не посмотрел, из тех, что прошли в прокате:

“Оклахома!” (США, 1955; в СССР с 1961 года);
“Парижские тайны” (Франция-Италия, 1962; в СССР с 1964 года);
“Железная маска” (Франция-Италия, 1962; в СССР с 1964 года).

Книги

В 1962 году прочитал в журнале “Новый мир” в номерах 3, 4, 5 роман Юрия Бондарева “Тишина”, позже в номерах 4, 5 “Нового мира” за 1964 год – продолжение романа под названием “Двое”; описание войны, описание похорон Сталина оставили ужасное впечатление.
По роману “Тишина” в 1963 году вышел одноимённый двухсерийный фильм режиссёра Владимира Басова; я посмотрел этот фильм гораздо позже; к фильму была написана песня “На безымянной высоте”, часто исполняемая.

Дальше – больше. 18 ноября 1962 года вышел номер 11 журнала “Новый мир” с повестью “Один день Ивана Денисовича” неизвестного писателя Александра Солженицына. Мы в общежитии читали нарасхват, обсасывали лагерный лексикон, запомнилось “Маслице-фуяслице”.

Открыли шлюзы, наводнили магазины книжной продукцией. Есенин, Блок.

Ворон канул на сосну,
Тронул сонную струну.

Только знакомых девушек поражать воображение.

Читали в отделе только что вышедшую книгу: Денисов В.Г. “Космонавт летает… на Земле”, 1964 г. Непрофессионально.

Кулагин организовал общественную техническую библиотеку для отдела. Сначала это была одна полка с книгами. По мере накопления получился занятым целый шкаф. Там стояли научно-технические книги, журналы “Радио”, справочники по электрорадиоизделиям (ЭРИ). Обычно Кулагин покупал книги-журналы сам на свои деньги или на деньги из так называемого “общественного фонда” отдела. А этот “общественный фонд” формировался из специального фонда начальника лаборатории или из каких-то “остатков” премий; в общем, “тёмное дело”, никто особо не вникал. Иногда из этого “общественного фонда” накрывали на стол в отделе или дарили какие-то специальные подарки.

3.5. Вперёд, к “Союзу”
В ОКБ-1. Владычин. Беда. Лаборатория. Сборная глава. – То-сё, 5-10.
Мой психологический портрет

Начались работы по созданию комплексного тренажёра корабля “Союз”.

В ОКБ-1

Человечество веками лелеяло прекрасную мечту – полететь в космос, и прежде всего на Луну.
Американский конструктор ракетно-космической техники, один из основоположников современного ракетостроения Вернер фон Браун (1912-1977) был с детства “очарован”, как он говорил, идеей космических полётов.
25 мая 1961 года президент Джон Кеннеди в упомянутом выше обращении к Конгрессу заявил: «Я верю, что американский народ должен взять на себя обязательство по достижению цели – до конца этого десятилетия высадить человека на Луну и благополучно вернуть его на Землю».
(I believe that this nation should commit itself to achieving the goal, before this decade is out, of landing a man on the moon and returning him safely to the earth).
В результате этого заявления, в дополнение к действовавшим космическим программам “Меркурий” и “Джемини”, появилась американская лунная программа “Аполлон”.
Удивительно, как довольно точно президент предсказал время первого шага астронавта Армстронга по лунной поверхности. Ведь для этого на Земле пришлось повозиться с проблемной ракетой-носителем “Сатурн-5” и решить множество других задач.
22 ноября 1963 года пришла шокирующая новость – в Далласе, штат Техас, застрелили президента Кеннеди. Его преемник Линдон Джонсон продолжил космическую, лунную гонку.
В июне 1964 года в своём интервью о сроках и возможностях полёта на Луну Вернер фон Браун подтвердил уверенность в том, что до 1970 года американцы побывают на Луне и вернутся на Землю.

В России извечно жила идея Вознесения и обретения бессмертия, идея стремления в бесконечность мира, во вселенную, в космос.
Глухой школьный учитель Константин Циолковский (1857-1935) из российской глубинки предложил точный способ полёта на Луну.
Сергей Королёв (1907-1966) с детства увлёкся авиационной и ракетной техникой, встретился с Циолковским, отсидел в лагере, на приисках, в 1950-е годы строил военные ракеты и при этом вынашивал идеи запуска человека на Луну. А проводимые по указаниям Хрущёва работы по спутнику Земли и помпезные орбитальные пилотируемые полёты расценивал как отвлечение от главной задачи – лунной экспедиции.
3 декабря 1963 года вышло Постановление ЦК КПСС о создании космического комплекса “Союз” в составе ракеты-носителя 11А511 и корабля с индексом 7К, впоследствии получившего название тоже “Союз”. Первые испытательные полёты кораблей 7К должны были начаться уже в 1964 году, а всего комплекса “Союз” – в 1965-1966 годах. В дальнейшем комплекс “Союз” предполагалось использовать для полётов к Луне и планетам, предусматривались научные и военные варианты кораблей.

В свете вышесказанного можно утверждать, что на предприятии ОКБ-1 С.П. Королёва поисковые работы по лунной программе и соответственно по специфической операции сближения космических аппаратов на орбите начались в 1961 году, сразу же после полёта Гагарина.
А на нашем предприятии, конкретно в лаборатории Даревского, работы по сближению космических аппаратов на орбите, применительно к тренажёрам, были начаты в памятный для меня день 25 июня 1963 года, именно с поездки Кулагина и моей в ОКБ-1. Даревский заранее договорился с руководством ОКБ-1, мы сделали небольшое несекретное письмо “в связи с производственной необходимостью”. И полетели. На крыльях. В сказку, мечту, легенду. Доехали на электричке до платформы Подлипки. Кулагин бывал там раньше пару раз по делам корабля “Восход”.

Мне объяснили, что предприятие ОКБ-1, иначе называемое “фирмой Королёва”, располагалось на двух территориях города Калининграда (с 1996 года – город Королёв); на правой стороне от железной дороги, если ехать из Москвы, находилось производство ракет-носителей, а на левой стороне, или на “второй территории”, располагалось производство космических кораблей. Мы обычно ездили и общались со специалистами на второй территории.

Дошли до бюро пропусков. Оформили пропуска. Прошли проходную, вошли на территорию. Меня наполняли сильные чувства, я всё время незаметно прижимался к Эмилю. Огляделся: слева маленькая, невзрачная доска почёта, вперёд ведёт дорожка, справа широкая въездная дорога, вдали серые производственные корпуса. Миновали какое-то здание, на стене которого под крышей выложен год, не помню, предположим “1932”. Прошли немного – и увидели, посреди территории, большой яблоневый сад!
Асфальтированная дорожка через сад вела к научному корпусу – как раз куда мы и шли.

Я увидел, узнал удивительных людей – разработчиков космических кораблей, основоположников отечественной космонавтики, выдающихся учёных, крупных специалистов и простых инженеров.
Прежде всего мы познакомились с руководством. Мы зашли к Борису Евсеевичу Чертоку, заместителю Главного конструктора по системам управления. Поговорили, он направил нас к Борису Викторовичу Раушенбаху, руководителю Отдела № 27 по проектированию систем ориентации и управления космическими аппаратами.
Далее зашли к Легостаеву Виктору Павловичу. От него направились в большое помещение, где сидело человек 20-30 специалистов. Соблюдалась строгая субординация.
Подошли к Бранцу Владимиру Николаевичу, который без разговоров отправил нас, наконец, к Шмыглевскому Игорю Петровичу. Удивительно розовощёкий, это был очень толковый человек, интеллигентный, исключительно внимательный к собеседнику, с небольшим наклоном вперёд и постоянным визуальным контактом. Несмотря на крайнюю занятость производственными делами, он внимательно нас выслушал, ответил очень интересно и доходчиво на все интересующие нас вопросы. Затем он подозвал несколько своих сотрудников которые показали нам имеющуюся техническую, конструкторскую и схемную документацию по кораблю “Союз”. Я разбирался в том, что касалось динамики движения корабля, Кулагин – во всём остальном. Мы поняли и запросили, что именно и конкретно желательно направить в адрес нашего предприятия – для дальнейшего использования нашими разработчиками тренажёра в нашей работе.

За один день нам удалось внимательно и подробно изучить состав и функционирование корабля “Союз”.
Не претендуя на исчерпывающую точность и полноту изложения технической фактуры в настоящем тексте Воспоминаний, попытаюсь описать здесь этот новый, интереснейший корабль.
Стало понятно, что корабль “Союз” создавался для решения целевой задачи облёта и исследования Луны и состоял из трёх отсеков: спускаемого аппарата (СА), бытового отсека (БО) и приборно-агрегатного отсека (ПАО); обитаемыми отсеками являлись первые два.

Бытовой отсек был предназначен для отдыха космонавтов, занятий физкультурой. Здесь же они, в основном, проводили научные эксперименты при автономных полётах корабля, готовились к переходу в другой космический корабль или станцию после стыковки.

В спускаемом аппарате были установлены:
- два либо три кресла космонавтов – в зависимости от поставленных задач полёта;
- система отображения информации (СОИ) “Сириус”;
- ручка управления ориентацией (РУО) – правая;
- ручка управления движением (РУД) для координатных перемещений корабля во время причаливания – левая;
- вместо ориентатора “Взор” – перископический прибор под названием визир специальный космонавта ВСК-3,
и прочее, не буду всё перечислять.

Система отображения информации (СОИ) “Сириус”, иногда называемая как “пульт космонавтов”, или “пульт управления кораблём”, была разработана в нашей лаборатории С.Г. Даревского.
Особое место на пульте космонавтов занимал прибор “Глобус” – индикатор навигационный космический (ИНК). В упрощенном виде он применялся на космическом корабле “Восток” и “Восход”. В настоящем же виде он был модернизирован и позволял космонавтам в любое время знать местоположение корабля по земному глобусу (над какой местностью он пролетает в данный момент) и время, оставшееся до входа на неосвещённую сторону Земли (до входа в тень Земли) и до выхода из тени. Кроме того, с помощью этого прибора космонавт мог определить, в каком месте корабль приземлится, если именно сейчас, в данную секунду включить тормозной двигатель при правильно сориентированном положении корабля и при правильном времени работы двигателя.
Также следует отметить наличие на пульте космонавтов такого прибора, как комбинированный электронный индикатор (КЭИ) на основе электронно-лучевой трубки, а попросту минителевизор. На нём можно было контролировать около двух десятков параметров бортовых систем, и одновременно видеть телевизионное изображение космического объекта, с которым предстоит стыковаться. Имелась возможность включить на экран и другие камеры по выбору космонавта и наблюдать обстановку в бытовом отсеке или вообще вне корабля.

В корабле использовались бортовые системы: телевизионная “Кречет”, система ориентации и управления движением (СОУД), сближающе-корректирующая двигательная установка (СКДУ), тормозная двигательная установка (ТДУ) и другие. Специально для обеспечения сближения космических кораблей была создана бортовая радиотехническая система взаимных измерений параметров относительного движения двух космических летательных аппаратов – система “Игла” разработки НИИ точных приборов (НИИТП, директор Армен Сергеевич Мнацаканян).
Для выполнения стыковки на корабли ус­танавливались стыковочные агрегаты двух видов: активный (“штырь”) на ведущий корабль и пассивный (“ко­нус”) на объект-цель. Агрегаты обеспечивали жёсткое механическое стягивание и соединение электри­ческих разъёмов кораблей.

В отечественной космонавтике все бортовые системы, в том числе и системы управления движением кораблей и станций, до конца 70-х годов строились на аналоговых, релейных, импульсных приборах, то-есть без применения цифровой вычислительной техники.

Я ещё несколько раз посещал фирму Королёва. Со временем ближе познакомился с замечательными специалистами (даю по списку):
Вольцифер Геннадий Анатольевич,
Воробьёв Владимир Петрович,
Лобода Юрий Александрович,
Павлов Дмитрий Владимирович,
Раздеришин Павел Иванович,
Соловьёв Юрий Александрович,
Цесарев Игорь Александрович.
Ответственным за взаимодействие с нашим предприятием был оперативно назначен толковый, интеллигентного вида, старший инженер Иннелаур Виктор Томасович. Через него мы получали необходимую для разработки тренажёра информацию, контактировали с нужными специалистами ОКБ-1.

Владычин

В один из моих визитов к начальнику аспирантуры Клячко Михаилу Давыдовичу, там в канцелярии ко мне подошёл незнакомый человек. Представился: инженер ЛИИ Утенин Александр Егорович. Пригласил на разговор в 7-й комплекс ЛИИ. Проводил меня.
Кабинет Владычина Геннадия Павловича. В кабинете ещё один стол, за которым сидел-работал известный учёный Ведров Всеволод Симонович. Позвали в кабинет также начальника лаборатории Кондратова Анатолия Алексеевича – и, о чудо! – легендарного лётчика, учёного и писателя Галлая Марка Лазаревича. Только ради одного этого можно было прийти сюда. Как я жалел, что в своё время мне не удалось встретиться с Галлаем, когда он работал совместно с Кулагиным на нашем тренажёре, а я ещё учился в институте.

Все четверо с горящими глазами, перебивая друг друга, стали рассказывать мне, что они затеяли, нелегально, инициативную работу по исследованию причаливания и стыковки космических аппаратов. Особенность задачи состояла в том, что космонавт находится в одном из кораблей и управляет движением своего корабля и одновременно управляет, по радиоканалу, движением другого корабля, который считается необитаемым или в котором космонавт является недееспособным. Точнее говоря, космонавт должен был левой рукой с помощью трёхстепенной ручки управлять вращением чужого корабля, а правой рукой, с помощью другой трёхстепенной ручки, управлять вращением своего корабля и при этом определёнными манипуляциями влиять на относительное линейное движение обоих кораблей. Позже я узнал, что этот оригинальный закон управления, собственно и ставший изюминой всей работы, был предложен самим Марком Лазаревичем.

Я быстро схватил суть задачи, а главное, сложность, даже, пожалуй, удивительную экзотичность принятых законов управления; внутренне усомнился в возможности такой ситуации в реалиях нашей жизни, но внешне признал допустимость такой постановки задачи.
Тогда все четверо – Владычин, Галлай, Кондратов и Утенин – повели меня на свой моделирующий стенд, где всё уже было готово: макет кабины корабля, иллюминатор, в который был вставлен обычный осциллоскоп, воспроизводящий изображение наблюдаемого корабля, в ночных условиях, то есть некие габаритные и прицельные огни пассивного корабля, кресло, две ручки управления и вычислительная машина. Научный и технический уровень их моделирующего стенда, несомненно, заслуживал самой высокой оценки.
Насчёт математической модели не мог ничего сказать, так как Утенин сразу заявил, что уравнения движения мне не покажет. Спасибо и на этом.
Как бы в заключение, они сообщили, что слышали (!) о моей работе по созданию тренажёра для космонавтов, посему пригласили меня к участию в их исследованиях. И наконец, обнажилась первопричина, подоплёка нашей встречи: они попросили передать им некоторые технические характеристики изделий фирмы Королёва. Я знал о секретности этих данных и, соблюдая режимную дисциплину, сообщил им только разумные пределы, интервалы значений технических параметров. Это оказалось даже более интересным, так как они могли попутно определить наиболее оптимальные значения этих параметров.

Я много времени отдавал этим исследованиям, конечно, без ущерба для своей основной деятельности. Иногда удавалось помогать им советами.
Участвовал я в модельных экспериментах как оператор. Операторов, лётчиков и инженеров, было много. Но, что примечательно, ответственный за статистическую обработку экспериментов Александр Утенин отбраковывал мои результаты как самые худшие, а результаты Марка Лазаревича – как самые превосходные, и мы оба выражали своё недовольство этой несправедливостью.

А во время технических перерывов между экспериментами мы с Марком Лазаревичем уединялись в какое-нибудь пустое помещение, и я с огромным интересом слушал его яркие, нескончаемые рассказы о жизни, о полётах, о войне. Как говорится – ничего не тая, он рассказывал о том, как был сбит и попал к партизанам. Но больше всего он рассказывал, полушёпотом, большую тайну о дне 12 апреля 1961 года, о “технической позиции” (как тогда называли космодром), где он побывал, о встречах с Гагариным и с Главным конструктором, не называя его имени. О том, как он получил автограф Гагарина буквально в день исторического полёта специально для своего сына Юрия, кстати, моего, 1938-го года рождения.
Признаюсь, это были незабываемые минуты общения с великим человеком, гением. А Марк Лазаревич однажды прочувствованно произнёс: «Женя, Вы такой благодарный слушатель. (Он мне на “Вы”). Спасибо Вам. Я ведь на Вас свои книжки обкатываю». Это дорогого стоит.
Я, ничего не тая, самым обстоятельным, подробным образом отвечал на его вопросы о действующем тренажёре корабля “Восход” и о разрабатываемом нами тренажёре корабля “Союз”, об аппаратном, математическом и методическом обеспечении подготовки космонавтов, о текущих делах и перспективных планах. Марк Лазаревич внимательно слушал, с радостью и гордостью отмечал, что реализуются, продолжают жить все его идеи, заложенные, именно им, когда-то, в самом первом тренажёре для гагаринского полёта.
Единственное о чём жалею: в то время у меня дома была книжица Галлая «Через невидимые барьеры», но взять автограф у автора – не хватило соображения.

Проблема пришла, откуда не ждали. Через какое-то время о моей совместной с ЛИИ работе, удивительным образом, стало известно моему руководству. Мне было категорически рекомендовано прекратить всякие контакты с группой Владычина-Галлая.
С результатами этих инициативных исследований по управлению сближением также получилось, к сожалению, не всё удачно. Коллектив Геннадия Павловича Владычина написал серьёзный отчёт по результатам исследований и направил его в адрес фирмы Королёва. Там этот документ долго “мурыжили”, а потом дали отрицательный отзыв, сославшись, как я и предполагал, на нереальность принятых условий космического полёта. Более того, пошла жалоба в вышестоящие инстанции, что ЛИИ отвлекается от своих дел, занимается несвойственной ему космической тематикой. Чем всё кончилось, не знаю.

Время от времени я мысленно возвращался к эксперименту группы Владычина-Галлая. И вот что я придумал. По существу предложенного закона управления.
Допустим, нам надо следить за предметом на проходящем мимо поезде. Для этого мы поворачиваем что? – голову. То есть: поезд движется – мы поворачиваем голову. При этом мы совершаем вращательное движение головой. Поезд движется равномерно, а мы поворачиваем за ним голову всё быстрее. Поезд и предмет удаляются. И мы понимаем: чтобы следить за предметом, надо уже не поворачиваться – лучше самим двигаться вослед. Значит, с какого-то момента мы добавляем себе поступательное движение. Когда, в какой момент к вращательному движению добавлять поступательное и на сколько – это уже относится к области конкретных параметров закона управления. В целом же этот закон, или способ управления путём совмещения вращательного и поступательного движений я бы назвал просто и кратко: «способ сближения Галлая». Новизна способа не вызывает сомнений. Техническая реализация способа фактически была осуществлена.

Между прочим, раньше, до всех этих замечательных исследований, оказывается, я знал Геннадия Павловича Владычина, но только в лицо. И это было в зале для бадминтона. Владычин (неизвестный тогда мне) играл в бадминтон очень хорошо, причём в резкой, силовой манере; и у него была своя компания; я их видел издалека; и они кричали всегда очень громко и грубо, и больше всех кричал сам Геннадий Павлович.
И в дальнейшей жизни, как будет описано ниже, мы пересекались довольно часто – и с большой пользой для меня.

Беда

Помню, день 14 января 1966 года, пятница. Шли наладочные работы на тренажёре, что-то не получалось, не работала аппаратура.
Я с группой сотрудников остался на выходные поработать, чтобы к оперативному совещанию в понедельник доложить о готовности. В воскресенье мы услышали трагическую новость о смерти Сергея Павловича Королёва. В сообщении впервые рассекретили все его биографические данные. Была одна только мысль: Потеряли Отца.

В понедельник 17 января приехал в ЦПК на еженедельное совещание Кулагин. Таким, с почерневшим лицом, я его раньше не видел. Было очень холодно. Совещание собралось, я кратко доложил присутствующим о выполнении наших обязательств. Прозвучала хоть какая-то положительная нота.
Совещание быстро закончилось. Кулагин походил по начальству и добился, чтобы мы в составе делегации от ЦПК поехали в Колонный зал на церемонию прощания с Главным конструктором.
Я сидел с Кулагиным в автобусе рядом на одном сидении, и он всю дорогу вполголоса предрекал, что теперь усилится конкуренция разных группировок в космической отрасли, ослабнет технологическая дисциплина, что вообще нас ждут беды и несчастья.

Главным конструктором ОКБ был назначен Василий Павлович Мишин (1917-2001).
Никогда его не видел, не довелось.
6 марта 1966 года предприятие ОКБ-1 – генеральный разработчик космической техники – получило название “Центральное конструкторское бюро экспериментального машиностроения” (ЦКБЭМ).

Лаборатория

Наша лаборатория Даревского и все её отделы, в частности, росли как на дрожжах.
Появился интересный человек, мой однофамилец – Никонов Владимир Емельянович. Ко мне сразу прибежали и рассказали. А вот и сам он идёт знакомиться. Мы увиделись и моментально стали лучшими друзьями. Притянулись друг к другу как две противоположности. Он на вид моложе меня, спортивный, типа гимнаста, открытый, общительный, симпатичный. Похоже, он служил в каких-то войсках, но я не интересовался. Сердцеед, любимец женщин. Но потом оказалось, что нравился он не всем. При этом, вроде бы у него была девушка и с серьёзными намерениями. Да, ещё с Марком Ситниковым, Борей Свистуновым и некоторыми другими он почему-то не находил общего языка.
Его приняли на работу старшим техником в отдел Марченко специалистом по телевизионной аппаратуре. И он учился на вечернем отделении Московского авиационного института здесь в Жуковском. Иногда он просил меня помочь ему по физике или математике.
Жил он вроде бы в центральной части города Жуковского, но точнее не знаю.
Нас стали различать как “Никонов В” и “Никонов Е”.
Пожалуй, единственное, что меня с ним объединяло – мы оба были почитателями боксёра Валерия Попенченко (26 августа 1937 года – 15 февраля 1975 года) с его неправильной, оригинальной, открытой стойкой, неоднократного чемпиона Союза и будущего олимпийского чемпиона.
И ещё он соблазнил меня ходить в столовую, как он смачно говорил, “к первому черпачку”, к 12 часам дня. Это было время обеда для работников из опытного производства, а наши научные подразделения должны были выходить на обед в два часа дня, когда уже некоторые блюда на раздаче заканчивались. Время обеда контролировали табельщицы. Но нам с ним никогда по этому поводу никто не делал замечания. При этом мы допускали ещё одну “вольность”: занимали очередь в столовую и шли в буфет выпить “по кружечке пива”. На это кое-кто из сотрудников смотрел косо, но мы с Вовкой не обращали ни на кого внимания.
Кроме всего прочего, он тоже любил песни Окуджавы, особенно где: «А нам плевать, и мы вразвалочку». Или ещё лучше: «Здесь остановки нет, а мне – пожалуйста! Шофёр автобуса – мой лучший друг». Это было, мне кажется, его внутренней, припрятанной философией жизни.
Вовка Никонов часто заходил к нам в нашу комнату в общежитии, нравилось у нас. Очень сблизился со мной, подружились. Просил помочь по математике, физике, я с удовольствием щёлкал его институтские задачи.
Ситников, похоже, ревновал. Всячески издевался над ним, унижал его, уничтожал. Вовка отвечал ледяным спокойствием сильного, мускулистого человека. Иногда прорывалось у него вполголоса что-то вроде «могу убить одним ударом».

Сборная глава. – То-сё, 5-10

Наблюдение. Ночная электричка. Пустой вагон. Красивый профиль девушки у окна с другой стороны – косынка треугольником наброшена на высокую причёску. Достаю записную книжку, зарисовываю. Даже мысли нет заговорить.
Вот и Нина рассказывает: одна поздней ночью шла через весь город от станции до общежития, каблучки цок-цок. Всё очень спокойно. А встретить и проводить?!

Анекдотцы от Александра Железнякова, энциклопедиста космонавтики
1. Однажды будущий космонавт-1 сказал будущему космонавту-2:
– Вот слетаем в космос и будем вместе книги писать. А псевдоним и придумывать не надо – Юрий Герман.
Для тех, кто забыл: Юрий Герман – известный советский писатель. Кстати, о космосе никогда не писал.
2. На одной из первых пресс-конференций после полёта Юрия Гагарина кто-то из иностранных корреспондентов спросил:
– Сколько Вам заплатили за полёт?
Юрий ответил вопросом на вопрос:
– Скажите лучше, сколько бы заплатили Вы, если бы Вам предложили первому полететь в космос?
3. После первого в мире выхода человека в открытый космос – в честь Алексея Леонова и тех, кто готовил это свершение, в Москве было устроено большое торжественное собрание. Приехал на него и Сергей Павлович Королёв. Сидеть в президиуме засекреченному конструктору не полагалось, поэтому он прошёл прямо в зал и увидел, что свободные места есть только в первом ряду. Туда он и направился. Дорогу ему преградил распорядитель мероприятия:
– Здесь места только для непосредственных участников свершения.

Году в 1965-ом произошло расширение территории ЛИИ – был построен новый забор, для того чтобы наш Филиальский корпус оказался включённым в охраняемую территорию ЛИИ; около нашего корпуса построили новую проходную, под названием Филиальская проходная. Плюсом этого мероприятия было то, что попасть теперь ко всем производственным корпусам ЛИИ, в институтскую библиотеку, в отдел научно-технической информации (ОНТИ) и даже подойти к лётному полю стало возможным без проходной.

Я начал системно коллекционировать почтовые марки, в основном, по теме “Космос”. Понравился магазин “Филателия” на набережной около Киевского вокзала. Помещение небольшое, стеклянный прилавок, народу немного, но очень богатый выбор и высокопрофессиональные продавцы. Меня там уже знали. У меня появились большие почтовые блоки, марки со стереоизображением – из арабских эмиратов. Начал переходить от альбомов к тематическим планшетам, с прозрачными накладными кармашками и сопровождающими текстами. И всё это было не очень дорого, вполне мне по карману.

***

Уже не считал Жуковский такой уж глушью. Стал думать об этих первых годах здесь как о самых светлых в жизни. То было состояние постоянной влюблённости. Во всё. В само своё существование. Шёл процесс: сегодня лучше, чем вчера. И так постоянно по нарастающей.
Однако позже, лет через двадцать-тридцать, это время, этот отрезок времени жизни, с новых достигнутых высот, стал казаться мне тёмным, пропавшим. Да, было время Гагарина. Но в остальном: общага, одиночество, скудость, нехватка того-сего.

И тут перехожу к своему психологическому портрету.

Мой психологический портрет
На этапе работы в ЛИИ

Я простой. Стеснительный. Деликатный. Не стремлюсь к общению. Друзей немного. Установил себе за правило обращаться ко всем особам женского пола только на “Вы”. Оптимист. Вредных привычек не имею. Боюсь боли. Побаиваюсь вида крови. Боюсь высоты. Тушуюсь, теряюсь в необычной обстановке, в обществе, в чрезвычайных условиях. Контролирую себя со стороны: поза, жесты, разговор. Когда закрываю ящик, слежу, как я поставил что-то, чтобы потом при открытии другим человеком ничего не выпало. Характерная черта – лень. «Раньше меня родилась».
Люблю семью, дом, свою страну. Работа, и ещё раз работа. Работаю “на космос”. Работаю успешно. Работа нравится. Работаю на голом энтузиазме. Амбиции есть, но не много. Постоянно читаю научно-техническую литературу. Веду свою картотеку научно-технической литературы. Люблю работать в библиотеках. Люблю русский язык. Люблю грамотность. Ненавижу грамматические ошибки в текстах. Интересуюсь иностранными языками. Люблю анализировать лингвистику. Перечитываю написанное «сто раз», чтобы не было ошибок, правлю стиль, смотрю, как оформлено. Самое трудное – заставить прочитать себя написанное.
Не занимаюсь общественной работой.
Сплю хорошо, ем тоже. Увлёкся бадминтоном, но играю, кажется, хуже всех. Немного хожу на лыжах. Подтягиваюсь 5-6 раз. Другими видами спорта не занимаюсь и не интересуюсь. Зарядку иногда делаю. Чистить зубы забываю. Зубы болят, боюсь зубного врача, запускаю. Волосы выпадают.
В кино хожу, новое стараюсь не пропускать, но ажиотажа нет. Никогда не стремлюсь «во что бы то ни стало». Люблю музыку хорошую. Успеваю посещать театры, концерты, выставки. Но не любые, только на свой вкус. Не люблю артистов и режиссёров, которые «на разрыв аорты». Вкус свой считаю утончённым. Не люблю, когда что-то считается «ах, это надо обязательно посмотреть». Особое отношение к живописи – предпочитаю красивое, в основном пейзажи. Не воспринимаю абстракционизм и прочий модернизм. Рисовать толком не умею. Читаю, но мало. Не до поэзии. Театр, кино, музыку, живопись глотаю как голодный. Люблю шутки, но не умею придумывать. То же в музыке. Не люблю самые высшие разделы математики и физики, которых не понимаю. Турпоходы, альпинизм не люблю. Не люблю смотреть спорт, “болеть”. Не люблю йогу и любые необычные увлечения. Люблю город, люблю гулять по городу, узнавать где что. Люблю сад, огород, природу. Люблю море. Отрицательно отношусь к домашним животным. Не умею делать руками, мастерить.
Считаю, что плохо, бедновато одет. Модой не интересуюсь.
За всё время работы никто из начальства или из сотрудников ни разу не поднял на меня голос. Как-то так получилось. Впрочем, я тоже ни на кого не накричал.

Что вспомню – добавлю, что-то лишнее – уберу.

Персоналии
Друзья, знакомые, коллеги, сотрудники, начальство, однокурсники, одноклассники, преподаватели, все, с кем я встречался:

Начальство нашей лаборатории № 47, 1961 год:

Даревский Сергей Григорьевич, род. 23 мая 1920 года, ум. в 2001 году, начальник лаборатории № 47, главный конструктор, орден Ленина (1961), лауреат Ленинской премии (апрель 1966 года), к.т.н. (1953), с.н.с. (1955).
Кулагин Эмиль Дмитриевич, род. 23 сентября 1932 года, ум. в 2014 году, начальник отдела.
Макаров Геннадий Степанович, начальник отдела.
Марченко Станислав Тарасович, 10 июня 1930 г.р., заместитель начальника лаборатории и одновременно начальник отдела.
Носов Евгений Николаевич, ум. в ноябре 2014 года, начальник отдела.

Первый состав отдела Кулагина Э.Д.:

Бысова (Кузьменко) Ольга Павловна, техник.
Горячев Слава, старший инженер.
Кириллов Алексей Алексеевич, старший техник.
Лялина Наталья, инженер.
Малышев Валентин Иванович, старший инженер.
Наумова Лидия, техник.

Позже:

Едемский Борис Анатольевич, 7 октября 1938 г.р., выпускник МАИ (1962). ?
Ерёмин Алексей Фёдорович, инженер.
Слуцкий Валерий Борисович, 1939 г.р., выпускник МАИ (1962), работал инженером в нашем отделе, перешёл на работу на другое предприятие.
Суворов Александр Прокопьевич, 1941 г.р., выпускник ЛЭТИ (1964), работал инженером, начальником сектора; женат, имеет дочь.
Чайкин Андрей Павлович, инженер.

Щербакова Галина Николаевна, закончила МГУ, инженер-программист.

Другие отделы нашей лаборатории:

Вакуленко Иван, выпускник Строгановского училища.
Драгун Юлия Трофимовна, техник.
Зонабенд Феликс Михайлович, выпускник МЭИ, инженер.
Конарев Вениамин Петрович, ведущий инженер.
Кремнёв Олег, выпускник РРТИ, инженер.
Лавров Дмитрий Николаевич, 29 марта 1935 г.р., заместитель начальника отдела.
Максимова Вергилия Николаевна, ведущий инженер.
Никонов Владимир Емельянович, инженер.
Отрешко Глеб Николаевич, ведущий инженер.
Ощепков Николай Александрович, старший инженер.
Подолян Виктор Артёмович, выпускник МЭИ, инженер.
Румянцев Дмитрий, выпускник Строгановского училища.
Симоненкова Лидия Петровна.
Ситников Марк Владимирович, выпускник РРТИ, старший инженер.
Тяпченко Юрий Александрович, 26 марта 1938 г.р., выпускник МЭИ, инженер.
Шилова Нина Владимировна, ведущий инженер.
Элькснин Владимир Николаевич, ведущий инженер.

Начальство:

Строев Николай Сергеевич, род. 20 января 1912 года, ум. 27 октября 1997 года, с 1954 по 1966 год – начальник ЛИИ, дважды Герой Социалистического Труда (1966, 1982), лауреат Сталинской премии третьей степени (1949), профессор (1961).
Коробан Николай Тимофеевич, род. 30 сентября 1915 года, ум. 2 августа 1980 года, с 1958 по 1964 год – начальник Филиала ЛИИ, профессор;
жена – Ливия Станиславовна Пытлярус, дочери – Ольга и Марина.
Копошилко Иван Иванович, главный инженер.
Мелёшкин Виктор Андреевич, род. 25 января 1915 года, главный инженер.
Обидин Иван Алексеевич, начальник отдела кадров ЛИИ.
Сучков Виталий Николаевич, род. 30 мая 1926 года, ум. 26 декабря 2018 года, главный инженер Филиала ЛИИ, с 1964 года – начальник Филиала ЛИИ.

Опытное производство (ОП) Филиала ЛИИ:

Цивлин Наум Яковлевич, начальник ОП.
Пурин Александр Андреевич, заместитель начальника ОП.
Ерёмин Николай, электромонтажник опытного производства.
Исаев В.Ф.
Кисляков И.А.
Кокарев Николай Михайлович.
Кругликов Н.В.
Лизаков Н.И.
Мосягин В.А.
Филиппов В.А.
Фокин Слава.

Прочие подразделения ЛИИ:

Аверин Владимир Иванович, начальник конструкторского отдела.
Акулов Александр Сергеевич, старший представитель заказчика.
Амет-хан Султан, заслуженный лётчик-испытатель.
Ацюковский Владимир Акимович, 16 июня 1930 г.р., выпускник Ленинградского Политехнического института (1955), работал в ЛИИ, к.т.н. (1964), 1983 – НИИАО, 1990 – эфиродинамика, д.т.н. (1992).
Бардина Антонина Ивановна, начальник ОТиЗ, ученица Зотова.
Васкевич Эрнест Анисимович, представитель заказчика.
Ведров Всеволод Симонович.
Владычин Геннадий Павлович.
Волк Игорь Петрович, род. 12 апреля 1937 года, ум. 3 января 2017 года, космонавт-испытатель, полковник.
Галлай Марк Лазаревич, род. 16 апреля 1914 года, ум. 14 июля 1998 года, Герой Советского Союза (1957), Заслуженный лётчик-испытатель СССР (1959), профессор (1994).
Гридин, инвалид.
Зализняк Георгий Дмитриевич, ум. в 2017 году, инженер ЛИИ.
Зарубо Маргарита Васильевна, инженер.
Зотов Сергей Борисович, начальник ППО.
Китаев-Смык Леонид Александрович, 18 мая 1931 г.р., врач-физиолог, отдел научно-космической медицины ЛИИ (1960-1974).
Клячко Михаил Давыдович, род. в 1923 году, ум. 27 июня 1993 года, начальник аспирантуры.
Кондратов Анатолий Александрович, начальник лаборатории.
Кумряков Сергей, выпускник РРТИ, инженер.
Махонькин Юрий Емельянович, 24 мая 1936 г.р.
Новодворский Евгений Петрович, начальник комплекса.
Половинкина Мария Васильевна, табельщица.
Салфеткин Евгений Сергеевич, нормоконтролёр.
Смышляева Татьяна.
Степаненко Раиса Селиверстовна, начальник отдела технического обучения.
Томич Валерий.
Усова Лидия, сотрудница ЛИИ.
Утенин Александр Егорович.
Фальков Александр Иосифович, род. 3 июля 1937 года, ум. 20 ноября 2011 года.
Хачатурова Светлана, заведующая библиотекой Филиала ЛИИ.
Шибин Александр Григорьевич, 11 июня 1936 г.р.

Преподаватели аспирантуры ЛИИ:

Знаменская Алиса Моисеевна, род. 12 августа 1915 года, ум. 19 ноября 1995 года, профессор.
Гершенович Герц Борисович, род, 25 января 1912 года, ум. в 2002 году, преподаватель математики.
Ольсен Ольга Евгеньевна, преподавательница английского языка.

Прочие предприятия, организации:

Быков Захар Николаевич, род. 13 сентября 1898 года, ум. в 1987 году, ректор Строгановского училища (1955-1967), профессор.
Венда Валерий Фёдорович, 2 августа 1937 г.р., выпускник МЭИ (1960), сотрудник ЦНИИ комплексной автоматизации, с 1963 года руководитель отдела инженерной психологии и эргономики ВНИИТЭ, с.н.с. (1971), профессор (1984).
Гальперин Пётр Яковлевич, род. 2 октября 1902 года, ум. 25 марта 1988 года, доцент кафедры психологии философского факультета МГУ, профессор (1967).
Зинченко Владимир Петрович, род. 10 августа 1931 года, ум. 7 февраля 2014 года, с 1961 года руководитель лаборатории инженерной психологии МГУ, кандидат психологических наук (1957), профессор (1968).
Король, директор кафе.
Ломов Борис Фёдорович, род. 20 января 1927 года, ум. 11 июля 1989 года, заведующий лабораторией инженерной психологии ЛГУ, доктор психологических наук (1963), профессор.
Лункина Маргарита Аркадьевна, врач, жена Суворова А.П.
Мунипов Владимир Михайлович, род. 31 марта 1931 года, ум.16 апреля 2012 года, с 1962 года научный сотрудник ВНИИТЭ, профессор (1992).
Нудельман Александр Эммануилович.
Фокина Ольга Васильевна, хирург в поликлинике.
Чарыев Джан, инженер ЦАГИ, мой одноклассник.

ОКБ-1:

Королёв Сергей Павлович, род. 30 декабря 1906 года, ум. 14 января 1966 года, Главный конструктор.
Анохин Сергей Николаевич, род. 19 марта 1910 года, ум. 15 апреля 1986 года, руководитель отдела обеспечения подготовки космонавтов, полковник (1947), Герой Советского Союза (1953), заслуженный лётчик-испытатель СССР (1959), лауреат Сталинской премии (1953), в ОКБ-1 с мая 1964 года.
Башкин Евгений Александрович, 16 октября 1927 г.р., начальник отдела схем.
Бранец Владимир Николаевич, 11 февраля 1936 г.р., выпускник МФТИ, д.ф.-м.н., профессор.
Бугров Владимир Евграфович, 18 января 1933 г.р., в ОКБ-1 с 1961 до 1995 года, конструктор.

Вольцифер Геннадий Анатольевич, 20 мая 1942 г.р., инженер.
Воробьёв Владимир Петрович, инженер.
Елисеев Алексей Станиславович, 13 июля 1934 г.р., выпускник МВТУ (1957), после окончания аспирантуры МФТИ в 1962 году – в ОКБ-1, с 1966 года космонавт.

Иннелаур Виктор Томасович, род. 5 августа 1926 года, ум. 18 апреля 2010 года, старший инженер.
Комарова Лариса Ивановна, 12 июля 1934 г.р., начальник сектора, жена Елисеева А.С.
Легостаев Виктор Павлович, зам. начальника отдела, род. 6 июня 1931 года, ум. 8 января 2015 года, лауреат Ленинской премии (1966), академик (2003).

Лобода Юрий Александрович, инженер.
Мезенов Леонид Фёдорович.
Микрин  Евгений Анатольевич, инженер.
Молодцов Владимир Васильевич, род. 6 мая 1924 года, ум. 16 марта 2002 года, инженер.
Невзоров Борис Григорьевич, 10 марта 1935 г.р., “радист”.
Орловский Игорь Владимирович, инженер.

Павлов Дмитрий Владимирович, инженер.
Раздеришин Павел Иванович, инженер.
Раушенбах Борис Викторович, род. 5 января 1915 года, ум. 27 марта 2001 года, руководитель отдела № 27 по проектированию систем ориентации и управления космическими аппаратами.
Соловьёв Юрий Александрович, инженер.
Токарь Евгений Николаевич, разработчик гироорбитанта, доктор технических наук, профессор.
Трегуб Яков Исаевич, род. 21 сентября 1918 года, ум. 27 октября 2007 года, в ОКБ-1 с 1963 года, заместитель Главного конструктора – руководитель испытательного комплекса, 1973 год – отставка, генерал-майор.
Феоктистов Константин Петрович, род. 7 февраля 1926 года, ум. 21 ноября 2009 года, в ОКБ-1 с 1956 года, начальник сектора, лётчик-космонавт, Герой Советского Союза (1964), профессор (1969).
Цесарев Игорь Александрович, инженер.
Цыбин Павел Владимирович, род. 23 декабря 1905 года, ум. 4 февраля 1992 года, в ОКБ-1 с 1961 года, заместитель Главного конструктора – заместитель руководителя испытательного комплекса, лауреат Ленинской премии (1966), инженер-полковник.
Черток Борис Евсеевич, род. 1 марта 1912 года, 14 декабря 2011 года, заместитель Главного конструктора по системам управления.
Шарымов Борис Алексеевич, 19 октября 1941 г.р., инженер.
Ширяев Борис Игоревич, 28 апреля 1932 г.р., инженер.
Шмыглевский Игорь Петрович, старший инженер.

ЦПК (в/ч 26266) и другие в/ч:

Кузнецов Николай Фёдорович, род. 26 декабря 1916 года, ум. 5 марта 2000 года, начальник Центра подготовки космонавтов (ноябрь 1963 года – 1972), генерал-майор авиации (1978), Герой Советского Союза (1943).
Ваньков Игорь Ксенофонтович, подполковник.
Жуковский М. Р., инженер, капитан.
Полухин Юрий Александрович, старший инженер, капитан.
Сергейчик Валерий Николаевич, 5 октября 1940 г.р., старший техник-лейтенант, “муж космонавтки”, женился 14 декабря 1963 года.
Тявин Илья Петрович, род. в 1928 году, ум. 25 февраля 2007 года, капитан (1960), подполковник
в отставке.
Филёкин Иван Андреевич.

Целикин Евстафий Евсеевич, род. 11 января 1922 года, ум. 10 февраля 1967 года, инструктор-методист, начальник отдела подготовки космонавтов, полковник.
Яковлев.

Бебутов Абессалом Петрович, секретарь Госкомиссии по пуску “Восхода”, подполковник.

ОКБ Сухого:

Сухой Павел Осипович, род. 22 июля 1895 года, ум. 15 сентября 1975 года, генеральный конструктор (с 1956 года), профессор.
Голованов Николай Михайлович, начальник отдела.
Усманова Зейнаб Зарифовна, начальник сектора.

ВВИА имени Жуковского:

Волков, Владимир Иванович, род. 28 февраля 1900 года, ум. 5 июля 1988 года, начальник ВВИА имени Жуковского (1947-1969), генерал-полковник (1958), профессор, добился расширения материально-технической базы Академии и возвращения ей Петровского дворца.
Доброленский Юрий Павлович, род. 28 августа 1917 года, ум. 4 ноября 1993 года, заместитель начальника электротехнического факультета (с 1954 года), начальник кафедры авиационной электротехники (с 1960 года), начальник электротехнического факультета (с 1964 года), профессор (1966), генерал-майор (1967).
Протопопов Всеволод Алексеевич (1914-2001), начальник кафедры вычислительной техники (с 1962 года), генерал-майор, профессор.
Кириленко Юрий Иннокентьевич, 15 апреля 1923 г.р., выпускник ВВИА (1953), гвардии капитан, к.т.н., доцент.
Коротков Евгений Иосифович, 1 декабря 1926 г.р., окончил адъюнктуру ВВИА в 1957 году, полковник, с.н.с.
Моисеев Виктор Иванович, 1 октября 1921 г.р., выпускник ВВИА (1950), полковник, с.н.с.

ГНИИАКМ:

Гозулов С.А., начальник института.
Горбов Фёдор Дмитриевич, род. 6 июня 1916 года, ум. 17 декабря 1977 года, начальник лаборатории ГНИИАКМ, полковник медицинской службы, профессор (1965).
Дементьев Евгений Васильевич.
Дорошенко Иван Егорович.
Зараковский Георгий Михайлович, род. 26 марта 1925 года, ум. 25 августа 2014 года, начальник отдела ГНИИАКМ, полковник медицинской службы в отставке, доктор психологических наук, профессор.
Кузьминов Александр Павлович, начальник отдела.
Пономаренко Владимир Александрович, 3 января 1933 г.р., научный сотрудник, начальник лаборатории инженерной психологии ГНИИАКМ, профессор (1980), генерал-майор медицинской службы (1984).
Сильвестров Михаил Михайлович, 24 сентября 1924 г.р., с.н.с., начальник лаборатории ГНИИАКМ, полковник, д.т.н. (1978), профессор (1993).

ЦКБ-589 (иначе ЦКБ “Геофизика”):

Виноградов Николай Григорьевич, род. в 1912 году, ум. 21 сентября 1980 года, с апреля 1956 по 1965 г.г. начальник ЦКБ, Герой Соцтруда (1961).
Хрусталёв Владимир Александрович, род. 27 июля 1921 года, ум. 4 июня 1991 года, с 1951 (1960?) главный конструктор ЦКБ, Герой Соцтруда (1961).
Песчанский, конструктор.
Апенченко Тамара Владимировна, в девичестве Кутузова, (известная под псевдонимом “Ольга Апенченко”), род. 12 июля 1930 года, ум. 21 декабря 1990 года, журналист, популяризатор космонавтики.
Бовшук Руслан Владимирович, 23 августа 1943 г.р.
Коренев Георгий Васильевич (1904-1980), доктор технических наук.

НИИСчетМаш:

Ушаков Валентин Борисович, директор.
Витенберг Исаак Моисеевич, начальник отдела.
Петров Геннадий Михайлович, начальник отдела.

Московский НИИ приборной автоматики (МНИИПА):

Коротоношко Анатолий Николаевич.
Захаров Виктор Григорьевич, выпускник МЭИ (1961), мой однокурсник.

Мои однокурсники:

Безель Яков Владимирович, 30 июня 1938 г.р., выпускник МЭИ (1961), научный руководитель “Алмаз-Антей”, профессор (1991), лауреат Государственной премии (1995).
Кутепов Виталий Павлович, 9 января 1938 г.р., выпускник МЭИ (1961), инженер ЛИИ (1961-1964), с 1964 г. в МЭИ, д.т.н. (1983), профессор (1986).
Любарский, Кронид Аркадьевич, род. 4 апреля 1934 года, ум. 23 мая 1996 года, выпускник МГУ (1956), к.т.н. (1966), астрофизик.
Носеевич Игорь Михайлович, 1 апреля 1937 г.р., выпускник МЭИ (1961), инженер ЛИИ.
Трелина Евгения Александровна, по мужу Мамакина, закончила факультет ЭТФ МЭИ (1961), инженер ЛИИ.
Удальцов Аркадий Петрович, 14 октября 1936 г.р., выпускник МЭИ (1961), с 1961 по 1968 год инженер ЦАГИ в городе Жуковском Московской области; позже главный редактор газеты “Московский комсомолец”, затем – “Литературной газеты”.

Сокращения:

АВМ – аналоговая вычислительная машина.
АВТФ – факультет автоматики и вычислительной техники.
БО – бытовой отсек.
ВВИА – Военно-воздушная инженерная академия.
ВВС – Военно-воздушные силы.
ВНИИТЭ – Всесоюзный научно-исследовательский институт технической эстетики.
ВСК – визир специальный космонавта.
ГКАТ – Государственный комитет Совета Министров СССР по авиационной технике.
ГНИИАКМ – Государственный научно-исследовательский (испытательный) институт авиационной и космической медицины.
ГУМ – Государственный универсальный магазин.
ДУС – датчик угловой скорости.
ЖКО – жилищно-коммунальный отдел.
ЖСК – жилищно-строительный кооператив.
ЗиЛ – Завод имени Лихачёва (автомобильный завод).
ИАТ – Институт автоматики и телемеханики.
ИВО – имитатор визуальной обстановки, или имитация визуальной обстановки.
ИМБП – Институт медико-биологических проблем.
КПСС – Коммунистическая партия Советского Союза.
ЛГУ – Ленинградский государственный университет.
ЛИИ – Лётно-исследовательский институт.
ЛЭТИ – Ленинградский электротехнический институт.
МАИ – Московский авиационный институт.
МАП – Министерство авиационной промышленности.
МГУ – Московский государственный университет.
МПТ – машина постоянного тока.
МЭИ – Московский энергетический институт.
НИИАО – Научно-исследовательский институт авиационного оборудования.
НИИП – Научно-исследовательский институт приборостроения.
НИИСчетМаш – Научно-исследовательский институт счётного машиностроения.
НИИТП – Научно-исследовательский институт точных приборов.
ОКБ – Особое конструкторское бюро.
ОНТИ – отдел научно-технической информации.
ООН – Организация Объединённых Наций.
ОП – опытное производство.
ОТиЗ – отдел труда и заработной платы.
ПАО – приборно-агрегатный отсек.
ПИ – пульт инструктора.
ПО – приборный отсек.
ППО – планово-производственный отдел.
РКК – Ракетно-космическая корпорация.
РРТИ – Рязанский радиотехнический институт.
РТФ – радиотехнический факультет.
РУД – ручка управления движением.
РУО – ручка управления ориентацией.
СА – спускаемый аппарат.
СКВТ – синусно-косинусный вращающийся трансформатор.
СКДУ – сближающе-корректирующая двигательная установка.
СОИ – система отображения информации.
СОКБ – Специальное опытно-конструкторское бюро.
СОУД – система ориентации и управления движением.
СП – Сергей Павлович (Королёв).
ТАСС – Телеграфное агентство Советского Союза.
ТДУ – тормозная двигательная установка.
ТЗ – техническое задание.
ЦАГИ – Центральный аэрогидродинамический институт.
ЦВМ – цифровая вычислительная машина.
ЦК – Центральный Комитет.
ЦКБ – Центральное конструкторское бюро.
ЦКБЭМ – Центральное конструкторское бюро экспериментального машиностроения.
ЦНИИ – Центральный научно-исследовательский институт.
ЦПК – Центр подготовки космонавтов.
ЭВПФ – факультет электровакуумной техники и специального приборостроения.
ЭМИ – электромеханический интегратор.
ЭРИ – электрорадиоизделия.
ЭТФ – факультет электронной техники.

В начало

Продолжение следует

.

 

Автор: Никонов Евгений Константинович | слов 34812 | метки: , , , , , , , , , , , , , , ,


Добавить комментарий