Стихи о Великой Отечественной войне

Автор: Администратор

Евгений Агранович (1918-2010 гг.)

Павел Антокольский (1896-1978 гг.)

Ольга Берггольц (1910-1975 гг.)

Евгений Винокуров (1925-1993 гг.)

Владимир Высоцкий (1938-1980 гг.)

Александр Городницкий (1933 г.)

Семён Гудзенко (1922-1953 гг.)

Евгений Евтушенко (1932-2017 гг.)

Георгий Иванов (1894-1958 гг.)

Михаил Исаковский (1900-1973 гг.)

Михаил Кульчицкий (1919-1943 гг.)

Борис Лапин (1905-1941 гг.) и
Захар Хацревин (1903-1941 гг.)

Юрий Левитанский (1922-1996 гг.)

Юстинас Марцинкявичюс (1930-2011 гг.)

Булат Окуджава (1924-1997 гг.)

Роберт Рождественский Роберт (1932-1994 гг.)

Давид Самойлов (1920-1990 гг.)

Константин Симонов (1915-1979 гг.)

Ярослав Смеляков (1913-1972 гг.)

Арсений Тарковский (1907-1989 гг.)

Александр Твардовский (1910-1971 гг.)

*******

Анна Ахматова

(1889-1966 гг.)

Клятва

И та, что сегодня прощается с милым, —
Пусть боль свою в силу она переплавит.
Мы детям клянемся, клянемся могилам,
Что нас покориться никто не заставит!
Июль 1941 г., Ленинград

In memoriam

А вы, мои друзья последнего призыва!
Чтоб вас оплакивать, мне жизнь сохранена.
Над вашей памятью не стыть плакучей ивой,
А крикнуть на весь мир все ваши имена!
Да что там имена!
…………………………….Ведь все равно – вы с нами!..
Все на колени, все!
Багряный хлынул свет!
И ленинградцы вновь идут сквозь дым
……………………………………………………….рядами –
Живые с мертвыми: для славы мертвых нет.

Август 1942

Мужество

Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мертвыми лечь,
Не горько остаться без крова,–
И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесем,
И внукам дадим, и от плена спасем
Навеки!

Февраль 1942

27 января 1944 года

И в ночи январской, беззвездной,
Сам дивясь небывалой судьбе,
Возвращенный из смертной бездны,
Ленинград салютует себе.
1944 г.

«Причитание»

Ленинградскую беду
Руками не разведу,
Слезами не смою,
В землю не зарою.
За версту я обойду
Ленинградскую беду.
Я не взглядом, не намеком,
Я не словом, не попреком,

Я земным поклоном

В поле зеленом

Помяну.

1944 г.

Послесловие к «Ленинградскому циклу»

Разве не я тогда у креста,
Разве я не тонула в море,
Разве забыли мои уста
Вкус твой, горе!

16 января 1944

Победителям

Сзади Нарвские были ворота,
Впереди была только смерть…
Так советская шла пехота
Прямо в желтые жерла «Берт».
Вот о вас и напишут книжки:
«Жизнь свою за други своя»,
Незатейливые парнишки —
Ваньки, Васьки, Алешки, Гришки, —
Внуки, братики, сыновья!
1944 г.

Памяти друга

И в День Победы, нежный и туманный,
Когда заря, как зарево, красна,
Вдовою у могилы безымянной
Хлопочет запоздалая весна.
Она с колен подняться не спешит,
Дохнет на почку и траву погладит,
И бабочку с плеча на землю ссадит,
И первый одуванчик распушит.
8 ноября 1945 г.

*******

Евгений Агранович

(1918–2010 гг.)

Оборона

Края траншеи заросли травой,
Идёшь – и стебли вровень с головой.
Местами даже надо нагибаться,
Чтоб избежать их несмышлёной ласки.

Так стебельки звенят, звенят по каске,
Цветы – те прямо лезут целоваться.
Очередей настильных горячей
Струится ливень солнечных лучей.

Осколком мины срезанный цветок –
Как бабочка летит в его поток.
Вот здорово! Волнистый воздух чист,
И посвист пули – будто птичий свист.

Такой покой, порядок и уют.
Сейчас уверен я, что не убьют.
Должно быть – после, одолев беду,
От свиста птицы наземь упаду.
1941-1945 гг.

Пыль

(Четыре первые строфы и рефрен –
по стихам Р. Киплинга в пер. А. Оношкович-Яцыны)

День-ночь, день-ночь – мы идем по Африке,
День-ночь, день-ночь – все по той же Африке.
(Пыль-пыль-пыль-пыль – от шагающих сапог!)
Отдыха нет на войне.

Днем-все-мы-тут – и не так уж тяжело,
Но-чуть-лег-мрак – снова только каблуки.
(Пыль-пыль-пыль-пыль – от шагающих сапог!)
Отдыха нет на войне.

Ты-ты-ты-ты – пробуй думать о другом,
Чуть-сон-взял-верх – задние тебя сомнут.
(Пыль-пыль-пыль-пыль – от шагающих сапог!)
Отдыха нет на войне.

Я-шел-сквозь-ад – шесть недель, и я клянусь,
Там-нет-ни-тьмы – ни жаровен, ни чертей,
Но пыль-пыль-пыль-пыль – от шагающих сапог,
И отдыха нет на войне.

Семь дней приказ: шире шаг и с марша в бой!
Но дразнит нас близкий дым передовой.
(Пыль-пыль-пыль-пыль – от шагающих сапог!)
Отдыха нет на войне.

Пуль-пуль-пуль-пуль – мы не слышим над собой.
Затих вдали ледяной снарядный вой…
(Пыль-пыль-пыль-пыль – от шагающих сапог!)
Отдыха нет на войне.

Быль-быль-быль-быль – или небыль этот путь?
Боль-боль-боль-боль, отпусти когда-нибудь…
(Пыль-пыль-пыль-пыль – от шагающих сапог!)
Отдыха нет на войне.

Года пройдут – вспомнит тот, кто уцелел,
Не смертный труд, не бомбежку, не обстрел,
А пыль-пыль-пыль-пыль – от шагающих сапог.
Отдыха нет на войне.
1941-1943 гг.

Контузия

Скажем, лопнула лента кино… И пронзительный гул.
Ни борьбы, ни любви, ни врага, ни товарища нет.
Чуть успеешь заметить – оборванный край промелькнул,
В застонавший экран обнажённый пульсирует свет.

Вот на Одере было – похоже. А то – и похуже.
Небо лопнуло вдруг, и вокруг завинтилось, свистя.
А земля охватила, сжимая всё туже и туже,
Беззащитное тело, простое земное дитя.

Я не то что рукой – шевельнуть даже мыслью не мог:
Что любил, где боролся, и чья это мука глухая?
В тёплом чреве земли я лежал, словно смятый комок
Неосознанной жизни, ещё без инстинкта дыханья.

Повитухи-сапёры лопатой её рассекли.
Ради сына она примирилась и с этою болью.
И тогда напряглись исстраданные мышцы земли –
Сверхпонятным усильем меня подтолкнули на волю.

В муках жёны рожают, спросите любую из них,
Но как больно рождаться – не помнит никто из живых.
Воздух в лёгкие хлынул, обрушился свет на глаза.
Ещё мягкие кости страдали при всяком движенье,
Но вершок за вершком я куда-то уже уползал,
Прежде слова почуяв важнейшую страсть – достиженье.

Шевелили губами солдаты беззвучно вокруг,
Удивительный мир был безмолвен, как прорубь, сначала.
Мчались стрелы «катюш», как зарницы, забывшие звук,
Пушка вспрыгивала, посылая снаряд, но молчала.

И глухого меня притащили в немой медсанбат.
Спал как помер, не помнил, не знал и не думал,
А очнулся под утро и чую – всем телом я рад:
Слышу. Слышите, слышу! Проснулся от шума.

Поцелуи и выстрелы, смех и космический свист
Метеоров и бомб. И как жилка стучится в висок:
Слышу – ветра движение, дуба трепещущий лист,
Пустословие птиц и морзянки скупой голосок.

Слышу: там, на переднем, контратакуют враги.
Незнакомый, но мой, с заиканием слышится клич:
«Сани-и-та-а-ар! Ма-аи сап-поги!..»
Дай мне мужества, мама, я должен пойти и достичь.

Моему поколению

К неоткрытому полюсу мы не протопчем тропинки,
Не проложим тоннелей по океанскому дну,
Не подарим потомкам Шекспира, Родена и Глинки,
Не излечим проказы, не вылетим на Луну.

Мы готовились к этому, шли в настоящие люди,
Мы учились поспешно, в ночи не смыкая глаз…
Мы мечтали об этом, но знали прекрасно – не будет.
Не такую работу век приготовил для нас.

Может, Ньютон наш был всех физиков мира зубастей,
Да над ним ведь не яблоки, вражие мины висят.
Может быть, наш Рембрандт лежит на столе в медсанбате,
Ампутацию правой без стона перенося.

Может, Костя Ракитин из всех симфонистов планеты
Был бы самым могучим, осколок его бы не тронь.
А Кульчицкий и Коган – были такие поэты! —
Одиссею бы создали, если б не беглый огонь.

Нас война от всего отделила горящим заслоном,
И в кольце этих лет какая горит молодёжь!..
Но не думай, мой сверстник, что так уж не повезло нам.
В эти чёрные рамки не втиснешь нас и не запрёшь.

Человечество будет божиться моим поколеньем,
Потому что мы сделали то, что мы были должны.
Перед памятью нашей будет вставать на колени
Исцелитель проказы и покоритель Луны.
1944, 2-й Белорусский фронт

Вечный огонь (От героев былых времён…)

От героев былых времён
Не осталось порой имён, –
Те, кто приняли смертный бой,
Стали просто землёй и травой.
Только грозная доблесть их
Поселилась в сердцах живых.
Этот вечный огонь, нам завещанный одним,
Мы в груди храним.

Погляди на моих бойцов,
Целый свет помнит их в лицо,
Вот застыл батальон в строю,
Снова старых друзей узнаю.
Хоть им нет двадцати пяти –
Трудный путь им пришлось пройти.
Это те, кто в штыки поднимался, как один,
Те, кто брал Берлин.

Нет в России семьи такой,
Где б не памятен был свой герой.
И глаза молодых солдат
С фотографий увядших глядят.
Этот взгляд, словно Высший Суд
Для ребят, что сейчас растут.
И мальчишкам нельзя ни солгать, ни обмануть,
Ни с пути свернуть.
1971 г.

*******

Джек Алтаузен

(1907–1942 гг.)

Погиб 27 мая 1942 года в бою под Харьковом

Письмо от жены

Там, где яворы мирно дремали,
Тишиной и прохладой полны,
В незнакомом селе, на привале,
Получил я письмо от жены.

И прочел я, волненьем объятый,
Дорогие для сердца слова.
На конверте был адрес обратный
И отчетливый штемпель «Москва».

А потом незаметно я снова
Все письмо перечел в тишине,
Отзывалось в нем каждое слово
Самой нежной любовью ко мне.

Я читал, и росла моя сила,
Мне казалось, что вместе с женой
Тем же голосом мне говорила
Вся страна: «Будь здоров, мой родной!»

Обо всем мне жена написала,
И в конце, вместо слов о любви,
Вместо «крепко целую», стояло:
«Ты смотри, мой хороший, живи!

Ну, а если от пули постылой…»
Тут шли точки неровной строкой,
И стояло: «Запомни, мой милый,
Есть бессмертие в смерти такой».

Буду жить, буду драться с врагами,
Кровь недаром во мне зажжена.
Наше счастье топтать сапогами
Мы с тобой не позволим, жена.

Над бойцами плыл дым от цигарок,
За деревней гремел еще бой,
И лежал у меня, как подарок,
На ладони конверт голубой.

Я глядел, а улыбка сияла,
И глаза были счастьем полны:
Это родина мне написала
Чистым почерком верной жены.
1941 г.

Родина смотрела на меня

Я в дом вошёл. Темнело за окном,
Скрипели ставни, ветром дверь раскрыло.
Дом был оставлен, пусто было в нём,
Но всё о тех, кто жил здесь, говорило…

Валялся разный мусор на полу,
Мурлыкал кот на вспоротой подушке,
И разноцветной грудою в углу
Лежали мирно детские игрушки.

Там был верблюд, и выкрашенный слон,
И два утёнка с длинными носами,
И Дед Мороз, весь запылился он,
И кукла с чуть раскрытыми глазами,

И даже пушка с пробкою в стволе,
Свисток, что воздух оглашает звонко,
А рядом в белой рамке на столе
Стояла фотография ребёнка…

Ребёнок был с кудряшками, как лён,
Из белой рамки здесь, со мною рядом,
В моё лицо смотрел пытливо он
Своим спокойным ясным взглядом.

Стоял я долго, каску наклоня,
А за окном скрипели ставни тонко,
И Родина смотрела на меня
Глазами белокурого ребёнка.

Зажав сурово автомат в руке,
Упрямым шагом вышел я из дома
Туда, где мост взрывали на реке
И где снаряды ухали знакомо.

Я шёл в атаку, твердо шёл туда,
Где непрерывно выстрелы звучали,
Чтоб на земле фашисты никогда
С игрушками детей не разлучали.
1942 г.

*******

Павел Антокольский

(1896–1978 гг.)

Могила неизвестного солдата

И тьмы человеческих жизней, и тьмы,
И тьмы заключенных в материю клеток,
И нравственность, вбитая с детства в умы…
Но чей-то прицел хладнокровен и меток.

Наверно, секунд еще десять в мозгу
Неслись перелески, прогалины, кочки,
Столбы, буераки, деревья в снегу…
Но всё убыстрялось, не ставило точки,
Смещалось…

Пока наконец голова
Не стукнулась тыквой в ничто.

И вот тут-то

Бессмертье свои предъявило права.
Обставлено помпой, рекламой раздуто,
Под аркой Триумфа для вдов и сирот
Горит оно неугасимой лампадой,
И глина ему набивается в рот.

Бессмертие! Чтимая церковью падаль.
Бессмертие! Право на несколько дат.
Ты после войны для того и осталось,
Чтоб крепко уснул Неизвестный Солдат.
Но он не уснет. Несмотря на усталость.
1932 г.

АНТИФАШИСТСКИЙ МИТИНГ МОЛОДЕЖИ

28 сентября 1941 г. в Колонном зале Дома союзов в Москве состоялся Антифашистский митинг советской молодежи.
Он был созван для призыва юношей и девушек всего мира к объединению усилий в борьбе с гитлеризмом,
его итогом стало создание Антифашистского комитета советской молодежи.

Юность мира! Людских поколений краса!
Ты услышала их голоса.
Каждый здесь говоривший твой сверстник и друг,
Протяни же нам тысячу рук!

Юность мира! В траншеях, на вахтах морей,
За колючками концлагерей,
В партизанских отрядах в дремучих лесах,
У костров на ветру, на часах —
Где бы ты ни была, — отзовись, прокричи
Свой пароль в европейской ночи!

Не отстань от своих, не таись по углам:
Вновь расколот весь мир пополам
Полыхают фронты. Государства горят
Два погибельных года подряд.

Там, где трупы германских дивизий легли
На полях нашей славной земли,
Там решаются судьбы на много веков
Всех народов и материков —

Судьбы школ, судьбы книг, не прочтенных тобой,
Поколенье, идущее в бой!
Судьбы новых детей, не зачатых в любви,
Там решаются в муках, в крови.

Отзовись, отзовись, если хочешь помочь.
Сквозь глухую фашистскую ночь,
Сквозь ночной ураганный огонь батарей
Отзовись — ради всех матерей,

Ради родины, ради ее торжества,
Ради жизни, что будет жива,
И воспрянет, и взглянет в открытую высь, —
Отзовись, отзовись, отзовись!
1941 г.

НОВОГОДНЯЯ НОЧЬ

Ночь. Землянка. Фитилёк
Разгорелся еле-еле.
Что же рано ты прилёг?
Погляди, как дремлют ели,

Как в серебряной красе
Звёзды вымылись сегодня
И спустились к людям все
Ради ночи новогодней.

Вот и мы, старинный друг,
Ради праздника такого
Оглядимся, что вокруг,
Покалякаем толково.

Говорят, за этот год
Все мы постарели малость.
Разве ж не было невзгод?
Разве сердце не сжималось?

Мальчик мой лежит в земле.
Твой подался к партизанам.
Посидим, старик, в тепле.
Огонёк глядит в глаза нам.

Милый слабый огонёк
Ненадёжен и неровен.
Но и он не одинок
Под накатом толстых брёвен.

Много теплится огней,
Много звёзд в России снежной.
В полночь вспомним мы о ней
Честно, празднично и нежно.

Слов не надо… Ни к чему.
Разве мы перед собраньем?
Лучше в сумраке, в дыму
Боевую песню грянем.

…Вот и полночь. Фитилёк
Разгорается как надо.
Фронт отсюда недалёк.
Слышишь нашу канонаду?

Слышишь славный гул вдали?
Это в заревах пожарищ
Наши к западу пошли.
С новым мужеством, товарищ!
31 декабря 1942

МЕДНЫЙ ВСАДНИК

Медный всадник над славной рекой,
Старый друг вдохновенья в России!
Встань на вахту с простертой рукой!
Ты России сулил непокой, —
Так победу опять принеси ей.

Ты летел сквозь года и века,
Медным топотом время наполнив.
И простертая к морю рука
Только крепла от штормов и молний.

В снежный Выборг в минувшем году
Ты сапером вошел, как когда-то
Ты все тот же, врагам на беду, —
Рослый шкипер, моряк из Кронштадта.

Старый друг наших сказок и снов,
Медный всадник, механик и зодчий!
Стереги ленинградские ночи,
Береги своих верных сынов,
Сделай зорче их зоркие очи.

Старый друг всех побудок и зорь,
Запевала военных горнистов,
Славной памяти не опозорь,
Снова бдителен будь и неистов!

Берегись, береги берега,
Помни Балтики славу седую,
Чтоб «Аврора» громила врага
И гремела, как встарь, негодуя,

Чтобы ночью и в раннюю рань,
Когда солнцем туман не пропорот,
Никакая бы нечисть и дрянь
Не вползла в удивительный город.

И когда в небесах над Невой
Черный коршун со свастикой кружит,
Пусть прожектора сноп огневой
Эту птицу во мгле обнаружит

Пусть зенитчик ударит во мглу,
Вырвет смерть из ночного простора
И к тебе принесет на скалу
Обожженное сердце мотора.

Чтобы крепко зенит заперла
Стая смелых в полете орлином,
Чтобы кубок Большого Орла
В ту же ночку она пролила
Жгучей брагой над самым Берлином!

ПАРЕНЬ ИЗ ГИТЛЕРОВСКОЙ ДИВИЗИИ

Парня выбрали по росту между сотен низколобых,
На год заперли в казарму, сны проверили в мозгу.
Ровно год скучал и ждал он с разной сволочью
…………………………………..бок о бок.
Не писал домой открыток, и оттуда ни гугу!

Силу парня разъедала тошнотворной скуки язва.
Рядом с ним, как волки в клетке,
…………………………………..терлась тысяча парней.
Был недаром «Волчьей стаей» этот полк
…………………………………..отборный назван,
Чтобы дух закалки бравой укрепить в парнях верней.

День пришел. Парней обрили.
…………………………………..Куртки спрыснули карболкой.
Проглотили их вагоны, целый полк — в один глоток.
Трое суток было слышно, как в дороге скучной,
…………………………………..долгой
Перестукивали стыки: на восток, восток,
…………………………………..восток…

Парень вышел из вагона в три часа утра. Светало.
Небо медленно бледнело над морями спелой ржи
Непроспавшемуся парню почему-то страшно
…………………………………..стало.
Он спросил соседа тихо: «Чья же тут земля?
…………………………………..Скажи!»

Тот ответил: «Здесь Россия Нас сюда не
…………………………………..пригласили
Берегись! Шагнешь к трясине.
Пропадешь в траве сырой.
Ты сюда пришел, чтоб драться».
«Надо в этом разобраться», —
Так промолвил первый парень.
И тогда вздохнул второй.

И пошли, прижавшись, парни по лугам и
………………………………………перелескам,
По корягам и болотам шли, пока не рассвело.
Глотки им сушила жажда, очи им слепило блеском,
Плечи им, спросонок, что ли, зябкой свежестью свело.

«Разобраться, говоришь ты?
Будешь ты расстрелян трижды
За такие речи, парень. Разобраться! Черта с два!
Мы всего не знаем сами, но за полем, за лесами
Будет отдых и добыча: город есть такой —
………………………………………….Москва».

Так болтают по дороге парни, сделанные грубо
Из костей, дубленой кожи, крови, фосфора, белков.
Понимают эти парни, что любой из них — обрубок
Среди множества обрубков в самом рослом из полков.

«Как же нам в Москву пробраться?»
«Надо очень долго драться»
«Это дело! Рад стараться. К драке с детства я
……………………………………………..привык.
С детства мне приятен очень звук затрещин и
……………………………………………..пощечин.
Я в ударе зол и точен, как спортсмен и
……………………………………………..штурмовик».

И когда в глаза сверкнуло, и свернуло парню шею,
И швырнуло наземь грузно, и лежал он в спелой
…………………………………………………………ржи,
И над ним сияло небо, беспощадно хорошея, —
Он спросил у неба тихо: «Как же это так?
…………………………………………………………Скажи».

«В этом надо разобраться, — отвечало парню
…………………………………………………………небо, —
Не пришлось тебе подраться. Продал ты себя за
…………………………………………………………грош.
Крепко спи, не просыпайся, будто ты на свете не
…………………………………………………………был:
Не твои леса и реки, не твоя созрела рожь.

Через год придут ребята, пыльный череп твой
…………………………………………………….подымут
И твою могилу примут за некошеный овраг.
Крепко спи, убитый парень, скован стужей,
……………………………………………………ливнем вымыт.
Здесь у нас хороший климат:
не проснется мертвый враг».

Сын
Поэма

Памяти младшего лейтенанта
Владимира Павловича Антокольского,
павшего смертью храбрых 6 июня 1942 года

— Вова! Я не опоздал? Ты слышишь?
Мы сегодня рядом встанем в строй.
Почему ты писем нам не пишешь,
Ни отцу, ни матери с сестрой?

Вова! Ты рукой не в силах двинуть,
Слез не в силах с личика смахнуть,
Голову не в силах запрокинуть,
Глубже всеми легкими вздохнуть.

Почему в глазах твоих навеки
Только синий, синий, синий цвет?
Или сквозь обугленные веки
Не пробьется никакой рассвет?

Видишь — вот сквозь вьющуюся зелень
Светлый дом в прохладе и в тени,
Вот мосты над кручами расселин.
Ты мечтал их строить. Вот они.

Чувствуешь ли ты, что в это утро
Будешь рядом с ней, плечо к плечу,
С самой лучшей, с самой златокудрой,
С той, кого назвать я не хочу?

Слышишь, слышишь, слышишь канонаду?
Это наши к западу пошли.
Значит, наступленье. Значит, надо
Подыматься, встать с сырой земли.

И тогда из дали неоглядной,
Из далекой дали фронтовой,
Отвечает сын мой ненаглядный
С мертвою горящей головой:

— Не зови меня, отец, не трогай,
Не зови меня, о, не зови!
Мы идем нехоженой дорогой,
Мы летим в пожарах и в крови.

Мы летим и бьем крылами в тучи,
Боевые павшие друзья.
Так сплотился наш отряд летучий,
Что назад вернуться нам нельзя.

Я не знаю, будет ли свиданье.
Знаю только, что не кончен бой.
Оба мы — песчинки в мирозданье.
Больше мы не встретимся с тобой.

Мой сын погиб. Он был хорошим сыном,
Красивым, добрым, умным, смельчаком.
Сейчас метель гуляет по лощинам,
Вдоль выбоин, где он упал ничком.

Метет метель, и в рог охрипший дует,
И в дымоходах воет, и вопит
В развалинах.
А мне она диктует
Счета смертей, счета людских обид.

Как двое встретились? Как захотели
Стать близкими? В какую из ночей
Затеплился он в материнском теле,
Тот синий огонек, еще ничей?

Пока он спит, и тянется, и тянет
Ручонки вверх, ты все ему отдашь.
Но погоди, твой сын на ножки встанет,
Потребует свистульку, карандаш.

Ты на плечи возьмешь его. Тогда-то
Заполыхает синий огонек.
Начало детства, праздничная дата,
Ничем не примечательный денек.

В то утро или в тот ненастный вечер
Река времен в спокойствии текла.
И крохотное солнце человечье
Стучалось в мир для света и тепла.

Но разве это, разве тут начало?
Начала нет, как, впрочем, нет конца.
Жизнь о далеком будущем молчала,
Не огорчала попусту отца.

Она была прекрасна и огромна
Все те года, пока мой мальчик рос, —
Жизнь облаков, аэродромов, комнат,
Оркестров, зимних вьюг и летних гроз.

И мальчик рос. Ему ерошил кудри
Весенний ветер, зимний — щеки жег.
И он летел на лыжах в снежной пудре
И плавал в море — бедный мой дружок.
Он музыку любил, ее широкий
Скрипичный вихорь, боевую медь.
Бывало, он садится за уроки,
А радио над ним должно греметь,
Чтоб в комнату набились до отказа
Литавры и фаготы вперебой,
Баян из Тулы, и зурна с Кавказа,
И позывные станции любой.

Он ждал труда, как воздуха и корма:
Чертить, мять в пальцах, красить что-нибудь…
Колонки логарифмов, буквы формул
Пошли за ним из школы в дальний путь,
Макеты сцен, не игранных в театре,
Модели шхун, не плывших никуда…
Его мечты хватило б жизни на три
И на три века, — так он ждал труда.
И он любил следить, как вырастали
Дома на мирных улицах Москвы,
Как великаны из стекла и стали
Купались в мирных бликах синевы.

Он столько шин стоптал велосипедом
По всем Садовым, за Москвой-рекой
И столько пленки перепортил «ФЭДом»,
Снимая всех и все, что под рукой.
И столько раз, ложась и встав с постели,
Уверен был: «Нет, я не одинок…»
Что он любил еще? Бродить без цели
С товарищами в выходной денек,
Вплоть до зимы без шапки. Неприлично?
Зато удобно, даже горячо.
Он в сутолоке праздничной, столичной
Как дома был. Что он любил еще?

Он жил в Крыму то лето. В жарком полдне
Сверкал морской прилив во весь раскат.
Сверкал песок. Сверкала степь, наполнив
Весь мир звонками крохотных цикад.
Он видел все до точки, не обидел
Мельчайших брызг морского серебра.
И в первый раз он девочку увидел
Совсем другой и лучшей, чем вчера.
И девочка внезапно убежала.
И звонкий смех еще звучал в ушах,
Когда в крови почувствовал он жало
Внезапной грусти, чаще задышав.

Но отчего грустить? Что за причина
Ему бродить между приморских скал?
Ведь он не мальчик, но и не мужчина,
Грубил девчонкам, за косы таскал.
Так что же это, что же это, что же
Такое, что щемит в его груди?
И, сразу окрылен и уничтожен,
Он знал, что жизнь огромна впереди.

Он в первый раз тогда мечтал о жизни.
Все кончено. То был последний раз.
Ты, море, всей гремящей солью брызни,
Чтоб подтвердить печальный мой рассказ.
Ты, высохший степной ковыль, наполни
Весь мир звонками крохотных цикад.
Сегодня нет ни девочки, ни полдня…
Метет метель, метет во весь раскат.
Сегодня нет ни мальчика, ни Крыма…
Метет метель, трубит в охрипший рог,
И только грозным заревом багрима
Святая даль прифронтовых дорог.
И только по щеке, в дыму махорки,
Ползет скупая, трудная слеза,
Да карточка в защитной гимнастерке
Глядит на мир, глядит во все глаза.
И только еженощно в разбомбленном,
Ограбленном старинном городке
Поет метель о юноше влюбленном,
О погребенном тут, невдалеке.

Гостиница. Здесь, кажется, он прожил
Ночь или сутки. Кажется, что спал
На этой жесткой коечке, похожей
На связку железнодорожных шпал.
В нескладных сапогах по коридору
Протопал утром. Жадно мыл лицо
Под этим краном. Посмеялся вздору
Какому-нибудь. Вышел на крыльцо,
И перед ним открылся разоренный
Старинный этот русский городок,
В развалинах, так ясно озаренный
Июньским солнцем.
И уже гудок
Вдали заплакал железнодорожный.
И младший лейтенант вздохнул слегка.
Москва в тумане, в прелести тревожной
Была так невозможно далека.
Опять запел гудок, совсем осипший
В неравной схватке с песней ветровой.
А поезд шел все шибче, шибче, шибче
С его открыткой первой фронтовой.
Все кончено. С тех пор прошло полгода.
За окнами — безлюдье, стужа, мгла.
Я до зари не сплю. Меня невзгода
В гостиницу вот эту загнала.
В гостинице живут недолго, сутки,
Встают чуть свет, спешат на фронт, в Москву
Метет метель, мешается в рассудке,
А все метет…
И где-нибудь во рву
Вдруг выбьется из сил метель-старуха,
Прильнет к земле и слушает, дрожа, —
Там, может быть, ее детеныш рухнул
Под елкой молодой у блиндажа.

Я слышал взрывы тыщетонной мощи,
Распад живого, смерти торжество.
Вот где рассказ начнется. Скажем проще —
Вот западня для сына моего.
Ее нашел в пироксилине химик,
А металлург в обойму загвоздил.
Ее хранили пачками сухими,
Но злость не знала никаких удил.
Она звенела в сейфах у банкиров,
Ползла хитро и скалилась мертво,
Змеилась, под землей траншеи вырыв, —
Вот западня для сына моего.

А в том году спокойном, двадцать третьем,
Когда мой мальчик только родился,
Уже присматривалась к нашим детям
Та сторона, ощеренная вся.
Гигантский город видел я когда-то
В зеленых вспышках мертвенных реклам.
Он был набит тщеславием, как ватой,
И смешан с маргарином пополам.
В том городе дрались и целовались,
Рожали или гибли ни за что,
И пели «Deutschland, Deutschland uber alles…».
Все было этим лаком залито.

…Как жизнь черна, обуглена. Как густо
Заляпаны разгулом облака.
Как вздорожали пиво и капуста,
Табак и соль. Не хватит и мелка,
Чтоб надписать растущих цен колонки.
Меж тем убийцы наших сыновей
Спят сладко, запеленаты в пеленки,
Спят и не знают участи своей.

И ты, наш давний недруг, кем бы ни был,
С тяжелым, бритым, каменным лицом,
На женщин жаден, падок на сверхприбыль, —
Ты в том году стал, как и я, отцом.
Да. Твой наследник будет чистой крови,
Румян, голубоглаз и белобрыс.
Вотан по силе, Зигфрид по здоровью, —
Отдай приказ — он рельсу бы разгрыз.
Безжалостно, открыто и толково
Его с рожденья ввергнули во тьму.
— Такого сына ждешь ты? — Да, такого.
— Ему ты отдал сердце? — Да, ему.

Вот он в снегу, твой отпрыск, отработан,
Как рваный танк. Попробуй оторви
Его от снега. Закричи: «Ферботен!» —
И впейся в рот в запекшейся крови.
Хотел ли ты для сына ранней смерти?
Хотел иль нет, ответом не помочь.
Не я принес плохую весть в конверте,
Не я виной, что ты не спишь всю ночь.
Что там стучит в висках твоих склерозных?
Чья тень в оконный ломится квадрат?
Она пришла из мглы ночей морозных.
Тень эта — я. Ну как, не слишком рад?
Твой час пришел.
Вставай, старик.
Пора нам.
Пройдем по странам, где гулял твой сын.
Нам будет жизнь его — киноэкраном,
А смерть — лучом прожектора косым.

Над нами небо, как раздранный свиток,
Все в письменах мильонолетних звезд.
Под нами вспышки лающих зениток.
Дым разоренных человечьих гнезд.

Снега. Снега. Завалы снега. Взгорья.
Чащобы в снежных шапках до бровей.
Холодный дым кочевья. Запах горя.
Все неоглядней горе, все мертвей.

По деревням, на пустошах горючих
Творятся ночью страшные дела.
Раскачиваются, скрипя на крючьях,
Повешенных иссохшие тела.
Расстреляны и догола раздеты,
В обнимку с жизнью брошены во рвы,
Глядят ребята, женщины и деды
Стеклянным отраженьем синевы.
Кто их убил? Кто выклевал глаза им?
Кто, ошалев от страшной наготы,
В крестьянском скарбе шарил, как хозяин?
Кто? — Твой наследник.
Стало быть, и ты…
Ты, воспитатель, сделал эту сволочь,
И, пращуру пещерному под стать,
Ты из ребенка вытравил, как щелочь,
Все, чем хотел и чем он мог бы стать.
Ты вызвал в нем до возмужанья похоть,
Ты до рожденья злобу в нем разжег.
Видать, такая выдалась эпоха, —
И вот трубил казарменный рожок,
И вот печатал шагом он гусиным
По вырубленным рощам и садам,
А ты хвалился безголовым сыном,
Ты любовался Каином, Адам.
Ты отнял у него миры Эйнштейна
И песни Гейне вырвал в день весны.
Арестовал его ночные тайны
И обыскал мальчишеские сны.
Еще мой сын не мог прочесть, не знал их,
Руссо и Маркса, еле к ним приник, —
А твой на площадях, в спортивных залах
Костры сложил из тех бессмертных книг.
Тот день, когда мой мальчик кончил школу,
Был светел и по-юношески свеж,
Тогда твой сын, охрипший, полуголый,
Шел с автоматом через наш рубеж.

Ту, пред которой сын мой с обожаньем
Не смел дышать, так он берег ее,
Твой отпрыск с гиком, с жеребячьим ржаньем
Взял и швырнул на землю, как тряпье.

…Снега. Снега. Завалы снега. Взгорья.
Чащобы в снежных шапках до бровей.
Холодный дым кочевья. Запах горя.
Все неоглядней горе, все мертвей.
Все путаней нехоженые тропы,
Все сумрачней дорога, все мертвей…
Передний край. Восточный фронт Европы —
Вот место встречи наших сыновей.

Мы на поле с тобой остались чистом, —
Как ни вывертывайся, как ни плачь!
Мой сын был комсомольцем.
Твой — фашистом.
Мой мальчик — человек.
А твой — палач.

Во всех боях, в столбах огня сплошного,
В рыданьях человечества всего,
Сто раз погибнув и родившись снова,
Мой сын зовет к ответу твоего.

Идут года — тридцать восьмой, девятый.
Зарублен рост на притолке дверной.
Воспоминанья в клочьях дымной ваты
Бегут, не слившись, где-то стороной,
Не точные.
Так как же мне вглядеться
В былое сквозь туманное стекло,
Чтобы его неконченое детство
В неначатую юность перешло…
Стамеска. Клещи. Смятая коробка.
С гвоздями всех калибров. Молоток.
Насос для шин велосипеда. Пробка
С перегоревшим проводом. Моток
Латунной проволки. Альбом для марок.
Сухой разбитый краб. Карандаши.
Вот он, назад вернувшийся подарок,
Кусок его мальчишеской души,
Хотевшей жить. Ни много и ни мало —
Жить. Только жить. Учиться и расти.
И детство уходящее сжимало
Обломки рая в маленькой горсти.
Вот все, что детство на земле добыло.
А юность ничего не отняла
И, уходя на смертный бой, забыла
Обломки рая в ящиках стола.

Рисунки. Готовальня. Плоский ящик
С палитрой. Два нетронутых холста.
И тюбики впервые настоящих,
Впервые взрослых красок. Пестрота
Беспечности. Все начерно. Все наспех.
Все с ощущеньем, что наступит день —
В июле, в январе или на пасхе —
И сам осудишь эту дребедень.
И он растет, застенчивый и милый,
Нескладный, большерукий наш чудак,
Вчера его бездействие томило,
Сегодня он тоскует просто так.

Холст грунтовать? Писать сиеной, охрой
И суриком, чтобы в мазне лучей
Возник рассвет, младенческий и мокрый,
Тот первый, на земле, еще ничей…
Или рвануть по клавишам, не зная
В глаза всех этих до-ре-ми-фа-соль,
Чтоб в терцинах запрыгала сквозная
Смеющаяся штормовая соль…

Опять рисунки.
В пробах и пробелах
Сквозит игра, ребячливость и лень.
Так, может быть, в порывах оробелых
О ствол рогами чешется олень
И, напрягая струны сухожилий,
Готов сломать ветвистую красу.
Но ведь оленю ревностно служили
Все мхи и травы в сказочном лесу.
И, невидимка в лунном одеянье,
Пригубил он такой живой воды,
Что разве лишь охотнице Диане
Удастся отыскать его следы.
А за моим мужающим оленем
Уже неслись, трубя во все рога,
Уже гнались, на горе поколеньям,
Железные выжлятники врага.

Идут года — тридцать восьмой, девятый
И пограничный год, сороковой.
Идет зима, вся в хлопьях снежной ваты.
И вот он, сорок первый, роковой.
В июне кончил он десятилетку.

Три дня шатались об руку мы с ним.
Мой сын дышал во всю грудную клетку,
Но был какой-то робостью томим.
В музее жадно глядя на Гогена,
Он словно сжался, словно не хотел
Ожогов солнца в сварке автогенной
Всех этих смуглых обнаженных тел.
Но все светлей навстречу нам вставала
Разубранная, как для торжества,
Вся, от Кремля до Земляного вала,
Оправленная в золото Москва.
Так призрачно задымлены бульвары,
Так бойко льется разбитная речь,
Так скромно за листвой проходят пары, —
О, только б ранний праздник свой сберечь
От глаз чужих.
Все, что добыто в школе,
Что юношеской сделалось душой, —
Все на виду.
Не праздник это, что ли?
Так чокнемся, сынок! Расти большой.
На скатерти в грузинском ресторане
Пятно вина так ярко расплылось.
Зачесанный назад с таким стараньем,
Упал на брови завиток волос.
Так хохоча бесхитростно, так важно
И все же снисходительно ворча,
Он, наконец, пригубил пламень влажный,
Впервой не захлебнувшись сгоряча.

Пей. В молодости человек не жаден.
Потом, над перевальной крутизной,
Поймешь ты, что в любой из виноградин
Нацежен тыщелетний пьяный зной.
И где-нибудь в тени чинар, в духане,
В шмелином звоне старческой зурны
Почувствуешь священное дыханье
Тысячелетий.
Как озарены
И камни, и фонтан у Моссовета,
И девочка, что на него глядит
Из-под ладони. Слишком много света
В глазах людей. Он окна золотит,
И зайчиками прыгает по стенам,
И пурпуром ошпарил облака,
И, если верить стонущим антеннам,
Работа света очень велика.
И запылали щеки. И глубоко
Мерцали пониманием глаза,
Не мальчика я вел, а полубога
В открытый настежь мир! И вот гроза,
Слегка цыганским встряхивая бубном,
С охапкой молний, свившихся в клубок,
Шла в облаках над городом стотрубным
Навстречу нам. И это видел бог.
Он радовался ей. Ведь пеньем грома
Не прерван пир, а только начался.
О, только не спешить. Пешком до дома
Дойдем мы ровным ходом в полчаса.

Москва, Москва. Как много гроз шумело
Над славной головой твоей, Москва!
Что ж ты притихла? Что ж белее мела,
Не разделяешь с нами торжества?
Любимая! Дай руку нам обоим.
Отец и сын, мы — граждане твои.
Благослови, Москва, нас перед боем.
Что нам ни суждено — благослови!
Спасибо этим памятникам мощным,
Огням театров, пурпуру знамен
И сборищам спасибо полунощным,
Где каждый зван и каждый заменен
Могучим гребнем нового прибоя, —
Волна волну смывает, и опять
Сверкает жизнью лоно голубое.
Отбоя нет. Никто не смеет спать.
За наше счастье сами мы в ответе.
А наше горе — не твоя вина.
Так проходил наш праздник. На рассвете,
В четыре тридцать, началась война.

Мы не всегда от памяти зависим.
Случайный, беглый след карандаша,
Случайная открытка в связке писем —
И возникает юная душа.
Вот, вот она мелькнула, недотрога,
И усмехнулась, и ушла во тьму,
Единственная, безраздельно строго,
Сполна принадлежащая ему.
Здесь почерк вырабатывался точный,
Косой, немного женский, без прикрас,
Тогда он жил в республике восточной,
Без близких и вне дома в первый раз —
В тылу, в военной школе.
И вначале
Был сдержан в письмах: «Я здоров. Учусь.
Доволен жизнью».
Письма умолчали
О трудностях, не выражали чувств.
Гораздо позже начал он делиться
Тоской и беспокойством: мать, сестра…
Но скоро в письмах появились лица
Товарищей. И грусть не так остра.
И вот он подавал, как бы на блюде,
Как с пылу-жару, вывод многих дней:
«Здесь, папа, замечательные люди…»
И снова дружба. И опять о ней.
Навстречу людям. Всюду с ними в ногу.
Навстречу людям — цель и торжество.
Так вырабатывался понемногу
Мужской характер сына моего.
Еще одна тетрадка. Очень чисто,
Опрятность школьной выучки храня,
Здесь вписан был закон артиллериста,
Святая математика огня,
Святая точность логики прицельной.
Вот чем дышал и жил он этот год.
Что выросло в нем искренне и цельно
В сознанье долга, в нежеланье льгот.
Ни разу не отвлекся.
Что он видел?
Предвидел ли погибельный багрец,
Своей души последнюю обитель?
И вдруг рисунок на полях: дворец
В венецианских арках. Тут же, рядом,
Под кипарисом пушка.
Но постой!
В какой задумчивости смутным взглядом
Смотрел он на рисунок свой простой?
Какой итог, какой душевный опыт
Здесь выражен? Какой мечты глоток?
Итог не подведен, глоток не допит.
Оборвалась и подпись:
«В. Анток…»

Ты, может быть, встречался с этим рослым,
Веселым, смуглым школьником Москвы,
Когда, райкомом комсомола послан
Копать противотанковые рвы,
Он уезжал.
Шли многие ребята
Из Пресни, от Кропоткинских ворот,
Из центра, из Сокольников, с Арбата —
Горластый, бойкий, боевой народ.
В теплушках пели, что спокойно может
Любимый город спать,
что хороша
Страна родная,
что главы не сложит
Ермак на диком бреге Иртыша.
А может быть, встречался ты и раньше
С каким-нибудь из наших сыновей —
На Черном море или на Ла-Манше,
На всей планете солнечной твоей.
В какой стране, под гул каких прелюдий
На фабрике, на рынке иль в поту
Тот смуглый школьник пробивался в люди,
Рассчитывающий на доброту
Случайности… И если, наблюдая,
Узнать его ты ближе захотел,
Ответила ли гордость молодая?
Иль в суете твоих вседневных дел
Ты позабыл, что этот смуглый, стройный,
Одним из нас рожденный человек
Рос на планете, где бушуют войны,
И грудью встретит свой железный век?

Уже он был жандармом схвачен в Праге,
Допрошен в Бресте, в Бергене избит,
Уже три дня он прятался в овраге
От черной своры завтрашних обид.
Уже в предгрозье мощных забастовок
Взрослели эти кроткие глаза.
Уже свинцовым шрифтом для листовок
Ему казалась каждая гроза.
Пойдем за ним, за юношей, ведомым
По черному асфальту на расстрел.
Останови его за крайним домом,
Пока он пустыря не рассмотрел.
А если и не сын родной, а ближний
В глазах шпиков гестаповских возник,
Запутай след его на свежей лыжне
И сам пройди невидимо сквозь них.
В их черном списке все подростки мира,
Вся поросль человеческой весны
От Пиреней до древнего Памира.
Они в зловещих поисках точны.
Почувствуй же, каким преданьем древним
Повеяло от смуглого чела.
Ведь молодость, так быстро догорев в нем,
Сама клубиться дымом начала —
Горячим пеплом всех сожженных библий,
Всех польских гетто и концлагерей,
За всех, за всех, которые погибли,
Он, полурусский и полуеврей,
Проснулся для войны от летаргии
Младенческой и ощутил одно:
Все делать так, как делают другие!
Все остальное здесь предрешено…

Не опоздай. Сядь рядом с ним на парте,
Пока погоня дверь не сорвала.
По крайней мере затемни на карте
В районе Жиздры, западней Орла,
Ту крохотную точку, на которой
Ему навеки постлана постель.
Завесь окно своею снежной шторой,
Летящая над городом метель.

Опять, опять к тебе я обращаюсь,
Безумная, бесшумная, — пойми:
Я с сыном никогда не отпрощаюсь,
Так повелось от века меж людьми.
И вот опять он рядом, мой ребенок.
Так повелось от века, что еще
Ты не найдешь его меж погребенных:
Он только спит и дышит горячо.
Не разбуди до срока. Ты — старуха,
А он — дитя. Ты музыка, а он, —
К несчастью, с детства не лишенный слуха,
Он будущее чувствует сквозь сон.

Весь день он спал, не сняв сапог, в шинели,
С открытым ртом, усталый человек.
Виски немного впали, посинели
Таинственные выпуклости век.
Я подходил на цыпочках, боялся
Дохнуть на сына. Вот он, наконец,
Из дальних стран вернулся восвояси,
Так рано оперившийся птенец.

Он встал, надел ремень и портупею,
Слегка меня ударил по плечу.
Наверно, думал:
«Нет. Еще успею,
Зачем тревожить! Лучше помолчу».
Последний ужин. Засиделись поздно.
Весь выпит чай и высмеян весь смех,
И сын молчит, неузнан, неопознан
И так безумно близок, ближе всех.
Как мысль гнетет его? Как скудно
Освещена под лампой часть лица!
Меняется лицо ежесекундно.
Он смотрит и не смотрит на отца.
И все в нем недолюбленное, недо —
любившее.
В мозгу — как звон косы,
Как взмах косы: «Я еду, еду, еду».
Он смотрит и не смотрит на часы.

Сегодня в ночь я сына провожаю.
Не знает сын, не разобрал отец,
Чья кровь стучит, своя или чужая, —
Все потерялось в стуке двух сердец.
Все дело в том, что…
Стой! Но в чем же дело?
Всю жизнь я восхищался им и ждал,
Чтоб в сторону мою хоть поглядел он.
Ждал. Восхищался. Вот и опоздал.

И он прервал неконченую фразу:
— Не провожай. Так лучше. Я пойду
С товарищами. Я умею сразу
Переключаться в новую среду.
Так проще для меня. Да и тебе ведь
Не стоит волноваться. — Но, без сил,
Отец взмолился. Было восемь, девять.
Я ровно в десять сына упросил.

Пошли мы на вокзал — таким беспечным
И легким шагом, как всегда вдвоем.
Лежал табак в мешке его заплечном,
Хлеб, концентраты, узелок с бельем.
Ни дать ни взять — шел ученик из класса
В экскурсию под выходной денек.
Мой лейтенант и вправду мог поклясться,
Что в поезде не будет одинок:
Уже в метро попутчиков он встретил.
И лейтенанты вышли впятером.
Я был шестым. Крепчал ненастный ветер.
Зенитки били. Где-то грянул гром.
Как будто дождь накрапывал. А может,
Дождь начался совсем в другую ночь…
Да что тут: был ли, нет ли — не поможет,
Тут и гораздо большим не помочь.

Мы были близко. Рядом. Сжали руки.
Сильней. Больней. На столько долгих дней.
На столько долгих месяцев разлуки.
Но разве знали правду мы о ней?

А тут же, с матерями и без близких,
С букетиками маленьких гвоздик,
Выпускники из школ артиллерийских
С Москвой прощались.
Мрак уже воздвиг
Железный грубый занавес у входа
В ночной вокзал.
Кричали рупора.
Пошла посадка…
— Сколько до отхода?
Что? Полчаса?
— Ну, а теперь пора.
Гражданских на вокзал не пустят.
— Ну, так
Обнимемся под небом, под дождем.
— Постой.
— Прощай.
— Постой хоть пять минуток.
Пока пройдет команда, переждем.
Отец не знает, сына провожая,
Чья кровь, как молот, ухает в виски,
Чья кровь стучит, своя или чужая.

— Ну а теперь — еще раз, по-мужски. —
И, робко, виновато улыбаясь,
Он очень долго руку жмет мою.
И очень нежно, ниже нагибаясь,
Простое что-то шепчет про семью:
Мать и сестру.
А рядом, за порогом,
Ночной вокзал в сиянье синих ламп.

А где-то там, по фронтовым дорогам,
Вдоль речек, по некошеным полям,
По взорванным голодным пепелищам,
От пункта Эн на запад напрямик
Несется время. Мы его не ищем.
Оно само найдет нас в нужный миг.
Несется время, синее, сквозное,
Несет в охапках солнце и грозу,
Вверху синеет тучами от зноя
И голубеет реками внизу.

И в свете синих ламп он тоже синим
Становится, и легким, и сквозным, —
Тот, кто недавно мне казался сыном.
А там теснятся сверстники за ним.

На загоревших юношеских лицах
Играет в беглых бликах синева,
И кубари пришиты на петлицах.
А между ними, видимый едва,
Единственный мой сын, Володя, Вова,
Пришедший восемнадцать лет назад
На праздник мироздания живого,
Спешит на фронт, спешит в железный ад.
Он хочет что-то досказать и машет
Фуражкой.
Но теснит его толпа.
А ночь летит и синей лампой пляшет
В глазах отца. Но и она слепа.

Что слезы! Дождь над выжженной пустыней.
Был дождь. Благодеянье пронеслось.
Сын завещал мне не жалеть о сыне.
Он был солдат. Ему не надо слез.
Солдат? Неправда. Так мы не поможем
Понять страницу, стершуюся сплошь.
Кем был мой сын? Он был Созданьем Божьим.
Созданьем божьим? Нет. И это ложь.

Далек мой путь сквозь стены и по тучам,
Единственный мой достоверный путь.
Стал мой ребенок облаком летучим.
В нем каждый миг стирает что-нибудь.

Он может и расплыться в горькой влаге,
В соленой, сразу брызнувшей росе.
А он в бою и не хлебнул из фляги,
Шел к смерти, не сгибаясь, по шоссе.
Пыль скрежетала на зубах. Комарик
Прильнул к сухому, жаркому виску.
Был яркий день, как в раннем детстве, ярок.
Кукушка пела мирное «ку-ку».

Что вспомнил он? Мелодию какую?
Лицо какое? В чьем письме строку?
Пока, о долголетии кукуя,
Твердила птица мирное «ку-ку»?

…Но как он удивился этой липкой,
Хлестнувшей горлом, жгуче-молодой!
С какой навек растерянной улыбкой
Вдруг очутился где-то под водой!
Потом, когда он, выгнувшись всем телом,
Спокойно спал, как дома, на боку,
Еще в лесном раю осиротелом
Звенело запоздалое «ку-ку».

Жизнь уходила. У-хо-ди-ла. Будто
Она в гостях ненадолго была.
И, спохватившись, что свеча задута,
Что в доме пусто, в окнах нет стекла,
Что ночью добираться далеко ей
Одной вдоль изб обугленных и труб.
И тихо жизнь оставила в покое
В траве на скате распростертый труп.

Не лги, воображенье.
Что ты тянешь
И путаешься?
Ты-то не мертво.
Смотри во все глаза, пока не станешь
Предсмертной мукой сына моего.
Услышь,
в каком отчаянье, как хрипло
Он закричал, цепляясь за траву,
Как в меркнущем мозгу внезапно выплыл
Обломок мысли:
«Все-таки живу».
Как медленно, как тяжело, как нагло
В траве пополз тот самый яркий след,
Как с гибнущим осталась с глазу на глаз
Вся жизнь, все восемнадцать лет.

Ну, так дойди до белого каленья…
Испепелись и пепел свой развей.
Стань кровью молодого поколенья,
Любовью всех отцов и сыновей.

Так не стихай и вырвись вся наружу,
С ободранною кожей, вся как есть,
Вся жизнь моя, вся боль моя — к оружью!
Все видеть. Все сказать. Все перенесть.

Он вышел из окопа. Запах поля
Дохнул в лицо предвестьем доброты.
В то же мгновенье разрывная пуля,
Пробив губу, разорвалась во рту.

Он видел все до точки, не обидел
Сухих травинок, согнутых огнем,
И солнышко в последний раз увидел,
И пожалел, и позабыл о нем.
И вспомнил он, и вспомнил он, и вспомнил
Все, что забыл, с начала до конца.
И понял он, как будет нелегко мне,
И пожалел, и позабыл отца.
Он жил еще. Минуту. Полминуты,
О милости несбыточной моля.
И рухнул, в три погибели согнутый.
И расступилась мать сыра земля.
И он прильнул к земле усталым телом
И жадно, отучаясь понимать,
Шепнул земле — но не губами — целым
Существованьем кончившимся:
«Мать».

Ты будешь долго рыться в черном пепле.
Не день, не год, не годы, а века.
Пока глаза сухие не ослепли,
Пока окостеневшая рука
Не вывела строки своей последней —
Смотри в его любимые черты.
Не сын тебе, а ты ему наследник.
Вы поменялись местом, он и ты.

Со всей Москвой ты делишь траур. В окнах
Ни лампы, ни коптилки. Но и мгла,
От стольких слез и стольких стуж продрогнув,
Тебе своим вниманьем помогла.
Что помнится ей? Рельсы, рельсы, рельсы.
Столбы, опять летящие столбы.
Дрожащие под ветром погорельцы.
Шрапнельный визг. Железный гул судьбы.

Так, значит, мщенье? Мщенье. Так и надо,
Чтоб сердце сына смерть переросло.
Пускай оно ворвется в канонаду,
Есть у сердец такое ремесло.
И если в тучах небо фронтовое,
И если над землей летит весна,
То на земле вас будет вечно двое —
Сын и отец, не знающие сна.
Нет права у тебя ни на какую
Особую, отдельную тоску.
Пускай, последним козырем рискуя,
Она в упор приставлена к виску.
Не обольщайся. Разве это выход?
Всей юностью оборванной своей
Не ищет сын поблажек или выгод
И в бой зовет мильоны сыновей.
И в том бою, в строю неистребимом,
Любимые чужие сыновья
Идут на смену сыновьям любимым
Во имя правды, большей, чем твоя.

Прощай, мое солнце. Прощай, моя совесть.
Прощай, моя молодость, милый сыночек.
Пусть этим прощаньем окончится повесть
О самой глухой из глухих одиночек.
Ты в ней остаешься. Один. Отрешенный
От света и воздуха. В муке последней,
Никем не рассказанный. Не воскрешенный.
На веки веков восемнадцатилетний.

О, как далеки между нами дороги,
Идущие через столетья и через
Прибрежные те травяные отроги,
Где сломанный череп пылится, ощерясь.

Прощай. Поезда не приходят оттуда.
Прощай. Самолеты туда не летают.
Прощай. Никакого не сбудется чуда.
А сны только снятся нам. Снятся и тают.

Мне снится, что ты еще малый ребенок,
И счастлив, и ножками топчешь босыми
Ту землю, где столько лежит погребенных.

На этом кончается повесть о сыне.
1943 г.

НАСТАНЕТ ДЕНЬ

Настанет день, — из всех стволов ударив,
Завоет орудийная пурга.
Шагнут фронты за Вислу и за Нарев,
Чтобы расплющить голову врага.

Рванутся ИЛы с бомбовой нагрузкой,
Рванутся танки, оседлав шоссе.
В столбах разрывов по равнине прусской
Пройдет огонь во всей его красе.

Настанет день, — со лба и скул стирая
Соленый пот, оглянется боец:
Вот перед ним от края и до края
Земля врага открыта наконец!

Вот, вот она дымится, отступая,
Вся в надолбах, эскарпах и ежах,
Свирепая, костлявая, тупая,
Последний флаг со свастикою сжав.

Боец вздохнет всей грудью так широко,
Как только может человек вздохнуть,
И, усмехнувшись, что дожил до срока,
Оглянется на весь пройденный путь.

И вспомнит он тяжелый труд солдата,
Три года вспомнит — больше трех веков.
И вспомнит он, что добрым был когда-то,
Смирней ребенка. Да, он был таков!

Он вспомнит всех, что рядом с ним стояли
В июне сорок первого в строю.
Где доброта, чужая ли, своя ли,
Которой эти юноши сияли?
Тогда он вспомнит ненависть свою,
Рожденную в метелях Подмосковья,
Взращенную у волжских переправ,
Крещенную огнем, железом, кровью.
И ненависть шепнет ему: «Ты прав!»

И ненависть возьмет его за плечи,
Как будто плечи сильный ток прожег .
Настанет день. Уже он недалече.
Трубит по взводам боевой рожок.

И в очередь у вещевого склада
Встает боец. «Эй, слышь, не отставай!
Грянь полковую! Тенор, запевай!»
Смех. Песня. Говор. Нет с конями сладу.
Заржали, чуют водную прохладу.
На переправе скрип сосновых свай,
Брань ездовых..

Германия! Ты слышишь стук приклада
В твои ворота? Суд идет. Вставай!
1944 г.

РУССКИЕ В БЕРЛИНЕ

«Был город на земле аляповатый,
В зеленых вспышках мертвенных реклам.
Он был набит тщеславием, как ватой,
И смешан с маргарином пополам.

Там мраморные курфюрсты в ботфортах,
Фюрст Бисмарк, верный кайзерским орлам,
И блямбы крема взбитого на тортах —
Все было с маргарином пополам.

Там злоба к иностранцам в самой лютой,
Дикарской наготе и прочий хлам
Казались людям звонкою валютой,
Но были с маргарином пополам…»

Так мы писали в сорок первом. Хватит!
Огонь допишет. Подчеркнет тротил.
Уральский парень по Берлину катит,
Вот он к рейхстагу танк поворотил.

«Был город на земле…» Вот он распластан.
Зияют бреши. Взорваны мосты.

Танкист с Урала скажет: «Хватит. Баста!
Недаром мне три года снился ты,

Недаром в блиндаже у Сталинграда
Я насмерть встал, пришитый к рубежу.
Я знал тогда, что ждет меня награда,
Что я в глаза Берлину погляжу

Недаром над днепровской переправой,
Вне времени, не зная перемен,
Сверлили мозг и жгли меня отравой
Шесть этих букв: Бе, Е, эР, эЛь, И, эН.

Страшна война. Тяжка моя усталость.
За каждый шаг заплачено сполна.
Недешево победа мне досталась
Ты и не знаешь, как сладка она!»

Что он ответит русскому солдату,
Тот черный город в сломанных крестах?
Припомнит ли, как страшен был когда-то,
В другую ночь, когда горел рейхстаг.

Припомнит ли, как в полуночных барах
Он загодя, в засол и впрок, вскормил
Прожженных бестий, катов сухопарых,
Учтиво дрессированных громил…

Припомнит ли, как в тайниках сугубых
Был замысел зловещий раскален
И рядом с чертежами душегубок
Стояли банки с надписью «циклон»…

Припомнит ли страстей своих низины,
Своих желаний мертвенную тьму,
Плетей, плетей свистящую резину,
Людей, людей, обугленных в дыму?..

Припомнит все — и рухнет на колени,
Как рухнули Гоморра и Содом,
Перед судом грядущих поколений
И перед нашим праведным судом!

Танкист с Урала усмехнется молча,
И вытрет руки, в масле и в грязи,
И скажет: «Друг! Над штаб-квартирой волчьей
Флаг нашей правды выше водрузи».
1945 г.

ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕ АПРЕЛЯ 1945 ГОДА

Слушай, время, слушайте, века,
Грозный шаг народа-исполина.
Это входят в пригород Берлина
Доблестные русские войска.

Это смельчаки танкисты мнут
Километры автострады венской.
Это в эн часов и в эн минут,
Весь в дыму, парнишка деревенский.
Братской встрече непомерно рад,
На броне врывается в Белград.

Слушай, время! Если ты летишь,
Как летело три железных года,
Если наконец настанет тишь,
Если отступает непогода —

Это значит, парня из Орла
Встретил паренек из Сан-Франциско:
«Значит, мы живем друг к другу близко.
Значит, верно, что Земля кругла».
1945 г.

Мы неизвестные солдаты

И год и два прошли. Под хриплый
Враждебный крик
Со дна времен внезапно выплыл
Наш материк.
Шестую часть планетной суши
Свет пронизал.
Ударил гул «Авроры» в уши
Дворцовых зал.
Взвивайся в честь октябрьской даты,
Знаменный шелк!

Мы Неизвестные Солдаты.
Наш час пришел.
Мы, что на Висле иль на Марне,
В грязи траншей,
В госпиталях, в кровавой марле,
Кормили вшей,–
Мы – миллионы в поколенье
Живых мужчин.
Идти в растопку, как поленья,
Нам нет причин.

Пройдет и десять лет, и двадцать,
И сорок лет,–
Молиться, кланяться, сдаваться –
Нам смысла нет!
1956 г.

*******

Агния Барто

(1901–1981 гг.)

В дни войны

Глаза девчонки семилетней
Как два померкших огонька.
На детском личике заметней
Большая, тяжкая тоска.

Она молчит, о чем ни спросишь,
Пошутишь с ней, – молчит в ответ.
Как будто ей не семь, не восемь,
А много, много горьких лет.

Сашко

Его историю, простую и потрясающую, рассказал мне очевидец.
Ванда Василевская

Уходит отец в партизаны…
Прощаться с отцом не легко.
И вслед, обливаясь слезами,
Бежит босоногий Сашко.

Бежит он, хватаясь за стремя,
Цепляясь за гриву коня.
– И я в партизаны! Со всеми!
Я сильный, возьмите меня!

Тяжёлой и горестной болью
Сжимается сердце отца:
– Куда тебя взять? На недолю?
На смерть? На борьбу до конца?

Нет детскому горю предела…
Отец наклонился в седле:
– За стремя хвататься не дело,
Ты лучше разведай в селе.

И вот тебе в руки граната,
Теперь ты готов ко всему;
И вот тебе в руки граната,
И дай я тебя обниму.

Скрылись вдали партизаны.
Теперь и отец далеко.
Спокойный, с сухими глазами
Стоит на дороге Сашко.

Сашко примечает: у хаты,
Где дворик, поросший травой,
Фашистские ходят солдаты,
Фашистский стоит часовой.

Тут офицеры из штаба…
В минуту Сашко на крыльце!
В сердце недетская храбрость,
Решимость на детском лице.

– Я видел — в лесу партизаны,
Я шёл по опушке вчера,
Я видел своими глазами —
Кто-то сидел у костра!

За пазухой холод гранаты,
Гладкий холодный металл.
Мальчик стоит среди хаты,
Он всё хорошо рассчитал,

Медленно, длинно, подробно
Он продолжает рассказ…
– Довольно! — кричат ему злобно.–
Где партизаны сейчас?

Ненависть больше не пряча,
Сашко выпрямляется весь,
И слышится голос ребячий:
– Тут партизаны! Здесь!

Быстро метнулась граната
В тех шестерых у стола;
Быстро метнулась граната –
К ним смерть, как расплата, пришла.

Сашко! Мальчуган босоногий!
Не жить тебе в тихом селе,
Не бегать по тёплой дороге.
Спокойный лежишь ты и строгий,
Величье на детском челе.

Грозной и яростной мести
Детские жаждут сердца…

Сашко! Мальчуган босоногий!
Мы отомстим до конца
За город, истерзанный боем,
За мирную хату твою,
За юное сердце героя,
Погибшее в смертном бою.
1942 г.

Я с тобой

Можно спать. Окно закрыто,
На засов закрыта дверь.
Восьмилетняя Анита
В доме старшая теперь.

Говорит Анита брату:
— Месяц на небе погас,
От фашистских самолетов
Темнота укроет нас.

Ты не бойся темноты:
В темноте не виден ты.
А когда начнется бой,
Ты не бойся — я с тобой…
1955 г.

*******

Ольга Берггольц

(1910–1975 гг.)

Осень сорок первого

Я говорю, держа на сердце руку,
Так на присяге, может быть, стоят.
Я говорю с тобой перед разлукой,
страна моя, прекрасная моя.

Прозрачное, правдивейшее слово
ложится на безмолвные листы.
Как в юности, молюсь тебе сурово
и знаю: свет и радость — это ты.

Я до сих пор была твоим сознаньем.
Я от тебя не скрыла ничего.
Я разделила все твои страданья,
как раньше разделяла торжество.

…Но ничего уже не страшно боле:
сквозь бред и смерть сияет предо мной
твое ржаное дремлющее поле,
ущербной озаренное луной.

Еще я лес твой вижу и на камне,
над безымянной речкою лесной,
заботливыми свернутый руками
немудрый черпачок берестяной.

Как знак добра и мирного общенья,
лежит черпак на камне у реки,
а вечер тих, не слышно струй теченье,
и на траве мерцают светляки…

О, что мой страх, что смерти неизбежность,
испепеляющий душевный зной
перед тобой — незыблемой, безбрежной,
перед твоей вечерней тишиной?

Умру, — а ты останешься как раньше,
и не изменятся твои черты.
Над каждою твоею черной раной
лазоревые вырастут цветы.

И к дому ковыляющий калека
над безымянной речкою лесной
опять сплетет черпак берестяной
с любовной думою о человеке…
1941 г.

Разговор с соседкой

Дарья Власьевна, соседка по квартире,
сядем, побеседуем вдвоем.
Знаешь, будем говорить о мире,
о желанном мире, о своем.

Вот мы прожили почти полгода,
полтораста суток длится бой.
Тяжелы страдания народа —
наши, Дарья Власьевна, с тобой.

О, ночное воющее небо,
дрожь земли, обвал невдалеке,
бедный ленинградский ломтик хлеба —
он почти не весит на руке…

Для того чтоб жить в кольце блокады,
ежедневно смертный слышать свист —
сколько силы нам, соседка, надо,
сколько ненависти и любви…

Столько, что минутами в смятенье
ты сама себя не узнаешь:
«Вынесу ли? Хватит ли терпенья?
— «Вынесешь. Дотерпишь. Доживешь».

Дарья Власьевна, еще немного,
день придет — над нашей головой
пролетит последняя тревога
и последний прозвучит отбой.

И какой далекой, давней-давней
нам с тобой покажется война
в миг, когда толкнем рукою ставни,
сдернем шторы черные с окна.

Пусть жилище светится и дышит,
полнится покоем и весной…
Плачьте тише, смейтесь тише, тише,
будем наслаждаться тишиной.

Будем свежий хлеб ломать руками,
темно-золотистый и ржаной.
Медленными, крупными глотками
будем пить румяное вино.

А тебе — да ведь тебе ж поставят
памятник на площади большой.
Нержавеющей, бессмертной сталью
облик твой запечатлят простой.

Вот такой же: исхудавшей, смелой,
в наскоро повязанном платке,
вот такой, когда под артобстрелом
ты идешь с кошелкою в руке.

Дарья Власьевна, твоею силой
будет вся земля обновлена.
Этой силе имя есть — Россия
Стой же и мужайся, как она!
1941 г.

Армия

Мне скажут — Армия…
Я вспомню день — зимой,
январский день сорок второго года.
Моя подруга шла с детьми домой —
они несли с реки в бутылках воду.
Их путь был страшен,
хоть и недалек.
И подошел к ним человек в шинели,
взглянул —
и вынул хлебный свой паек,
трехсотграммовый, весь обледенелый,
и разломил, и детям дал чужим,
и постоял, пока они поели.
И мать рукою серою, как дым,
дотронулась до рукава шинели.
Дотронулась, не посветлев в лице…
Не видал мир движенья благородней!
Мы знали все о жизни наших армий,
стоявших с нами в городе, в кольце.
…Они расстались. Мать пошла направо,
боец вперед — по снегу и по льду.
Он шел на фронт, за Нарвскую заставу,
от голода качаясь на ходу.
Он шел на фронт, мучительно палим
стыдом отца, мужчины и солдата:
огромный город умирал за ним
в седых лучах январского заката.
Он шел на фронт, одолевая бред,
все время помня — нет, не помня — зная,
что женщина глядит ему вослед,
благодаря его, не укоряя.
Он снег глотал, он чувствовал с досадой,
что слишком тяжелеет автомат,
добрел до фронта и пополз в засаду
на истребленье вражеских солдат…
…Теперь ты понимаешь — почему
нет Армии на всей земле любимей,
нет преданней ее народу своему,
великодушней и непобедимей!
1942 г.

Третья зона, дачный полустанок…

…Третья зона, дачный полустанок,
у перрона — тихая сосна.
Дым, туман, струна звенит в тумане,
невидимкою звенит струна.

Здесь шумел когда-то детский лагерь
на веселых ситцевых полях…
Всю в ромашках, в пионерских флагах,
как тебя любила я, земля!

Это фронт сегодня. Сотня метров
до того, кто смерть готовит мне.
Но сегодня — тихо. Даже ветра
нет совсем. Легко звучать струне.

И звенит, звенит струна в тумане…
Светлая, невидимая, пой!
Как ты плачешь, радуешься, манишь,
кто тебе поведал, что со мной?

Мне сегодня радостно до боли,
я сама не знаю — отчего.
Дышит сердце небывалой волей,
силою расцвета своего.

Знаю, смерти нет: не подкрадется,
не задушит медленно она, —
просто жизнь сверкнет и оборвется,
точно песней полная струна.…

Как сегодня тихо здесь, на фронте.
Вот среди развалин, над трубой,
узкий месяц встал на горизонте,
деревенский месяц молодой.

И звенит, звенит струна в тумане,
о великой радости моля…
Всю в крови,
в тяжелых, ржавых ранах,
я люблю, люблю тебя, земля!
1943 г.

Никто не забыт и ничто не забыто…

Никто не забыт и ничто не забыто,
На все поколенья и все времена.
Сединами живших и кровью убитых,
Оплачена страшная эта война.

Нет радости большей, чем радость Победы,
Но горечь утрат отзывается в нас.
И пусть не стыдятся почтенные деды,
Безудержных слёз, что струятся из глаз…

И если б их видели те, кто погибли,
Сказали: «Не плачьте, а будьте верны
Мечтам нашим светлым. Тому, что достигли.
И стойкими будьте. Такими, как мы.

Мы этой Победой себя утверждали.
Свободу несли человечеству мы.
А верой в Победу, которую ждали,
Ещё до сих пор поражается мир»…

Пусть люди запомнят, что было не с ними.
Узнают, как вдовы всё верность хранят.
И ждут стука в дверь они, вечером синим,
Забыв, что любимые сном вечным спят…

Никто не забыт и ничто не забыто.
Хоть радость Победы до боли грустна.
А мы поклоняемся праху убитых,
Когда к нам в Россию приходит весна.
1959 г.

*******

Евгений Винокуров

(1925-1993 гг.)

«Со мной в одной роте служил земляк»

Со мной в одной роте служил земляк –
Москвич, славный парень – Лёшка.
Из одного котелка мы с ним ели так:
Он – ложку, я – ложку.

Вдали от Москвы, по чужой стороне,
В строю мы с ним рядом шагали.
Мы спали бок о бок и часто во сне
Друг друга локтями толкали.

А в затишье, бывало, после атак,
На привале ко мне он подляжет,
И мы про Москву говорили с ним так:
Я – расскажу, он – расскажет.

В костре на ветру угольки догорят,
Шумит по-немецки кустарник,
А мы вспоминаем соседских ребят
И кинотеатр «Ударник».

Он был под Берлином в бою штыковом
Убит. Мы расстались. Навеки…
Он жил на Арбате, в большом, угловом,
В сером доме, что против аптеки.
1946 г.

Москвичи

В полях за Вислой сонной
Лежат в земле сырой
Сережка с Малой Бронной
И Витька с Моховой.

А где-то в людном мире
Который год подряд
Одни в пустой квартире
Их матери не спят.

Свет лампы воспаленной
Пылает над Москвой
В окне на Малой Бронной,
В окне на Моховой.

Друзьям не встать. В округе
Без них идет кино.
Девчонки, их подруги,
Все замужем давно.

Пылает свод бездонный,
И ночь шумит листвой
Над тихой Малой Бронной,
Над тихой Моховой.
1953 г.

Незабудки

В шинельке драной,
Без обуток
Я помню в поле мертвеца.
Толпа кровавых незабудок
Стояла около лица.

Мертвец лежал недвижно,
Глядя,
Как медлил коршун вдалеке…

И было выколото
«Надя»
На обескровленной руке.
1957 г.

*******

Юрий Воронов

(1929-1993 гг.)

31 декабря 1941 года

По Ленинграду смерть метёт,
Она теперь везде, как ветер.
Мы не встречаем Новый год –
Он в Ленинграде незаметен.

Дома – без света и тепла,
И без конца пожары рядом.
Враг зажигалками дотла
Спалил Бадаевские склады.

И мы Бадаевской землёй
Теперь сластим пустую воду.
Земля с золой, земля с золой –
Наследье прожитого года.

Блокадным бедам нет границ:
Мы глохнем под снарядным гулом,
От наших довоенных лиц
Остались лишь глаза и скулы.

И мы обходим зеркала,
Чтобы себя не испугаться…
Не новогодние дела
У осаждённых ленинградцев…

Здесь даже спички лишней нет.
И мы, коптилки зажигая,
Как люди первобытных лет,
Огонь из камня высекаем.

И тихой тенью смерть сейчас
Ползёт за каждым человеком.
И всё же в городе у нас
Не будет каменного века!

Кто сможет, завтра вновь пойдёт
Под вой метели на заводы.
…Мы не встречаем Новый год,
Но утром скажем:
С Новым годом!

Январь сорок второго

Горят дома –
Тушить их больше нечем.
Горят дома, неделями горят.
И зарево над ними каждый вечер
В полнеба, как расплавленный закат.

И чёрным пеплом белый снег ложится
На город, погруженный в мерзлоту.
Мороз такой, что, если б были птицы,
Они бы замерзали на лету.

И от домов промёрзших от заводов,
На кладбища все новые следы:
Ведь людям без огня и без воды
Еще трудней, чем сквозь огонь и воду.

Но город жив, он выйдет из бомбежек.
Из голода, из горя, из зимы.
И выстоит!..
Иначе быть не может –
Ведь это говорю не я,
А мы!

Февраль

Какая длинная зима,
Как время медленно крадётся!..
В ночи ни люди, ни дома
Не знают, кто из них проснётся.

И поутру, когда ветра
Метелью застилают небо,
Опять короче, чем вчера,
Людская очередь за хлебом.

В нас голод убивает страх.
Но он же убивает силы…
На Пискарёвских пустырях
Всё шире братские могилы.

И зря порою говорят:
«Не все снаряды убивают…»
Когда мишенью – Ленинград,
Я знаю – мимо не бывает.

Ведь даже падая в Неву,
Снаряды – в нас, чтоб нас ломало.
Вчера там каменному льву
Осколком лапу оторвало.

Но лев молчит, молчат дома,
А нам – по-прежнему бороться,
Чтоб жить и не сойти с ума…
Какая длинная зима,
Как время медленно крадётся.

Сотый день

Вместо супа –
Бурда из столярного клея,
Вместо чая –
Заварка сосновой хвои.
Это б всё ничего,
Только руки немеют,
Только ноги
Становятся вдруг не твои.

Только сердце
внезапно сожмётся, как ёжик,
И глухие удары
пойдут невпопад…
Сердце!
Надо стучать, если даже не можешь.
Не смолкай!
Ведь на наших сердцах –
Ленинград.

Бейся, сердце!
Стучи, несмотря на усталость,
Слышишь:
город клянётся, что враг не пройдёт!
…Сотый день догорал.
Как потом оказалось,
Впереди
оставалось ещё восемьсот.

Первая тетрадь

1

Помертвело стоят дома.
Далеки
В мутном небе звезды.
Рядом –
только густой туман
И пропитанный болью
воздух.

2

Пол ходит
под снарядным гулом,
В палате –
Сумрак, как всегда.
Чай недопитый
Затянуло
Коричневатой пленкой льда…

3

Мы –
У проруби невской снова.
Кто-то шепчет
Сквозь горький смех:
– Не толкайтесь,
Чего другого,
А воды тут –
Пока на всех.

4

Бомбы – ночью,
Обстрелы с рассвета.
От печей, как от окон,–
холодом.
Только самое страшное –
это
По ночам
просыпаться от голода.

5

На дворе – октябрь,
Ветер лют и тих.
Дом мой –
как корабль
После штормов злых.

Хмур,
как все дома,
Что легко понять:
Впереди – зима,
Холода опять.

На дворе – трава.
А ещё б дрова!..

6

Нас немцы называют: «мертвый город».
Но где, когда
Был мертвым нужен стих?
А здесь –
Сквозь грохот бомб и лютый холод –
Он,
Славя павших,
Жить зовет живых.

1942-1944 гг.

Улица России

1

На улице Росси строй жёлтых фасадов
Подчёркнуто чёток, как фронт на парадах.
Она небольшая. И нет ленинградца,
Который сумел бы на ней затеряться.

Здесь фильмы снимают при ясной погоде,
Туристы, беседуя с гидами, бродят.
Проходят девчонки с походкой приметной,
Поскольку тут – здание школы балетной.

Я тоже на улице Росси бываю.
Но мне здесь невесело: я вспоминаю…

2

Дворец пионеров, что с улицей рядом,
Стал новой больницей в начале блокады.
Сюда привозили из разных районов
И тех, кто спасён был в домах разбомблённых,
И тех, кто контужен был вражьим снарядом,
И тех, кто в дороге от голода падал…

Я помню, как плотно стояли кровати
В промёрзлой насквозь полутёмной палате.
Мне видятся скорбные лица лежащих
И слышится голос соседа всё чаще.
Он, если мы долго и мрачно молчали,
Читал нам «Онегина»: чтоб не скучали…

Мы верили твёрдо: вот-вот наступленье,
Когда согласились с его предложеньем,
Что в первую пятницу после Победы
Все в полдень на улицу Росси приедут.

Сомненья по поводу места для сбора
Он тут же развеял без долгого спора:
– До Росси не только легко добираться:
На улице этой нельзя затеряться!..

А вскоре в метель, что гудела, бушуя,
Его отправляли на землю Большую.
Он еле дышал, но, прощаясь, нам бросил:
– Пока… Не забудьте про улицу Росси…

3

Я в пятницу вслед за победным салютом
На встречу приехал минута в минуту.
Я ждал. Я в надежде к прохожим бросался.
Но снова и снова один оставался.

Забыть уговор? Не могли! Неужели?..
А может быть, с фронта прийти не успели?
А кто-то оставить работу не может?..
Но в сорок шестом повторилось всё то же.

4

Всё то же… А время без устали мчится.
Я в чудо не верю: его не случится.
Но в первую пятницу после Победы
Я снова на улицу Росси поеду.

Мне надо с друзьями тех лет повидаться…

На улице этой нельзя затеряться!

*******

Владимир Высоцкий

(1938-1980 гг.)

Я вырос в ленинградскую блокаду…

Я вырос в ленинградскую блокаду,
Но я тогда не пил и не гулял.
Я видел, как горят огнем Бадаевские склады,
В очередях за хлебушком стоял.

Граждане смелые!
А что ж тогда вы делали,
Когда наш город счет не вел смертям? -
Ели хлеб с икоркою,
А я считал махоркою
Окурок с-под платформы черт-те с чем напополам.

От стужи даже птицы не летали,
И вору было нечего украсть,
Родителей моих в ту зиму ангелы прибрали,
А я боялся – только б не упасть.

Было здесь до фига
Голодных и дистрофиков –
Все голодали, даже прокурор.
А вы в эвакуации
Читали информации
И слушали по радио «От Совинформбюро».

Блокада затянулась, даже слишком,
Но наш народ врагов своих разбил, –
И можно жить, как у Христа за пазухой, под мышкой,
Да только вот мешает бригадмил.

Я скажу вам ласково:
– Граждане с повязками!
В душу ко мне лапами не лезь!
Про жизнь вашу личную
И непатриотичную
Знают уже органы и ВЦСПС.
1961 г.

Штрафные батальоны

Всего лишь час дают на артобстрел –
Всего лишь час пехоте передышки,
Всего лишь час до самых главных дел:
Кому – до ордена, ну а кому – до «вышки».

За этот час не пишем ни строки –
Молись богам войны артиллеристам!
Ведь мы ж не просто так – мы штрафники,
Нам не писать: «…считайте коммунистом».

Перед атакой – водку? – Вот мура!
Своё отпили мы ещё в гражданку.
Поэтому мы не кричим «ура» –
Со смертью мы играемся в молчанку.

У штрафников один закон, один конец –
Коли-руби фашистского бродягу,
И если не поймаешь в грудь свинец –
Медаль на грудь поймаешь за отвагу.

Ты бей штыком, а лучше – бей рукой –
Оно надёжней, да оно и тише,
И ежели останешься живой –
Гуляй, рванина, от рубля и выше!

Считает враг: морально мы слабы –
За ним и лес, и города сожжёны.
Вы лучше лес рубите на гробы –
В прорыв идут штрафные батальоны!

Вот шесть ноль-ноль – и вот сейчас обстрел…
Ну, бог войны, давай без передышки!
Всего лишь час до самых главных дел:
Кому – до ордена, а большинству – до «вышки»…

Август 1963 г.

Братские могилы

На братских могилах не ставят крестов,
И вдовы на них не рыдают.
К ним кто-то приносит букетик цветов
И Вечный огонь зажигает.

Здесь раньше вставала земля на дыбы,
А нынче – гранитные плиты.
Здесь нет ни одной персональной судьбы –
Все судьбы в единую слиты.

А в Вечном огне видишь вспыхнувший танк,
Горящие русские хаты,
Горящий Смоленск и горящий рейхстаг,
Горящее сердце солдата.

У братских могил нет заплаканных вдов -
Сюда ходят люди покрепче.
На братских могилах не ставят крестов…
Но разве от этого легче?!

1963 г.

Про Серёжку Фомина

Я рос, как вся дворовая шпана:
Мы пили водку, пели песни ночью.
И не любили мы Серёжку Фомина
За то, что он всегда сосредоточен.

Сидим раз у Серёжки Фомина —
Мы у него справляли наши встречи, —
И вот о том, что началась война,
Сказал нам Молотов в своей известной речи.

В военкомате мне сказали: «Старина,
Тебе броню даёт родной завод «Компрессор»!»
Я отказался. А Серёжку Фомина
Спасал от армии отец его, профессор.

Кровь лью я за тебя, моя страна,
И всё же моё сердце негодует:
Кровь лью я за Серёжку Фомина —
А он сидит и в ус себе не дует!

Теперь, небось, он ходит по кинам —
Там хроника про нас перед сеансом,
Сюда б сейчас Серёжку Фомина —
Чтоб побыл он на фронте на германском!..

Но, наконец, закончилась война —
С плеч сбросили мы словно тонны груза.
Встречаю раз Серёжку Фомина —
А он Герой Совейского Союза…
1963 г.

Песня о звёздах

Мне этот бой не забыть нипочём –
Смертью пропитан воздух,
А с небосклона бесшумным дождём
Падали звёзды.

Вот снова упала – и я загадал:
Выйти живым из боя…
Так свою жизнь я поспешно связал
С глупой звездою.

Я уж решил: миновала беда
И удалось отвертеться, –
Но с неба свалилась шальная звезда –
Прямо под сердце.

Нам говорили: «Нужна высота!»
И «Не жалеть патроны!»…
Вон покатилась вторая звезда –
Вам на погоны.

Звёзд этих в небе – как рыбы в прудах,
Хватит на всех с лихвою.
Если б не насмерть, ходил бы тогда
Тоже – Героем.

Я бы Звезду эту сыну отдал,
Просто – на память…
В небе висит, пропадает звезда –
Некуда падать.

1964 г.

Все ушли на фронт

Нынче все срока закончены,
А у лагерных ворот,
Что крест-накрест заколочены, –
Надпись: «Все ушли на фронт».

За грехи за наши нас простят,
Ведь у нас такой народ:
Если Родина в опасности,
Значит всем идти на фронт.

Там год за три, если Бог хранит,
Как и в лагере – зачёт.
Нынче мы на равных с ВОХРами –
Нынче все ушли на фронт.

У начальника Берёзкина –
Ох и гонор, ох и понт!
И душа – крест-накрест досками,
Но и он пошёл на фронт.

Лучше было – сразу в тыл его:
Только с нами был он смел.
Высшей мерой «наградил» его
Трибунал за самострел.

Ну а мы – всё оправдали мы,
Наградили нас потом:
Кто живые, тех – медалями,
А кто мёртвые – крестом.

И другие заключённые
Пусть читают у ворот
Нашу память застеклённую –
Надпись: «Все ушли на фронт»…

1964 г.

Солдаты группы «Центр»

Солдат всегда здоров,
Солдат на всё готов,
И пыль, как из ковров,
Мы выбиваем из дорог.

И не остановиться,
И не сменить ноги,
Сияют наши лица,
Сверкают сапоги!

По выжженной равнине –
За метром метр –
Идут по Украине
Солдаты группы «Центр».

– На «первый-второй» рассчитайсь!
– Первый-второй…
Первый, шаг вперёд – и в рай!
– Первый-второй…
А каждый второй – тоже герой –
В рай попадёт вслед за тобой.
– Первый-второй.
Первый-второй.
Первый-второй…

А перед нами всё цветёт –
За нами всё горит.
Не надо думать! – с нами тот,
Кто всё за нас решит.

Весёлые – не хмурые –
Вернёмся по домам,
Невесты белокурые
Наградой будут нам!

Всё впереди, а ныне
За метром метр
Идут по Украине
Солдаты группы «Центр».

27 апреля, 1965 г.

Сколько павших бойцов полегло вдоль дорог

Сколько павших бойцов полегло вдоль дорог —
Кто считал, кто считал!..
Сообщается в сводках Информбюро
Лишь про то, сколько враг потерял.

Но не думай, что мы обошлись без потерь —
Просто так, просто так…
Видишь — в поле застыл, как подстреленный зверь,
Весь в огне, искалеченный танк!

Где ты, Валя Петров? — что за глупый вопрос:
Ты закрыл своим танком брешь.
Ну, а в сводках прочтём: враг потери понёс,
Ну, а мы — на исходный рубеж.
1965 г.

Высота

Вцепились они в высоту, как в своё.
Огонь миномётный, шквальный…
А мы всё лезли толпой на неё,
Как на буфет вокзальный.

И крики «ура» застывали во рту,
Когда мы пули глотали.
Семь раз занимали мы ту высоту –
Семь раз мы её оставляли.

И снова в атаку не хочется всем,
Земля – как горелая каша…
В восьмой раз возьмём мы её насовсем –
Своё возьмём, кровное, наше!

А можно её стороной обойти?
И что мы к ней прицепились?!
Но, видно, уж точно – все судьбы-пути
На этой высотке скрестились.

Вцепились они в высоту, как в своё.
Огонь миномётный, шквальный…
А мы всё лезли толпой на неё,
Как на буфет вокзальный.
1965 г.

Военная песня (Мерцал закат, как блеск клинка…)

Мерцал закат, как блеск клинка.
Свою добычу смерть считала.
Бой будет завтра, а пока
Взвод зарывался в облака
И уходил по перевалу.

Отставить разговоры!
Вперед и вверх, а там…
Ведь это наши горы,
Они помогут нам!

А до войны вот этот склон
Немецкий парень брал с тобою!
Он падал вниз, но был спасен, -
А вот сейчас, быть может, он
Свой автомат готовит к бою.

Отставить разговоры!
Вперед и вверх, а там…
Ведь это наши горы,
Они помогут нам!

Ты снова здесь, ты собран весь,
Ты ждешь заветного сигнала.
А парень тот, он тоже здесь.
Среди стрелков из «Эдельвейс».
Их надо сбросить с перевала!

Отставить разговоры!
Вперед и вверх, а там…
Ведь это наши горы,
Они помогут нам!

Взвод лезет вверх, а у реки -
Тот, с кем ходил ты раньше в паре.
Мы ждем атаки до тоски,
А вот альпийские стрелки
Сегодня что-то не в ударе.

Отставить разговоры!
Вперед и вверх, а там…
Ведь это наши горы,
Они помогут нам!

1966 г.

Песня о новом времени

Как призывный набат, прозвучали в ночи тяжело шаги —
Значит скоро и нам уходить и прощаться без слов.
По нехоженым тропам протопали лошади, лошади,
Неизвестно к какому концу унося седоков.

Наше время иное, лихое, но счастье, как встарь, ищи!
И в погоню летим мы за ним, убегающим, вслед.
Только вот в этой скачке теряем мы лучших товарищей,
На скаку не заметив, что рядом товарищей нет.

И ещё будем долго огни принимать за пожары мы,
Будет долго зловещим казаться нам скрип сапогов,
Про войну будут детские игры с названьями старыми,
И людей будем долго делить на своих и врагов.

А когда отгрохочет, когда отгорит и отплачется,
И когда наши кони устанут под нами скакать,
И когда наши девушки сменят шинели на платьица, —
Не забыть бы тогда, не простить бы и не потерять!..
1966 г.

Две песни об одном воздушном бое

I. Песня лётчика

Их восемь – нас двое, – расклад перед боем
Не наш, но мы будем играть!
Серёжа, держись! Нам не светит с тобою,
Но козыри надо равнять.

Я этот небесный квадрат не покину –
Мне цифры сейчас не важны:
Сегодня мой друг защищает мне спину,
А значит – и шансы равны.

Мне в хвост вышел «мессер», но вот задымил он,
Надсадно завыли винты, –
Им даже не надо крестов на могилы –
Сойдут и на крыльях кресты!

Я – «Первый», я – «Первый», – они под тобою!
Я вышел им наперерез!
Сбей пламя, уйди в облака – я прикрою!
В бою не бывает чудес.

Сергей, ты горишь! Уповай, человече,
Теперь на надёжность строп!
Нет, поздно – и мне вышел «мессер» навстречу, –
Прощай, я приму его в лоб!..

Я знаю – другие сведут с ними счёты, –
Но, по облакам скользя,
Взлетят наши души, как два самолета, –
Ведь им друг без друга нельзя.

Архангел нам скажет: «В раю будет туго!»
Но только ворота – щёлк, –
Мы Бога попросим: «Впишите нас с другом
В какой-нибудь ангельский полк!»

И я попрошу Бога, Духа и Сына, –
Чтоб выполнил волю мою:
Пусть вечно мой друг защищает мне спину,
Как в этом последнем бою!

Мы крылья и стрелы попросим у Бога, –
Ведь нужен им ангел-ас, –
А если у них истребителей много –
Пусть примут в хранители нас!

Хранить – это дело почётное тоже, –
Удачу нести на крыле
Таким, как при жизни мы были с Сережей,
И в воздухе и на земле.

II. Песня лётчика-истребеителя («Як» – истребитель)

Я – «Як»-истребитель, – Мотор мой звенит,
Небо – моя обитель, –
Но тот, который во мне сидит,
Считает, что он – истребитель.

В этом бою мною «юнкерс» сбит, –
Я сделал с ним, что хотел.
А тот, который во мне сидит,
Изрядно мне надоел!

Я в прошлом бою навылет прошит,
Меня механик заштопал, –
А тот, который во мне сидит,
Опять заставляет – в «штопор»!

Из бомбардировщика бомба несёт
Смерть аэродрому,
А кажется – стабилизатор поёт:
«Мир вашему дому!»

Вот сзади заходит ко мне «мессершмитт» –
Уйду – я устал от ран!..
Но тот, который во мне сидит,
Я вижу, решил – на таран!

Что делает он?! Вот сейчас будет взрыв!.
Но мне не гореть на песке, –
Запреты и скорости все перекрыв,
Я выхожу из пике.

Я – главный, a сзади… Ну чтоб я сгорел!
Где же он, мой ведомый?
Вот он задымился, кивнул – и запел:
«Мир вашему дому!»

И тот, который в моём черепке,
Остался один – и влип, –
Меня в заблуждениье он ввёл и в пике –
Прямо из «мёртвой петли».

Он рвёт на себя, и нагрузки – вдвойне, –
Эх, тоже мне – летчик-ас!
Но снова приходится слушаться мне, –
И это – в последний раз!

Я больше не буду покорным – клянусь! –
Уж лучше лежать на земле…
Ну что ж он не слышит, как бесится пульс:
Бензин – моя кровь – на нуле!

Терпенью машины бывает предел,
И время его истекло, –
И тот, который во мне сидел,
Вдруг ткнулся лицом в стекло.

Убит! Наконец-то лечу налегке,
Последние силы жгу…
Но… что это, что?! Я – в глубоком пике, –
И выйти никак не могу!

Досадно, что сам я немного успел, –
Но пусть повезёт другому!
Выходит, и я напоследок спел:
«Мир вашему дому!»

1968 г.

Аисты

Небо этого дня –

ясное,

Но теперь в нём броня

лязгает.

А по нашей земле

гул стоит,

И деревья в смоле –

грустно им.

Дым и пепел встают,

как кресты,

Гнёзд по крышам не вьют

аисты.

Колос – в цвет янтаря.

Успеем ли?

Нет! Выходит, мы зря

сеяли.

Что ж там цветом янтарь

светится?

Это в поле пожар

мечется.

Разбрелись все от бед

в стороны…

Певчих птиц больше нет –

вороны!

И деревья в пыли

к осени.

Те, что песни могли, –

бросили.

И любовь не для нас –

верно ведь,

Что нужнее сейчас –

ненависть?

Дым и пепел встают,

как кресты,

Гнёзд по крышам не вьют

аисты.

Лес шумит, как всегда,

кронами,

А земля и вода –

стонами.

Но нельзя без чудес –

аукает

Довоенными лес

звуками.

Побрели все от бед

на восток,

Певчих птиц больше нет,

нет аистов.

Воздух звуки хранит

разные,

Но теперь в нём гремит,

лязгает.

Даже цокот копыт –

топотом,

Если кто закричит –

шёпотом.

Побрели все от бед

на восток,

И над крышами нет

аистов,

аистов…
1967 г.

Он не вернулся из боя

Почему всё не так? Вроде всё как всегда:
То же небо — опять голубое,
Тот же лес, тот же воздух и та же вода,
Только он не вернулся из боя.

Мне теперь не понять, кто же прав был из нас
В наших спорах без сна и покоя.
Мне не стало хватать его только сейчас —
Когда он не вернулся из боя.

Он молчал невпопад и не в такт подпевал,
Он всегда говорил про другое,
Он мне спать не давал,он с восходом вставал,
А вчера не вернулся из боя.

То, что пусто теперь, — не про то разговор:
Вдруг заметил я — нас было двое…
Для меня — будто ветром задуло костёр,
Когда он не вернулся из боя.

Нынче вырвалось — будто из плена весна, —
По ошибке окликнул его я:
— Друг, оставь покурить! — А в ответ — тишина:
Он вчера не вернулся из боя.

Наши мёртвые нас не оставят в беде,
Наши павшие — как часовые…
Отражается небо в лесу, как в воде, —
И деревья стоят голубые.

Нам и места в землянке хватало вполне,
Нам и время текло — для обоих.
Всё теперь одному. Только кажется мне,
Это я не вернулся из боя.

1969 г.

Песня о Земле (Кто сказал: «Все сгорело дотла?»

Кто сказал: «Все сгорело дотла?
Больше в Землю не бросите семя»?
Кто сказал, что Земля умерла?
Нет! Она затаилась на время.

Материнство не взять у Земли,
Не отнять, как не вычерпать моря.
Кто поверил, что Землю сожгли?
Нет! Она почернела от горя.

Как разрезы, траншеи легли,
И воронки, как раны, зияют,
Обнаженные нервы Земли
Неземное страдание знают.

Она вынесет все, переждет.
Не записывай Землю в калеки!
Кто сказал, что Земля не поет,
Что она замолчала навеки?

Нет! Звенит она, стоны глуша,
Изо всех своих ран, из отдушин.
Ведь Земля – это наша душа,
Сапогами не вытоптать душу!

Кто поверил, что Землю сожгли?
Нет, она затаилась на время.
1969 г.

Сыновья уходят в бой

Сегодня не слышно биенья сердец –
Оно для аллей и беседок.
Я падаю, грудью хватая свинец,
Подумать, успев напоследок:

«На этот раз мне не вернуться,
Я ухожу, придет другой».
Мы не успели, не успели,
Не успели оглянуться,
А сыновья, а сыновья уходят в бой.

Вот кто-то решив: «После нас – хоть потоп»,
Как в пропасть, шагнул из окопа,
А я для того свой покинул окоп,
Чтоб не было вовсе потопа.

Сейчас глаза мои сомкнутся,
Я крепко обнимусь с землей.
Мы не успели, не успели,
Не успели оглянуться,
А сыновья, а сыновья уходят в бой.

Кто сменит меня, кто в атаку пойдет?
Кто выйдет к заветному мосту?
И мне захотелось: пусть будет вон тот,
Одетый во всё не по росту.

Я успеваю улыбнуться,
Я видел, кто придет за мной.
Мы не успели, не успели,
Не успели оглянуться,
А сыновья, а сыновья уходят в бой.

Разрывы глушили биенье сердец,
Мое же – мне громко стучало,
Что все же конец мой – еще не конец:
Конец – это чье-то начало.

Сейчас глаза мои сомкнутся,
Я крепко обнимусь с землей.
Мы не успели, не успели,
Не успели оглянуться,
А сыновья, а сыновья уходят в бой.
1969 г.

В темноте

Темнота впереди, подожди!
Там стеною – закаты багровые,
Встречный ветер, косые дожди
И дороги, дороги неровные.

Там чужие слова,
Там дурная молва,
Там ненужные встречи случаются.
Там сгорела, пожухла трава
И следы не читаются в темноте.

Там проверка на прочность – бои,
И туманы, и ветры с прибоями.
Сердце путает ритмы свои
И стучит с перебоями.

Там и звуки, и краски не те,
Только мне выбирать не приходится,
Очень нужен я там, в темноте!
Ничего, распогодится.

Там чужие слова,
Там дурная молва,
Там ненужные встречи случаются.
Там сгорела, пожухла трава
И следы не читаются в темноте.
1969 г.

Разведка боем

Я стою, стою спиною к строю, —
Только добровольцы — шаг вперед!
Нужно провести разведку боем, —
Для чего — да кто ж там разберет…

Кто со мной? С кем идти?
Так, Борисов… Так, Леонов…
А, еще этот тип
Из второго батальона!

Мы ползем, к ромашкам припадая, —
Ну-ка, старшина, не отставай!
Ведь на фронте два передних края:
Наш, а вот он — их передний край.

Так, кто со мной? С кем идти?
Так, Борисов… Так, Леонов…
Да, еще и этот тип
Из второго батальона!

Проволоку грызли без опаски:
Ночь — темно, и не видать ни зги.
В двадцати шагах — чужие каски, —
С той же целью — защитить мозги.

Кто со мной? С кем идти?
Так, Борисов… Так, Леонов…
Да! Еще этот тип
Из второго батальона.

Скоро будет «Надя с шоколадом» —
В шесть они подавят нас огнем, —
Хорошо, нам этого и надо —
С богом, потихонечку начнем!

Так, с кем обратно идти?
Где Борисов… Так, Леонов?!
А, ещё и этот тип
Из второго батальона!

Пулю для себя не оставляю,
Дзот накрыт и рассекречен дот…
А этот тип, которого не знаю,
Очень хорошо себя ведет.

С кем обратно ползти?
Где Борисов? Где Леонов?..
Эй ты, жив? Эй ты, тип
Из второго батальона!

На НП, наверное, — в восторге,
Но фуражки сняли из-за нас, —
Правильно: считай, что двое в морге,
Двое остаются про запас.

С кем обратно ползти?
Где Борисов? Где Леонов?.
Правда, жив этот тип
Из второго батальона.

…Я стою спокойно перед строем —
В этот раз стою к нему лицом, —
Кажется, чего-то удостоен,
Награжден и назван молодцом.

А с кем в другой раз ползти?
Где Борисов? Где Леонов?
И парнишка затих
Из второго батальона…
1970 г.

Чёрные бушлаты

За нашей спиною остались паденья, закаты,
Ну хоть бы ничтожный, ну хоть бы невидимый взлёт!
Мне хочется верить, что чёрные наши бушлаты
Дадут нам возможность сегодня увидеть восход.

Сегодня на людях сказали: «Умрите геройски!»
Попробуем – ладно! Увидим, какой оборот.
Я только подумал, чужие куря папироски:
«Тут кто как сумеет, – мне важно увидеть восход.»

Особая рота – особый почёт для сапера.
Не прыгайте с финкой на спину мою из ветвей,
Напрасно стараться,- я и с перерезанным горлом
Сегодня увижу восход до развязки своей.

Прошли по тылам мы, держась, чтоб не резать их сонных,
И вдруг я заметил, когда прокусили проход,-
Ещё несмышлёный, зелёный, но чуткий подсолнух
Уже повернулся верхушкой своей на восход.

За нашей спиною в шесть тридцать остались – я знаю,–
Не только паденья, закаты, но взлёт и восход.
Два провода голых, зубами скрипя, зачищаю,–
Восхода не видел, но понял: вот-вот – и взойдет.

…Уходит обратно на нас поредевшая рота.
Что было – не важно, а важен лишь взорванный форт.
Мне хочется верить, что грубая наша работа
Вам дарит возможность беспошлинно видеть восход.

1972 г.

Мы вращаем Землю

От границы мы Землю вертели назад -
Было дело, сначала.
Но обратно её закрутил наш комбат,
Оттолкнувшись ногой от Урала.

Наконец-то нам дали приказ наступать,
Отбирать наши пяди и крохи,
Но мы помним, как солнце отправилось вспять
И едва не зашло на Востоке.

Мы не меряем Землю шагами,
Понапрасну цветы теребя,
Мы толкаем её сапогами –
От себя, от себя.

И от ветра с Востока пригнулись стога,
Жмётся к скалам отара.
Ось земную мы сдвинули без рычага,
Изменив направленье удара.

Не пугайтесь, когда не на месте закат.
Судный день – это сказки для старших.
Просто Землю вращают, куда захотят,
Наши сменные роты на марше.

Мы ползем, бугорки обнимаем,
Кочки тискаем зло, не любя,
И коленями Землю толкаем –
От себя, от себя.

Здесь никто б не нашёл, даже если б хотел,
Руки кверху поднявших.
Всем живым – ощутимая польза от тел:
Как прикрытье используем павших.

Этот глупый свинец всех ли сразу найдет,
Где настигнет – в упор или с тыла?
Кто-то там впереди навалился на дот –
И Земля на мгновенье застыла.

Я ступни свои сзади оставил,
Мимоходом по мёртвым скорбя,
Шар земной я вращаю локтями –
От себя, от себя.

Кто-то встал в полный рост и, отвесив поклон,
Принял пулю на вдохе,
Но на Запад, на Запад ползет батальон,
Чтобы солнце взошло на Востоке.

Животом – по грязи, дышим смрадом болот,
Но глаза закрываем на запах.
Нынче по небу солнце нормально идёт,
Потому что мы рвёмся на Запад!

Руки, ноги – на месте ли, нет ли, -
Как на свадьбе, росу пригубя,
Землю тянем зубами за стебли –
На себя, от себя!
1972 г.

«В дорогу – живо! Или – в гроб ложись!»

В дорогу – живо! Или в гроб ложись!
Да, выбор небогатый перед нами.
Нас обрекли на медленную жизнь –
Мы к ней для верности прикованы цепями.

А кое-кто поверил второпях –
Поверил без оглядки, бестолково, –
Но разве это жизнь – когда в цепях,
Но разве это выбор – если скован.

Коварна нам оказанная милость -
Как зелье полоумных ворожих:
Смерть от своих – за камнем притаилась,
И сзади – тоже смерть, но от чужих.

Душа застыла, тело затекло,
И мы молчим, как подставные пешки,
А в лобовое грязное стекло
Глядит и скалится позор кривой усмешки.

И если бы оковы разломать -
Тогда бы мы и горло перегрызли
Тому, кто догадался приковать
Нас узами цепей к хваленой жизни.

Неужто мы надеемся на что-то?!
А, может быть, нам цель не по зубам?
Зачем стучимся в райские ворота
Костяшками по кованным скобам?

Нам предложили выход из войны,
Но вот какую заломили цену :
Мы к долгой жизни приговорены
Через вину, через позор, через измену!

Но стоит ли и жизнь такой цены?!
Дорога не окончена – спокойно! -
И в стороне от той, большой войны
Еще возможно умереть достойно.

И рано нас равнять с болотной слизью -
Мы гнезд себе на гнили не совьем!
Мы не умрем мучительною жизнью -
Мы лучше верной смертью оживем!

1973 г.

Тот, который не стрелял

Я вам мозги не пудрю – уже не тот завод:
В меня стрелял поутру из ружей целый взвод.
За что мне эта злая, нелепая стезя –
Не то чтобы не знаю, – рассказывать нельзя.

Мой командир меня почти что спас,
Но кто-то на расстреле настоял –
И взвод отлично выполнил приказ.
Но был один, который не стрелял.

Судьба моя лихая давно наперекос.
Однажды «языка» я добыл, да не донёс,
И особист Суэтин – неутомимый наш! –
Ещё тогда приметил и взял на карандаш.

Он выволок на свет и приволок
Подколотый, подшитый матерьял –
Никто поделать ничего не смог…
Нет! Смог один, который не стрелял.

Рука упала в пропасть с дурацким звуком: «Пли!» –
И залп мне выдал пропуск в ту сторону земли.
Но… слышу: «Жив, зараза! Тащите в медсанбат –
Расстреливать два раза уставы не велят!»

А врач потом всё цокал языком
И, удивляясь, пули удалял.
А я в бреду беседовал тайком
С тем пареньком, который не стрелял.

Я раны, как собака, лизал, а не лечил.
В госпиталях, однако, в большом почёте был –
Ходил, в меня влюблённый, весь слабый женский пол:
«Эй, ты! Недострелённый! Давай-ка на укол!»

Наш батальон геройствовал в Крыму,
И я туда глюкозу посылал,
Чтоб было слаще воевать ему.
Кому? Тому, который не стрелял.

Я пил чаёк из блюдца, со спиртиком бывал.
Мне не пришлось загнуться, и я довоевал.
В свой полк определили. «Воюй! – сказал комбат. –
А что недострелили – так я не виноват».

Я очень рад был, но, присев у пня,
Я выл белугой и судьбину клял:
Немецкий снайпер дострелил меня,
Убив того, который не стрелял.
1973 г.

Я полмира почти через злые бои…

Я полмира почти через злые бои
Прошагал и прополз с батальоном,
А обратно меня за заслуги мои
С санитарным везли эшелоном.

Подвезли на родимый порог, –
На полуторке к самому дому.
Я стоял – и немел, а над крышей дымок
Поднимался не так – по-другому.

Окна словно боялись в глаза мне взглянуть.
И хозяйка не рада солдату –
Не припала в слезах на могучую грудь,
А руками всплеснула – и в хату.

И залаяли псы на цепях.
Я шагнул в полутемные сени,
За чужое за что-то запнулся в сенях,
Дверь рванул – подкосились колени.

Там сидел за столом, да на месте моем,
Неприветливый новый хозяин.
И фуфайка на нем, и хозяйка при нем, –
Потому я и псами облаян.

Это значит, пока под огнем
Я спешил, ни минуты не весел,
Он все вещи в дому переставил моем
И по-своему все перевесил.

Мы ходили под богом, под богом войны,
Артиллерия нас накрывала,
Но смертельная рана нашла со спины
И изменою в сердце застряла.

Я себя в пояснице согнул,
Силу воли позвал на подмогу:
«Извините, товарищи, что завернул
По ошибке к чужому порогу».

Дескать, мир да любовь вам, да хлеба на стол,
Чтоб согласье по дому ходило…
Ну, а он даже ухом в ответ не повел,
Вроде так и положено было.

Зашатался некрашенный пол,
Я не хлопнул дверьми, как когда-то, –
Только окна раскрылись, когда я ушел,
И взглянули мне вслед виновато.
1974 г.

Так случилось – мужчины ушли

Так случилось – мужчины ушли,
Побросали посевы до срока.
Вот их больше не видно из окон –
Растворились в дорожной пыли.

Вытекают из колоса зёрна –
Эти слёзы несжатых полей.
И холодные ветры проворно
Потекли из щелей.

Мы вас ждём – торопите коней!
В добрый час, в добрый час, в добрый час!
Пусть попутные ветры не бьют, а ласкают вам спины.
А потом возвращайтесь скорей!
Ивы плачут по вас,
И без ваших улыбок бледнеют и сохнут рябины.

Мы в высоких живём теремах,
Входа нет никому в эти зданья –
Одиночество и ожиданье
Вместо вас поселилось в домах.

Потеряла и свежесть и прелесть
Белизна ненадетых рубах,
И старые песни приелись,
И навязли в зубах.

Всё единою болью болит,
И звучит с каждым днём непрестанней
Вековечный надрыв причитаний
Отголоском старинных молитв.

Мы вас встретим и пеших, и конных,
Утомленных, нецелых, – любых.
Лишь б не пустота похоронных,
Не предчувствие их.

Баллада о борьбе

Средь оплывших свечей и вечерних молитв,
Средь военных трофеев и мирных костров
Жили книжные дети, не знавшие битв,
Изнывая от мелких своих катастроф.

Детям вечно досаден
Их возраст и быт —
И дрались мы до ссадин,
До смертных обид,
Но одежды латали
Нам матери в срок,
Мы же книги глотали,
Пьянея от строк.

Липли волосы нам на вспотевшие лбы,
И сосало под ложечкой сладко от фраз,
И кружил наши головы запах борьбы,
Со страниц пожелтевших слетая на нас.

И пытались постичь
Мы, не знавшие войн,
За воинственный клич
Принимавшие вой, —
Тайну слова «приказ»,
Назначенье границ,
Смысл атаки и лязг
Боевых колесниц.

А в кипящих котлах прежних боен и смут
Столько пищи для маленьких наших мозгов!
Мы на роли предателей, трусов, иуд
В детских играх своих назначали врагов.

И злодея следам
Не давали остыть,
И прекраснейших дам
Обещали любить;
И, друзей успокоив
И ближних любя,
Мы на роли героев
Вводили себя.

Только в грёзы нельзя насовсем убежать:
Краткий век у забав — столько боли вокруг!
Попытайся ладони у мёртвых разжать
И оружье принять из натруженных рук.

Испытай, завладев
Ещё тёплым мечом
И доспехи надев, —
Что почём, что почём!
Разберись, кто ты: трус
Иль избранник судьбы,
И попробуй на вкус
Настоящей борьбы.

И когда рядом рухнет израненный друг
И над первой потерей ты взвоешь, скорбя,
И когда ты без кожи останешься вдруг
Оттого, что убили его — не тебя, —

Ты поймёшь, что узнал,
Отличил, отыскал
По оскалу забрал —
Это смерти оскал!
Ложь и зло — погляди,
Как их лица грубы,
И всегда позади
Вороньё и гробы!

Если мяса с ножа
Ты не ел ни куска,
Если руки сложа
Наблюдал свысока,
А в борьбу не вступил
С подлецом, с палачом, —
Значит, в жизни ты был
Ни при чём, ни при чём!

Если путь прорубая отцовским мечом,
Ты солёные слёзы на ус намотал,
Если в жарком бою испытал что почём, —
Значит, нужные книги ты в детстве читал!
1975 г.

После Победы стало светло…(Каждый четвёртый)

Ой, хотела меня мать за четвёртого отдать…
Русская народная песня

После Победы стало светло,
Били салюты гордо,
Но не сидел за победным столом
Каждый четвертый.

Я иду, ты идешь, а он не идет,
Он — мертвый.
Я пою, он поет, только молчит
Каждый четвертый.

Долго вдовы ждали мужей,
Матери ждали своих сыновей,
Не знали они, что мертвый —
Каждый четвертый.

Помним потери двойные сейчас,
Счет этот помним несчетный,
О, как нам не хватает вас,
Каждый четвертый!

Я иду, ты идешь, а он не идет,
Он — мертвый.
Я пою, ты поешь, только молчит
Каждый четвертый.

Не ходи убивать (Растревожили в логове старое зло)

Растревожили в логове старое зло,
Близоруко взглянуло оно на восток.
Вот поднялся шатун и пошёл тяжело –
Как положено зверю, – свиреп и жесток.

Так подняли вас в новый крестовый поход,
И крестов намалёвано вдоволь.
Что вам нужно в стране, где никто вас не ждёт,
Что ответите будущим вдовам?

Так послушай, солдат! Не ходи убивать –
Будешь кровью богат, будешь локти кусать!
За развалины школ, за сиротский приют
Вам осиновый кол меж лопаток вобьют.

Неизвестно, получишь ли рыцарский крест,
Но другой – на могилу над Волгой – готов.
Бог не выдаст? Свинья же, быть может, и съест:
Раз крестовый поход – значит много крестов.

Только ваше подобье раздвоенных жал,
Всё враньё – вы пришли без эмоций!
Гроб Господен не здесь – он лежит, где лежал,
И креста на вас нет, крестоносцы.

И, хотя миновало немало веков,
Видно, не убывало у нас дураков!
Вас прогонят, пленят, ну, а если убьют –
Неуютным, солдат, будет вечный приют.

Зря колосья и травы вы топчете тут,
Скоро кто-то из вас станет чахлым кустом,
Ваши сбитые наспех кресты прорастут
И настанет покой, только слишком потом.

Вы ушли от друзей, от семей, от невест –
Не за пищей птенцам желторотым.
И не нужен железный оплавленный крест
Будет будущим вашим сиротам.

Возвращайся домой, чей-то муж и отец!
Убиенный солдат – это только мертвец.
Если выживешь – тысячи свежих могил
Как потом объяснишь, для чего приходил?
1976 г.

Песня о конце войны

Сбивают из досок столы во дворе,
Пока не накрыли — стучат в домино.
Дни в мае длиннее ночей в декабре,
Но тянется время — и все решено.

Вот уже довоенные лампы горят вполнакала —
И из окон на пленных глазела Москва свысока…
А где-то солдат еще в сердце осколком толкало,
А где-то разведчикам надо добыть «языка».

Вот уже обновляют знамена. И строят в колонны.
И булыжник на площади чист, как паркет на полу.
А все же на Запад идут и идут эшелоны.
И над похоронкой заходятся бабы в тылу.

Не выпито всласть родниковой воды,
Не куплено впрок обручальных колец —
Все смыло потоком народной беды,
Которой приходит конец наконец.

Вот со стекол содрали кресты из полосок бумаги.
Вот и шторы — долой! Затемненье уже ни к чему.
А где-нибудь спирт раздают перед боем из фляги,
Он все выгоняет — и холод, и страх, и чуму.

Вот от копоти свечек уже очищают иконы.
И душа и уста — и молитву творят, и стихи.
Но с красным крестом все идут и идут эшелоны,
Хотя и потери по сводкам не так велики.

Уже зацветают повсюду сады.
И землю прогрело, и воду во рвах.
И скоро награда за ратны труды -
Подушка из свежей травы в головах.

Уже не маячат над городом аэростаты.
Замолкли сирены, готовясь победу трубить.
А ротные все-таки выйти успеют в комбаты,
Которых пока еще запросто могут убить.

Вот уже зазвучали трофейные аккордеоны,
Вот и клятвы слышны жить в согласье, любви, без долгов,
А все же на Запад идут и идут эшелоны,
А нам показалось, совсем не осталось врагов.
1977 г.

*******

Александр Городницкий

(1933 г.)

ВОЙНА

На время войны замолчи, поэт,
Так было всегда и днесь.
Война – это быт, которого нет,
И жизнь, которая есть.

Ракета, означившая рассвет,
Плохую приносит весть.
Война – это сон, которого нет,
И холод, который есть.

Поспешно на бруствер, комроты вслед,
В атаку не вздумай лезть.
Война – это доблесть, которой нет,
И смерть, которая есть.

Уткнулся в землю лицом сосед,
Напрасных потерь не счесть.
Война – это помощь, которой нет,
И подлость, которая есть.

Оставь в тылу как ненужный бред
Понятия «долг» и «честь», –
Война – это стыд, которого нет,
И грязь, которая есть.

Не требуй ни званий, ни эполет,
На гвоздик ремень повесь.
Война – это орден, которого нет,
И рана, которая есть.

Не слушай писак тыловую лесть
О подвигах славных лет.
Война – костыли, которые есть,
И ноги, которых нет.

На склоне дней о цене побед
Статьи не стремись прочесть.
Война – это правда, которой нет,
И ложь, которая есть.

2015 г.

*******

Семён Гудзенко

(1922-1953 гг.)

Перед атакой

Когда на смерть идут — поют,
а перед этим
можно плакать.
Ведь самый страшный час в бою —
час ожидания атаки.

Снег минами изрыт вокруг
и почернел от пыли минной.
Разрыв —
и умирает друг.
И значит — смерть проходит мимо.

Сейчас настанет мой черед,
За мной одним
идет охота.
Будь проклят
сорок первый год —
ты, вмерзшая в снега пехота.

Мне кажется, что я магнит,
что я притягиваю мины.
Разрыв —
и лейтенант хрипит.
И смерть опять проходит мимо.

Но мы уже
не в силах ждать.
И нас ведет через траншеи
окоченевшая вражда,
штыком дырявящая шеи.

Бой был короткий.
А потом
глушили водку ледяную,
и выковыривал ножом
из-под ногтей
я кровь чужую.
1942 г.

Баллада о дружбе

Так
в блиндаже хранят уют
коптилки керосиновой.
Так
дыхание берегут,
когда ползут сквозь минный вой.
Так
раненые кровь хранят,
руками сжав культяпки ног.

…Был друг хороший у меня,
и дружбу молча я берег.
И дружбы не было нежней.
Пускай мой след
в снегах простыл,–
среди запутанных лыжней
мою
всегда он находил.
Он возвращался по ночам…
Услышав скрип его сапог,
я знал –
от стужи он продрог
или
от пота он промок.
Мы нашу дружбу
берегли,
как пехотинцы берегут
метр
окровавленной земли,
когда его в боях берут.
Но стал
и в нашем дележе
сна
и консервов на двоих
вопрос:
кому из нас двоих
остаться на войне в живых?
И он опять напомнил мне,
что ждет его в Тюмени сын.
Ну что скажу!
Ведь на войне
я в первый раз
побрил усы.
И, видно,
жизнь ему вдвойне
дороже и нужней,
чем мне.
Час
дал на сборы капитан.
Не малый срок,
не милый срок…
Я совестью себя пытал:
решил,
что дружбу зря берег.
Мне дьявольски хотелось жить,–
пусть даже врозь,
пусть не дружить.
Ну хорошо,
пусть мне идти,
пусть он останется в живых.
Поделит
с кем-нибудь в пути
и хлеб,
и дружбу
на двоих.
И я шагнул через порог…

Но было мне не суждено
погибнуть в переделке этой.
Твердя проклятие одно,
Приполз я на КП
к рассвету.
В землянке
рассказали мне,
что по моей лыжне ушел он.
Так это он
всю ночь
в огне
глушил их исступленно толом!
Так это он
из-за бугра
бил наповал из автомата!
Так это он
из всех наград
избрал одну –
любовь солдата!
Он не вернулся.
Мне в живых
считаться,
числиться по спискам.
Но с кем я буду на двоих
делить судьбу
с армейским риском?
Не зря мы дружбу берегли,
как пехотинцы берегут
метр
окровавленной земли,
когда его в боях берут.
1942 г.

Баллада о верности

Написано много о ревности,
о верности, о неверности.
О том, что встречаются двое,
а третий тоскует в походе.

Мы ночью ворвались в Одоев,
пути расчищая пехоте.
И, спирт разбавляя водою,
на пламя глядели устало.

(Нам все это так знакомо!..)
Но вот
……….на пороге
………………….встала
хозяйка нашего дома.
Конечно,
………..товарищ мой срочно
был вызван в штаб к военкому.
Конечно,
…………как будто нарочно
одни мы остались дома.

Тяжелая доля солдаток.
Тоскою сведенное тело.
О, как мне в тот миг захотелось
не вшивым,
………….не бородатым, —
быть чистым,
…………..с душистою кожей.
Быть нежным хотелось мне.
……………Боже!..

В ту ночь мы не ведали горя.
Шаблон:
……………мы одни были в мире…
Но вдруг услыхал я:
………………………..Григорий…
И тихо ответил:
……………………….Мария…

Мария!
…………В далеком Ишиме
ты письма читаешь губами.
Любовь —
…………как Сибирь — нерушима.
Но входит,
…………скрипя костылями,
солдат никому не знакомый,
как я здесь,
………….тоской опаленный.
Его
…..оставляешь ты дома.
И вдруг называешь:
…………….Семеном.
Мария!
………….Мое это имя.
И большего знать мне не надо.
Ты письмами дышишь моими.
Я знаю.
…………..Я верю.
………………….Ты рядом.

1942 г.

Память

Был мороз.
……………..Не измеришь по Цельсию.
Плюнь — замерзнет.
……………Такой мороз.
Было поле с безмолвными рельсами,
позабывшими стук колес.
Были стрелки
…………..совсем незрячие —
ни зеленых,
…………..ни красных огней.
Были щи ледяные.
…………..Горячие
были схватки
…………..за пять этих дней.

Каждый помнит по-своему, иначе,
и Сухиничи, и Думиничи,
и лесную тропу на Людиново —
обожженное, нелюдимое.

Пусть кому-нибудь кажется мелочью,
но товарищ мой до сих пор
помнит только узоры беличьи
и в березе забытый топор.

Вот и мне:
…………..не деревни сгоревшие,
не поход по чужим следам,
а запомнились онемевшие
…………..рельсы.
Кажется, навсегда…
1942 г.

Первая смерть

Ты знаешь,
……..есть в нашей солдатской судьбе
первая смерть
……..однокашника, друга…
Мы ждали разведчиков в жаркой избе,
молчали
……….и трубку курили по кругу.
Картошка дымилась в большом чугуне.
Я трубку набил
………..и подал соседу.
Ты знаешь,
………..есть заповедь на войне:
дождаться разведку
…………..и вместе обедать.
«Ну, как там ребята?..
………….Придут ли назад?..» —
каждый из нас повторял эту фразу.
Вошел он.
………….Сержанту подал автомат.
«Сережа убит…
…………В голову…
…………………..Сразу…»
И если ты
…………….на фронте дружил,
поймешь эту правду:
я ждал, что войдет он,
……………………………..такой,
как в лесах Подмосковья жил,
всегда пулеметною лентой обмотан.

Я ждал его утром.
…………….Шумела пурга.
Он должен прийти.
……………Я сварил концентраты.

Но где-то
…………..в глубоких
…………………………смоленских снегах
замерзшее тело
………………….армейского брата.
Ты знаешь,
…………..есть в нашей солдатской судьбе
первая смерть…
Говорили по кругу —
…………………и все об одном,
…………………………….ничего о себе.
Только о мести,
……………………о мести
……………………………за друга.
1942 г.

Отдых

Из боя выходила рота.
Мы шли под крыши,
в тишину,
в сраженьях право заработав
на сутки позабыть войну.

Но у обломков самолета
остановился первый взвод.
И замерла в песках пехота
у красных
обожженных звезд.

…Осколки голубого сплава
валялись на сухом песке.
Здесь все:
и боевая слава,
и струйка крови на виске,
и кутерьма атак
и тыла,
ревущая,
как «ястребок».

Нам отдых сделался постылым
и неуютным городок.
Апрель 1942 г.

Надпись на камне

У могилы святой
встань на колени.
Здесь лежит человек
твоего поколенья.

Ни крестов, ни цветов,
не полощутся флаги.
Серебрится кусок
алюминьевой фляги,
и подсумок пустой,
и осколок гранаты -
неразлучны они
даже с мертвым солдатом.

Ты подумай о нем,
молодом и веселом.
В сорок первом
окончил он
среднюю школу.

У него на груди
под рубахой хранится
фотокарточка той,
что жила за Царицей.

…У могилы святой
встань на колени.
Здесь лежит человек
твоего поколенья.

Он живым завещал
город выстроить снова
здесь, где он защищал
наше дело и слово.

Пусть гранит сохранит
прямоту человека,
а стекло – чистоту
сына
трудного века.
23 июля 1943 г., Сталинград

Моё поколение

Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Мы пред нашим комбатом, как пред господом богом, чисты.
На живых порыжели от крови и глины шинели,
на могилах у мертвых расцвели голубые цветы.

Расцвели и опали… Проходит четвертая осень.
Наши матери плачут, и ровесницы молча грустят.
Мы не знали любви, не изведали счастья ремесел,
нам досталась на долю нелегкая участь солдат.

У погодков моих ни стихов, ни любви, ни покоя –
только сила и зависть. А когда мы вернемся с войны,
все долюбим сполна и напишем, ровесник, такое,
что отцами-солдатами будут гордиться сыны.

Ну, а кто не вернется? Кому долюбить не придется?
Ну, а кто в сорок первом первою пулей сражен?
Зарыдает ровесница, мать на пороге забьется, –
у погодков моих ни стихов, ни покоя, ни жен.

Кто вернется – долюбит? Нет! Сердца на это не хватит,
И не надо погибшим, чтоб живые любили за них.
Нет мужчины в семье – нет детей, нет хозяина в хате.
Разве горю такому помогут рыданья живых?

Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Кто в атаку ходил, кто делился последним куском,
Тот поймет эту правду, – она к нам в окопы и щели
Приходила поспорить ворчливым, охрипшим баском.

Пусть живые запомнят, и пусть поколения знают
Эту взятую с боем суровую правду солдат.
И твои костыли, и смертельная рана сквозная,
И могилы над Волгой, где тысячи юных лежат, –

Это наша судьба, это с ней мы ругались и пели,
Подымались в атаку и рвали над Бугом мосты.

…Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели,
Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты.

А когда мы вернемся, – а мы возвратимся с победой,
Все, как черти, упрямы, как люди, живучи и злы, –
Пусть нам пива наварят и мяса нажарят к обеду,
Чтоб на ножках дубовых повсюду ломились столы.

Мы поклонимся в ноги родным исстрадавшимся людям,
Матерей расцелуем и подруг, что дождались, любя.
Вот когда мы вернемся и победу штыками добудем –
Все долюбим, ровесник, и работу найдем для себя.
1945 г.

На снегу белизны госпитальной…

На снегу белизны госпитальной…
На снегу белизны госпитальной
умирал военврач, умирал военврач.
Ты не плачь о нем, девушка,
……………в городе дальнем,
о своем ненаглядном, о милом не плачь.

Наклонились над ним два сапера с бинтами,
и шершавые руки коснулись плеча.
Только птицы кричат в тишине за холмами.
Только двое живых над убитым молчат.

Это он их лечил в полевом медсанбате,
по ночам приходил, говорил о тебе,
о военной судьбе, о соседней палате
и опять о веселой военной судьбе.

Ты не плачь о нем, девушка,
……………в городе дальнем,
о своем ненаглядном, о милом не плачь.
..Одного человека не спас военврач –
он лежит на снегу белизны
……………госпитальной.
1945 г., Венгрия

Мы не от старости умрем…

Мы не от старости умрем, –
от старых ран умрем.
Так разливай по кружкам ром,
трофейный рыжий ром!

В нем горечь, хмель и аромат
заморской стороны.
Его принес сюда солдат,
вернувшийся с войны.

Он видел столько городов!
Старинных городов!
Он рассказать о них готов.
И даже спеть готов.

Так почему же он молчит?..
Четвертый час молчит.
То пальцем по столу стучит,
то сапогом стучит.

А у него желанье есть.
Оно понятно вам?
Он хочет знать, что было здесь,
когда мы были там…
1946 г.

Каждый танец на «бис» раза по три…

Каждый танец на «бис» раза по три
был исполнен с веселым огнем.
…Премирована рота на смотре
патефоном в чехле голубом.

И в казарме за час до отбоя,
полустертой пластинкой шурша,
каждый день он играет такое,
от чего замирает душа.

Не забудет мое поколенье
тот простой и сердечный мотив —
эшелонной гитары томленье
и окопной гармони порыв.

А когда отстрадает гитара,
земляка приглашает земляк:
церемонно раскланявшись,
пара отрывает гвардейский гопак.

Начинается все по порядку:
на скобленом полу, топоча,
то бочком,
…………..то волчком,
…………………………то вприсядку
ходят с присвистом два усача.

Дробный гул от подковок железных
как в слесарных стоит мастерских.
Жаль, в Москве у танцоров известных
не услышишь подковок таких.

…А в дверях,
………….чтобы рьяный дневальный
раньше срока солдат не прервал,
встал тихонько,
…………как зритель случайный,
моложавый седой генерал.
1951 г.

«Я пришел в шинели жестко-серой…»

Я пришел в шинели жёстко-серой,
выданной к победному концу,
юный, получивший полной мерой
всё, что полагается бойцу.

Для меня весна постлала травы,
опушила зеленью сады,
но опять из-за военной травмы
побывал я на краю беды.

Сон мой был то беспробудно жуток,
то был чутче гаснущей свечи,
жизнь мою спасали много суток
в белом, как десантники, врачи.

На Большую землю выносили
сквозь больницы глушь и белизну,
словно по завьюженной России,
первою зимою, в ту войну.

Смерть, как и тогда, стояла рядом,
стыл вокруг пустынный, чёрствый снег,
кто-то тихо бредил Сталинградом,
звал бойцов, просился на ночлег.

Все мои соседи по палате,
в белоснежных, девственных бинтах,
были и в десанте, и в блокаде,
и в других неласковых местах.

Мы врага такого одолели —
никому б его не одолеть,
на войне ни разу не болели,
а теперь случилось заболеть…
Март 1952 г.

Как без вести пропавших ждут…

Как без вести пропавших ждут,
меня ждала жена.
То есть надежда,
то слеза
без спросу упадет.
Давно уж кончилась война,
и не моя вина,
что я в разлуке целый год,
что столько горестных забот.
………………………………………..

Жестка больничная кровать,
жестка и холодна.
А от нее рукой подать
до светлого окна,
там за полночь не спит жена,
там стук машинки, скрип пера.
Кончай работу, спать пора,
мой друг, моя помощница,
родная полуночница.
Из-за стола неслышно встала,
сняла халат, легла в постель.
А от нее за три квартала,
а не за тридевять земель,
я, как в окопе заметенном,
своей тревоги начеку,
привыкший к неутешным стонам,
к мерцающему ночнику,
лежу, прислушиваясь к вьюге,
глаза усталые смежив,
тяжелые раскинув руки,
еще не веря в то, что жив.
Но мне домой уйти нельзя,
трудна, длинна моя дорога,
меня бы увезли друзья,
их у меня на свете много,
но не под силу всем друзьям
меня отсюда взять до срока.
Жду. Выкарабкиваюсь сам,
от счастья, как от звезд, далеко.
Но приближается оно,
когда ко мне жена приходит,
в больничный садик дочь приводит,
стучит в больничное окно.
Ее несчастье не сломило,
суровей сделало чуть-чуть.
Какая в ней таилась сила!
Мне легче с ней и этот путь.
Пусть кажешься со стороны ты
скупой на ласки, слезы, смех, –
любовь от глаз чужих укрыта,
и нежность тоже не для всех.
Но ты меня такою верой
в печальный одарила час,
что стал я мерить новой мерой
любовь и каждого из нас.
Ты облегчила мои муки,
всё вынести мне помогла.
Приблизила конец разлуки,
испепеляющей дотла.
Благословляю чистый, чудный,
душа, твой отблеск заревой,
мы чище стали в жизни трудной,
сильнее – в жизни горевой.
И все, что прожито с тобою,
все, что пришлось нам пережить,
не так-то просто гробовою
доской, родная, задушить.
Март-апрель 1952 г.

Могила пилота

Осколки голубого сплава
Валяются в сухом песке.
Здесь всё:
…….и боевая слава,
И струйка крови на виске…

Из боя выходила рота,
Мы шли на отдых, в тишину.
И над могилою пилота
Почувствовали всю войну.

Всю.
……От окопов и до тыла,
Ревущую, как ястребок.
И отдых сделался постылым,
И неуютным городок.

Мы умираем очень просто,
По нас оркестры не звенят.
Пусть так у взорванного моста
Найдут товарищи меня.

Победитель

Мускулистый, плечистый,
стоит над ручьем.
И светило восходит
за правым плечом.

И солдатских погон
малиновый цвет
повторяет торжественно
майский рассвет.

Он стоит у вербы
на родном берегу,
трехлинейку привычно
прижав к сапогу.

И от яловых, крепко
подбитых сапог
разбегаются ленты
проезжих дорог.
Он на запад ходил,
на востоке бывал
и свободу граненым
штыком отстоял.

Победитель стоит –
крутолобый, большой,
с благородной, широкой
и чистой душой.

И его гимнастерки
зеленый отлив
повторяет расцветку
и пастбищ, и нив.

Это он в сорок пятом
на дымный рейхстаг
поднял красный, крылатый,
простреленный флаг.

Он стоит над прозрачным
весенним ручьем,
и увенчана каска
рассветным лучом.

И родимых небес
голубые шелка
окаймляют штандарт
боевого полка.

*******

Ион Деген

(1925-2017 гг.)

Ион Деген в центре

Начало

Девятый класс окончен лишь вчера.
Окончу ли когда-нибудь десятый?
Каникулы — счастливая пора.
И вдруг — траншея, карабин, гранаты,

И над рекой дотла сгоревший дом.
Сосед по парте навсегда потерян.
Я путаюсь беспомощно во всём,
Что невозможно школьной меркой мерить.

До самой смерти буду вспоминать:
Лежали блики на изломах мела.
Как новенькая школьная тетрадь,
Над полем боя небо голубело.

Окоп мой под цветущей бузиной.
Стрижей пискливых пролетела стайка.
И облако сверкало белизной,
Совсем как без чернил «невыливайка».

Но пальцем с фиолетовым пятном,
Следом диктантов и работ контрольных,
Нажав крючок, подумал я о том,
Что начинаю счёт уже не школьный.
Июль 1941 г.

Из разведки

Чего-то волосы под каской шевелятся.
Должно быть, ветер продувает каску.
Скорее бы до бруствера добраться.
За ним так много доброты и ласки.
Июль 1942 г.

Осветительная ракета

Из проклятой немецкой траншеи
………………………..слепящим огнём
Вдруг ракета взметнулась,
………………………..и замерла, сжалась нейтралка.
Звёзды разом погасли.
………………………..И стали виднее, чем днём,
Опалённые ветки дубов
………………………..И за нами ничейная балка.
Подлый страх продавил моим телом
………………………..Гранитный бугор.
Как ракета, горела во мне
………………………..Негасимая ярость.
Никогда ещё так
………………………..Не хотелось убить мне того,
Кто для тёмного дела повесил
………………………..Такую вот яркость.
Июль 1942 г.

Жажда

Воздух — крутой кипяток.
В глазах огневые круги.
Воды последний глоток
Я отдал сегодня другу.
А друг всё равно…
И сейчас
Меня сожаленье мучит:
Глотком тем его не спас.
Себе бы оставить лучше.
Но если сожжёт меня зной
И пуля меня окровавит,
Товарищ полуживой
Плечо мне своё подставит.
Я выплюнул горькую пыль,
Скребущую горло,
Без влаги.
И в душную бросил ковыль
Ненужную флягу.
Август 1942 г.

*** * ***

Воздух вздрогнул.
Выстрел.
Дым.
На старых деревьях обрублены сучья.
А я ещё жив.
А я невредим.
Случай?
Октябрь 1942 г.

*** * ***

Сгоревший танк
на выжженном пригорке.
Кружат над полем
чёрные грачи.
Тянуть на слом
в утиль
тридцать четвёрку
Идут с надрывным стоном тягачи.
Что для страны десяток тонн металла?
Не требует бугор благоустройства.
Я вас прошу,
Чтоб вечно здесь стояла
Машина эта -
Памятник геройству.
Лето 1943 г.

*** * ***

Дымом
Всё небо
Закрыли гранаты.
А солнце
Блеснёт
На мгновенье
В просвете
Так робко,
Как будто оно виновато,
В том,
Что творится
На бедной планете.
Июль 1944 г.

*** * ***

На фронте не сойдёшь с ума едва ли,
Не научившись сразу забывать.

Мы из подбитых танков выгребали
Всё, что в могилу можно закопать.
Комбриг упёрся подбородком в китель.
Я прятал слёзы. Хватит. Перестань.

А вечером учил меня водитель,
Как правильно танцуют падеспань
Лето 1944 г.

*** * ***

Всё у меня не по уставу.

Прилип к губам окурок вечный.
Распахнут ворот гимнастёрки.
На животе мой «парабеллум»,
Не на боку, как у людей.

Всё у меня не по уставу.

Во взводе чинопочитаньем
Не пахнет даже на привалах.
Не забавляемся плененьем.
Убитый враг – оно верней.

Всё у меня не по уставу.

За пазухой гармошка карты,
Хоть место для неё в планшете.
Но занят мой планшет стихами,
Увы, ненужными в бою.

Пусть это всё не по уставу.
Но я слыву специалистом
В своём цеху уничтоженья.
А именно для этой цели
В тылу уставы создают.
Июль 1944 г.

Ночь на Неманском плацдарме

Грохочущих ресов* багровый хвост.
Гусеничные колеи в потравленном хлебе.
Пулемётные трассы звёзд,
Внезапно замершие в небе.

Придавлен запах ночной резеды
Раздутым брюхом лошади.
Рядом
Кровавое месиво в луже воды
На дне воронки, вырытой снарядом.
Земля горит.

И Неман горит.
И весь плацдарм – огромная плаха.
Плюньте в того, кто в тылу говорит,
Что здесь, на войне не испытывал страха.

Страшно так, что даже металл
Покрылся каплями холодного пота,
В ладонях испуганно дым задрожал,
Рождённый кресалом на мякоти гнота.

Страшно.
И всё же приказ
Наперекор всем страхам выполнен будет.
Поэтому скажут потомки о нас:
– Это были бесстрашные люди.
Июль 1944 г.

*** * ***

Случайный рейд по вражеским тылам.
Всего лишь взвод решил судьбу сраженья.
Но ордена достанутся не нам.
Спасибо, хоть не меньше, чем забвенье.

За наш случайный сумасшедший бой
Признают гениальным полководца.
Но главное – мы выжили с тобой.
А правда – что? Ведь так оно ведётся.
Сентябрь 1944 г.

*** * ***

Есть у моих товарищей танкистов,
Не верящих в святую мощь брони,
Беззвучная молитва атеистов:
– Помилуй, пронеси и сохрани.

Стыдясь друг друга и себя немного,
Пред боем, как и прежде на Руси,
Безбожники покорно просят Бога:
– Помилуй, сохрани и пронеси.
Сентябрь 1944 г.

День за три

Багряный лист прилипает к башне.
Ручьём за ворот течёт вода.
Сегодня так же, как день вчерашний,
Из жизни вычеркнут навсегда.
Изъят из юности.
В личном деле
За три обычных его зачтут.
За злость атак,
За дождей недели
И за несбывшуюся мечту
О той единственной,
Ясноглазой,
О сладкой муке тревожных снов,
О ней, невиданной мной ни разу,
Моих не слышавшей лучших слов.
И снова день на войне, постылый,
Дающий выслугу мне втройне.
Я жив.
Я жду
С неделимой силой
Любви,
Утроенной на войне.
Октябрь 1944 г.

*** * ***

Зияет в толстой лобовой броне
Дыра, насквозь прошитая болванкой.
Мы ко всему привыкли на войне.
И всё же возле замершего танка
Молю судьбу:
Когда прикажут в бой,
Когда взлетит ракета, смерти сваха,
Не видеть даже в мыслях пред собой
Из этой дырки хлещущего страха.
Ноябрь 1944 г.

*** * ***

Туман.
А нам идти в атаку.
Противна водка.
Шутка не остра.
Бездомную озябшую собаку
Мы кормим у потухшего костра.
Мы нежность отдаём с неслышным стоном.
Мы не успели нежностью согреть
Ни наших продолжений не рождённых,
Ни ту, что нынче может овдоветь
Мы не успели.
День встаёт над рощей.
Атаки ждут машины меж берёз.
На чёрных ветках,
Оголённых,
Тощих
Холодные цепочки крупных слёз.
Ноябрь 1944 г.

Затишье

Орудия посеребрило инеем.
Под гусеницей золотой ковёр.
Дрожит лесов каёмка бледно-синяя
Вокруг чужих испуганных озёр.

Преступная поверженная Пруссия.
И вдруг покой.
Вокруг такой покой.
Верба косички распустила русые
Совсем как дома над моей рекой.

Но я не верю тишине обманчивой,
Которой взвод сегодня оглушён.
Скорей снаряды загружать заканчивай!
Ещё покой в паёк наш не включён.
Ноябрь 1944 г.

Мадонна Боттичелли

В имении, оставленном врагами,
Среди картин, среди старинных рам
С холста в тяжёлой золочёной раме
Мадонна тихо улыбалась нам.

Я перед нею снял свой шлем ребристый.
Молитвенно прижал его к груди.
Боями озверённые танкисты
Забыли вдруг, что ждёт их впереди.

Лишь о тепле, о нежном женском теле,
О мире каждый в этот миг мечтал.
Для этого, наверно, Боттичелли
Мадонну доброликую создал.

Для этого молчанья. Для восторга
Мужчин, забывших, что такое дом.
Яснее батальонного парторга
Мадонна рассказала нам о том,

Что милостью покажется раненье,
Что снова нам нырять в огонь атак,
Чтобы младенцам принести спасенье,
Чтоб улыбались женщины вот так.

От глаз Мадонны тёплых и лучистых
С трудом огромным отрывая взор,
Я вновь надел свой танкошлем ребристый,
Промасленный свой рыцарский убор.
Ноябрь 1944 г.

*** * ***

Когда из танка, смерть перехитрив,
Ты выскочишь чумной за миг до взрыва,
Ну, всё, – решишь, – отныне буду жив
В пехоте, в безопасности счастливой.

И лишь когда опомнишься вполне,
Тебя коснется истина простая:
Пехоте тоже плохо на войне.
Пехоту тоже убивают.
Ноябрь 1944 г.

*** * ***

Мой товарищ, в смертельной агонии
Не зови понапрасну друзей.
Дай-ка лучше согрею ладони я
Над дымящейся кровью твоей.

Ты не плачь, не стони, ты не маленький,
Ты не ранен, ты просто убит.
Дай на память сниму с тебя валенки.
Нам ещё наступать предстоит.
Декабрь 1944 г.

*** * ***

Осколками исхлёстаны осины.
Снарядами растерзаны снега.
А всё-таки в январской яркой сини
Покрыты позолотой облака.

А всё-таки не баталист, а лирик
В моей душе, и в сердце, и в мозгу.
Я даже в тесном Т-34
Не восторгаться жизнью не могу.

Так хорошо в день ясный и погожий,
Так много тёплой ласки у меня,
Что бархатистой юной женской кожей
Мне кажется шершавая броня.

Чтобы царила доброта на свете,
Чтоб нежности в душе не убывать,
Я еду в бой, запрятав чувства эти,
Безжалостно сжигать и убивать.

И меркнет день.
И нет небесной сини.
И неизвестность в логове врага.

Осколками исхлёстаны осины.
Снарядами растерзаны снега.
Январь 1945 г.

Ущербная совесть

Шесть «юнкерсов» бомбили эшелон
Хозяйственно, спокойно, деловито.
Рожала женщина, глуша старухи стон,
Желавшей вместо внука быть убитой.

Шесть «юнкерсов»… Я к памяти взывал,
Когда мой танк, зверея, проутюжил
Колонну беженцев – костей и мяса вал,
И таял снег в крови дымящих лужах.

Шесть «юнкерсов»?
Мне есть что вспоминать!
Так почему же совесть шевелится
И ноет, и мешает спать,
И не даёт возмездьем насладиться?
Январь 1945 г.

Товарищам «фронтовым» поэтам*

Я не писал фронтовые стихи
В тихом армейском штабе.
Кровь и безумство военных стихий,
Танки на снежных ухабах
Ритм диктовали.
Врывались в стихи
Рваных шрапнелей медузы.
Смерть караулила встречи мои
С малоприветливой Музой.
Слышал я строф ненаписанных высь,
Танком утюжа траншею.
Вы же – в обозе толпою плелись
И подшибали трофеи.

Мой гонорар – только слава в полку
И благодарность солдата.

Вам же платил за любую строку
Щедрый главбух Литиздата.

* Вместо заключительного слова во время выступления в доме литераторов летом 1945 г.

Медаль «За отвагу»

Забыл я патетику выспренних слов.
О старой моей гимнастёрке.
Но слышать приглушенный звон орденов
До слёз мне обидно и горько.

Атаки и марши припомнились вновь.
И снова я в танковой роте.
Эмаль орденов – наша щедрая кровь,
Из наших сердец позолота.

Но если обычная выслуга лет
Достойна военной награды,
Низведена ценность награды на нет,
А подвиг – кому это надо?

Ведь граней сверканье и бликов игра
Вы напрочь забытая сага.
Лишь светится скромно кружок серебра
И надпись на нём – «За отвагу».

Приятно мне знать, хоть чрезмерно не горд:
Лишь этой награды единой
Ещё не получит спортсмен за рекорд
И даже генсек – к именинам.
1954 г.

Безбожник

Костёл ощетинился готикой грозной
И тычется тщетно в кровавые тучи.
За тучами там – довоенные звёзды
И может быть где-то Господь всемогущий.

Как страшно костёлу! Как больно и страшно!
О, где же ты, Господи, в огненном своде.
Безбожные звёзды на танковых башнях
Случайно на помощь костёлу приходят.

Как чёрт прокопчённый я вылез из танка,
Ещё очумелый у смерти в объятьях.
Дымились и тлели часовни останки.
Валялось разбитое миной распятье.

На улице насмерть испуганной, узкой
Старушка меня обняла, католичка,
И польского помесь с литовским и русским
Звучала для нас, для солдат, непривычно.

Подарок старушки «жолнежу-спасителю»
В ту пору смешным показался и странным:
Цветной образок Иоанна Крестителя,
В бою чтоб от смерти хранил и от раны.

Не стал просветителем женщины старой,
И молча, не веря лубочному вздору,
В планшет положил я ненужный подарок.
Другому я богу молился в ту пору.

Устав от убийства, мечтая о мире,
Средь пуль улюлюканья, минного свиста
В тот час на планшет своего командира,
Слегка улыбаясь, смотрели танкисты.

И снова бои. И случайно я выжил.
Одни лишь увечья – ожоги и раны.
И был возвеличен. И ростом стал ниже.
Увы, не помог образок Иоанна.

Давно никаких мне кумиров не надо.
О них даже память на ниточках тонких.
Давно понимаю, что я – житель ада.
И вдруг захотелось увидеть иконку.

Потёртый планшет, сослуживец мой старый,
Ты снова раскрыт, как раскрытая рана.
Я всё обыскал, всё напрасно обшарил.
Но нету иконки. Но нет Иоанна.
Ноябрь 1956 г.

*******

Юлия Друнина

(1924-1991 гг.)

Я ушла из детства в грязную теплушку…

Я ушла из детства в грязную теплушку,
В эшелон пехоты, в санитарный взвод.
Дальние разрывы слушал и не слушал
Ко всему привыкший сорок первый год.
Я пришла из школы в блиндажи сырые,
От Прекрасной Дамы в «мать» и «перемать»,
Потому что имя ближе, чем «Россия»,
Не могла сыскать.
1942 г.

Я только раз видала рукопашный

Я только раз видала рукопашный,
Раз — наяву. И тысячу — во сне.
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне.
1943 г.

Зинка

Памяти однополчанки –
Героя Советского Союза
Зины Самсоновой

Мы легли у разбитой ели.
Ждем, когда же начнет светлеть.
Под шинелью вдвоем теплее
На продрогшей, гнилой земле.

— Знаешь, Юлька, я — против грусти,
Но сегодня она не в счет.
Дома, в яблочном захолустье,
Мама, мамка моя живет.

У тебя есть друзья, любимый,
У меня — лишь она одна.
Пахнет в хате квашней и дымом,
За порогом бурлит весна.

Старой кажется: каждый кустик
Беспокойную дочку ждет…
Знаешь, Юлька, я — против грусти,
Но сегодня она — не в счет.

Отогрелись мы еле-еле.
Вдруг приказ: «Выступать вперед!»
Снова рядом, в сырой шинели
Светлокосый солдат идет.

С каждым днем становилось горше.
Шли без митингов и знамен.
В окруженье попал под Оршей
Наш потрепанный батальон.
Зинка нас повела в атаку.
Мы пробились по черной ржи,
По воронкам и буеракам
Через смертные рубежи.

Мы не ждали посмертной славы.-
Мы хотели со славой жить.
…Почему же в бинтах кровавых
Светлокосый солдат лежит?

Её тело своей шинелью
Укрывала я, зубы сжав…
Белорусские ветры пели
О рязанских глухих садах.

III

— Знаешь, Зинка, я — против грусти,
Но сегодня она не в счет.
Где-то, в яблочном захолустье,
Мама, мамка твоя живет.

У меня есть друзья, любимый,
У нее ты была одна.
Пахнет в хате квашней и дымом,
За порогом стоит весна.

И старушка в цветастом платье
У иконы свечу зажгла.
…Я не знаю, как написать ей,
Чтоб тебя она не ждала?!
1944 г.

Ты вернёшься

Машенька, связистка, умирала
На руках беспомощных моих.
А в окопе пахло снегом талым,
И налет артиллерийский стих.
Из санроты не было повозки,
Чью-то мать наш фельдшер величал.

…О, погон измятые полоски
На худых девчоночьих плечах!
И лицо — родное, восковое,
Под чалмой намокшего бинта!..

Прошипел снаряд над головою,
Черный столб взметнулся у куста…

Девочка в шинели уходила
От войны, от жизни, от меня.
Снова рыть в безмолвии могилу,
Комьями замерзшими звеня…
Подожди меня немного, Маша!
Мне ведь тоже уцелеть навряд…

Поклялась тогда я дружбой нашей:
Если только возвращусь назад,
Если это совершится чудо,
То до смерти, до последних дней,
Стану я всегда, везде и всюду
Болью строк напоминать о ней —
Девочке, что тихо умирала
На руках беспомощных моих.

И запахнет фронтом — снегом талым,
Кровью и пожарами мой стих.

Только мы — однополчане павших,
Их, безмолвных, воскресить вольны.
Я не дам тебе исчезнуть, Маша, —
Песней
возвратишься ты с войны!

Баллада о десанте

Да, многое в сердцах у нас умрет,
Но многое останется нетленным:
Я не забуду сорок пятый год —
Голодный, радостный, послевоенный.

В тот год, от всей души удивлены
Тому, что уцелели почему-то,
Мы возвращались к жизни от войны,
Благословляя каждую минуту.

Как дорог был нам каждый трудный день,
Как «на гражданке» все нам было мило!
Пусть жили мы в плену очередей,
Пусть замерзали в комнатах чернила.

И нынче, если давит плечи быт,
Я и на быт взираю, как на чудо:
Год сорок пятый мной не позабыт,
Я возвращенья к жизни не забуду!

Хочу, чтоб как можно спокойней и суше
Рассказ мой о сверстницах был…
Четырнадцать школьниц — певуний, болтушек —
В глубокий забросили тыл.

Когда они прыгали вниз с самолета
В январском продрогшем Крыму,
«Ой, мамочка!» — тоненько выдохнул кто-то
В пустую свистящую тьму.

Не смог побелевший пилот почему-то
Сознанье вины превозмочь…
А три парашюта, а три парашюта
Совсем не раскрылись в ту ночь…

Оставшихся ливня укрыла завеса,
И несколько суток подряд
В тревожной пустыне враждебного леса
Они свой искали отряд.

Случалось потом с партизанками всяко:
Порою в крови и пыли
Ползли на опухших коленях в атаку —
От голода встать не могли.

И я понимаю, что в эти минуты
Могла партизанкам помочь
Лишь память о девушках, чьи парашюты
Совсем не раскрылись в ту ночь…

Бессмысленной гибели нету на свете —
Сквозь годы, сквозь тучи беды
Поныне подругам, что выжили, светят
Три тихо сгоревших звезды…

Да, многое в сердцах у нас умрет

Да, многое в сердцах у нас умрет,
Но многое останется нетленным:
Я не забуду сорок пятый год –
Голодный, радостный, послевоенный.

Запас прочности

До сих пор не совсем понимаю,
Как же я, и худа, и мала,
Сквозь пожары к победному Маю
В кирзачах стопудовых дошла.

И откуда взялось столько силы
Даже в самых слабейших из нас?..
Что гадать! Был и есть у России
Вечной прочности вечный запас.

*******

Евгений Евтушенко

(1932-2017 гг.)

Хотят ли русские войны

Хотят ли русские войны?
Спросите вы у тишины
над ширью пашен и полей
и у берез и тополей.
Спросите вы у тех солдат,
что под березами лежат,
и пусть вам скажут их сыны,
хотят ли русские войны.

Не только за свою страну
солдаты гибли в ту войну,
а чтобы люди всей земли
спокойно видеть сны могли.
Под шелест листьев и афиш
ты спишь, Нью-Йорк, ты спишь, Париж.
Пусть вам ответят ваши сны,
хотят ли русские войны.

Да, мы умеем воевать,
но не хотим, чтобы опять
солдаты падали в бою
на землю грустную свою.
Спросите вы у матерей,
спросите у жены моей,
и вы тогда понять должны,
хотят ли русские войны.

1961 г.

Бабий Яр

Над Бабьим Яром памятников нет.
Крутой обрыв, как грубое надгробье.
…….Мне страшно.
Мне сегодня столько лет,
как самому еврейскому народу.

Мне кажется сейчас –
…….я иудей.
Вот я бреду по древнему Египту.
А вот я, на кресте распятый, гибну,
и до сих пор на мне – следы гвоздей.

Мне кажется, что Дрейфус –
…….это я.
Мещанство –
…….мой доносчик и судья.
Я за решеткой.
…….Я попал в кольцо.
Затравленный,
…….оплеванный,
……….оболганный.
И дамочки с брюссельскими оборками,
визжа, зонтами тычут мне в лицо.

Мне кажется –
…….я мальчик в Белостоке.
Кровь льется, растекаясь по полам.
Бесчинствуют вожди трактирной стойки
и пахнут водкой с луком пополам.
Я, сапогом отброшенный, бессилен.
Напрасно я погромщиков молю.
Под гогот:
…….«Бей жидов, спасай Россию!»–
насилует лабазник мать мою.

О, русский мой народ! –
…….Я знаю –
……….ты
По сущности интернационален.
Но часто те, чьи руки нечисты,
твоим чистейшим именем бряцали.
Я знаю доброту твоей земли.
Как подло,
…….что, и жилочкой не дрогнув,
антисемиты пышно нарекли
себя «Союзом русского народа»!

Мне кажется –
…….я – это Анна Франк,
прозрачная,
…….как веточка в апреле.
И я люблю.
…….И мне не надо фраз.
Мне надо,
…….чтоб друг в друга мы смотрели.

Как мало можно видеть,
…….обонять!
Нельзя нам листьев
…….и нельзя нам неба.
Но можно очень много –
…….это нежно
друг друга в темной комнате обнять.

Сюда идут?
…….Не бойся – это гулы
самой весны –
…….она сюда идёт.
Иди ко мне.
…….Дай мне скорее губы.
Ломают дверь?
…….Нет – это ледоход…

Над Бабьим Яром шелест диких трав.
Деревья смотрят грозно,
…….по-судейски.
Всё молча здесь кричит,
…….и, шапку сняв,
я чувствую,
…….как медленно седею.

И сам я,
…….как сплошной беззвучный крик,
над тысячами тысяч погребенных.
Я –
….каждый здесь расстрелянный старик.
Я –
….каждый здесь расстрелянный ребенок.

Ничто во мне
про это не забудет!
«Интернационал»
пусть прогремит,
когда навеки похоронен будет
последний на земле антисемит.

Еврейской крови нет в крови моей.
Но ненавистен злобой заскорузлой
я всем антисемитам,
…….как еврей,
и потому –
…….я настоящий русский!

1961 г.

Баллада о штрафном батальоне

Э. Неизвестному

И донесла разведка немцам так:
«Захвачен укреплённый пункт у склона
солдатами штрафного батальона,
а драться с ними – это не пустяк».

Но обер-лейтенант был новичок –
уж слишком был напыщен и научен,
уж слишком пропагандою накручен,
и он последней фразы не учёл.

Закон формальной логики ему
внушил, что там, в сердцах на правосудье,
обиженные Родиною люди,
и вряд ли патриоты потому.

Распорядился рупор приволочь
и к рупору пьянчугу-полицая,
и тот, согретый шнапсом, восклицая,
ораторствовал пламенно всю ночь.

Он возвещал солдатам, как набат,
всё то, что обер тщательно преподал:
о всех несправедливостях преподлых,
которые загнали их в штрафбат.

Мол, глупо, парни, воевать за то,
что вас же унижает и позорит,
а здесь вам снова стать людьми позволят,
да и дадут в награду кое-что.

Сам полицай, по правде говоря,
в успех не верил, жалок и надрывен.
Он думал: обер, обер, ты наивен.
Не знаешь русских ты. Всё это зря.

А как воспринимали штрафники
тот глас? Как отдых после перестрелки.
Махрой дымили, штопали шинелки
и чистили затворы и штыки.
Они попали кто за что в штрафбат:
кто за проступок тяжкий, кто за мелочь,
и, как везде, с достатком тут имелось
таких, кто был не слишком виноват.

Был обер прав: у них, у штрафников,
у стреляных парней, видавших виды,
конечно, были разные обиды.
А у кого их нет? У чурбаков.

Но русские среди трудов и битв,
хотя порой в отчаянье немеют,
обиды на Россию не имеют.
Она для них превыше всех обид.

Нам на неё обидеться грешно,
как будто бы обидеться на Волгу,
на белые берёзоньки, на водку,
которой утешаться суждено.

На чёрный хлеб, который вечно свят,
на «Догорай, гори, моя лучина…»,
на всех, что спят в земле неизлечимо,
на матерей, которые не спят.

Ошибся обер, и, пойдя в штыки,
едва рассвет забрезжил бледновато,
за Родину, как гвардии солдаты,
безмолвно умирали штрафники.

Баллада, ты длинна, но коротка,
и не могу закончить я балладу.
Ведь столько раз солдатскую баланду
хлебал я из штрафного котелка.

К чему всё это ворошить? Зола.
Но я, солдат штрафного батальона,
порой грустил, и горько, потаённо
меня обида по сердцу скребла.

Но я себе шептал: «Я не убит,
и как бы рупора ни голосили,
не буду я в обиде на Россию –
она превыше всех моих обид.

И виноват ли я, не виноват, –
в атаку тело бросив окрылённо,
умру, солдат штрафного батальона,
за Родину как гвардии солдат».

1963 г.

Итальянские слезы

Возле Братска, в посёлке Анзёба,
плакал рыжий хмельной кладовщик.
Это страшно всегда до озноба,
если плачет не баба – мужик.

И глаза беззащитными были
и кричали о боли своей,
голубые, насквозь голубые,
как у пьяниц и малых детей.

Он опять подливал, выпивая,
усмехался; «А, всё это блажь!»
И жена его плакала: «Ваня,
лучше выпей, да только не плачь».

Говорил он, тяжёлый, поникший,
как, попав под Смоленском в полон,
девятнадцатилетним парнишкой
был отправлен в Италию он:

«Но лопата, браток, не копала
в ограждённой от всех полосе,
а роса на шоссе проступала,
понимаешь – роса на шоссе!

И однажды с корзинкою мимо
итальянка-девчушечка шла,
и, что люди – голодные, мигом,
будто русской была, поняла.

Вся чернявая, словно грачонок,
протянула какой-то их фрукт
из своих семилетних ручонок,
как из бабьих жалетельных рук.

Ну а этим фашистам проклятым –
что им дети, что люди кругом,
и солдат её вдарил прикладом
и вдобавок ещё – сапогом.

И упала, раскинувши руки,
и затылок – весь в кровь о шоссе,
и заплакала горько, по-русски,
так, что сразу мы поняли все.

Сколько наша братва отстрадала,
оттерпела от дома вдали,
но чтоб эта девчушка рыдала,
мы уже потерпеть не могли.

И овчарок, солдат мы – в лопаты,
рассекая их сучьи хрящи,
ну а после уже – в автоматы.
Оказались они хороши.

И свобода нам хлынула в горло,
и, вертлявая, словно юла,
к партизанам их тамошним в горы
та девчушечка нас повела.

Были там и рабочие парни,
и крестьяне – все дрались на ять!
Был священник, по-ихнему «падре»
(так что бога я стал уважать).

Мы делили затяжки, и пули,
и любой сокровенный секрет,
и порою, ей-богу, я путал,
кто был русский в отряде, кто – нет.

Что оливы, браток, что берёзы –
это, в общем, почти всё равно.
Итальянские, русские слёзы
и любые – всё это одно…»

«А потом?» –
«А потом при оружье
мы входили под музыку в Рим.
Гладиолусы плюхались в лужи,
и шагали мы прямо по ним.

Развевался и флаг партизанский,
и французский, и английский был,
и зебрастый американский…
Лишь про нашенский Рим позабыл.

Но один старичишка у храма
подошёл и по-русски сказал:
«Я шофёр из посольства Сиама.
Наш посол был фашист… Он сбежал…

Эмигрант я, но родину помню.
Здесь он, рядом, тот брошенный дом.
Флаг, взгляните-ка, – алое поле, –
только лев затесался на нём».

И тогда, не смущаясь нимало,
финкарями спороли мы льва,
но чего-то ещё не хватало –
мы не поняли даже сперва.

А чернявый грачонок – Мария,
(да простит ей сиамский посол!)
хвать-ка ножницы из барберии
да и шварк от юбчонки подол!

И чего-то она верещала,
улыбалась – хитрёхонько так,
и чего-то она вырезала,
а потом нашивала на флаг.

И взлетел – аж глаза стали мокнуть
у братвы загрубелой, лютой –
красный флаг, а на нём серп и молот
из юбчонки девчушечки той…»

«А потом?»
Похмурел он, запнувшись,
дёрнул спирта под сливовый джем,
а лицо было в детских веснушках
и в морщинах – не детских совсем.

«А потом через Каспий мы плыли,
улыбались, и в пляс на борту.
Мы героями вроде как были,
но героями – лишь до Баку.

Гладиолусами не встречали,
а встречали, браток, при штыках.
По-немецки овчарки рычали
на отечественных поводках.

Конвоиров безусые лица
с подозреньем смотрели на нас,
и кричали мальчишки нам: «Фрицы!» –
так, что слёзы вставали у глаз.

Весь в прыщах лейтенант-необстрелок
в форме новенькой – так его мать! –
нам спокойно сказал: «Без истерик!» –
и добавил: «Оружие сдать!»

Мы на этот приказ наплевали,
мы гордились оружьем своим:
«Нам без боя его не давали,
и без боя его не сдадим».

Но солдатики нас по-пастушьи
привели, как овец, сосчитав,
к так знакомой железной подружке
в так знакомых железных цветах.

И куда ты негаданно делась
в нашей собственной кровной стране,
партизанская прежняя смелость?
Или, может, приснилась во сне?

Опустили мы головы низко
и оружие сдали легко.
До Италии было не близко.
До свободы – совсем далеко.

Я, сдавая оружье и шмотки,
под рубахою спрятал тот флаг,
но его отобрали при шмоне:
«Недостоин, – сказали, – ты враг…»

И лежал на оружье безмолвном,
что досталось нам в битве святой,
красный флаг, а на нём – серп и молот
из юбчонки девчушечки той…»
«А потом?»
Усмехнулся он желчно,
после спирту ещё пропустил
да и ложкой комкастого джема,
искривившись, его подсластил.

Вновь лицо он сдержал через силу
и не знал, его спрятать куда.
«А, не стоит… Что было – то было.
Только б не было так никогда.

Завтра рано вставать мне – работа.
Ну а будешь в Италии ты:
где-то в городе Монте-Ротонда
там живут партизаны-браты.

И Мария – вся в чёрных колечках,
а теперь уж в седых – столько лет…
Передай – если помнит, конечно, –
ей от рыжего Вани привет.

Ну не надо про лагерь, понятно.
Как сказал – что прошло, то прошло.
Ты скажи им – им будет приятно:
«В общем, Ваня живёт хорошо…»

Ваня, всё же я в Монте-Ротонде
побывал, как просил меня ты.
Там крестьянин, шофёр и ремонтник
обнимали меня, как браты.

Не застал я сеньоры Марии.
На минуту зашёл в её дом,
и взглянули твои голубые
С фотографии – рядом с Христом.

Меня спрашивали и крестьяне,
и священник, и дровосек:
«Как там Ванья? Как Ванья? Как Ванья? –
И вздыхали: – Какой человек!»

Партизаны стояли рядами –
столько их для расспросов пришло,
и твердил я, скрывая рыданья:
«В общем, Ваня живёт хорошо».

Были мы ни пьяны, ни тверёзы –
просто пели и пили вино.
Итальянские, русские слёзы
и любые – всё это одно.

Что ж ты плачешь, опять наливая,
что ж ты цедишь: «А, всё это – блажь!»?
Тебя помнит Италия, Ваня,
и запомнит Россия. Не плачь.

1964 г.

*******

Георгий Иванов
(1894-1958 гг.)

На взятие Берлина русскими

Над облаками и веками
Бессмертной музыки хвала —
Россия русскими руками
Себя спасла и мир спасла.

Сияет солнце, вьётся знамя,
И те же вещие слова:
«Ребята, не Москва ль за нами?»
Нет, много больше, чем Москва!

Войне

На небе времени безумная комета.
В багровом облаке проносится она…
И кисть художника, и звонкий стих поэта
Твой облик отразят, Великая война!

Картины сменятся… И нового столетья
Настанут мирные, цветущие года,
Но будет помнить мир, как под твоею плетью
Соборы рушились и гибли города…

Как странно будет вам, грядущие потомки,
Небрежно оборвав листок календаря,
Вдруг вспомнить: «В этот день спокойные потемки
Зажгла в недобрый час кровавая заря!»

И глядя на портрет того, кто битву начал,
Свершит потомство свой нелицемерный суд, —
Виновнику убийств, страдания и плача
Нетленный приговор уста произнесут.

Война всемирная! Твой свет жесток и горек,
Но ясным маяком в грядущем будешь ты,
И станет изучать внимательный историк
Жестокие твои и славные черты.

Теперь — ты бич судьбы над родиною милой,
Но светлой радостью заблещет русский взор,
Когда постигнет он германского Атиллы
Бесстрастным временем отмеченный позор.

*******

Вера Инбер
(1890-1972 гг.)

Заботливая женская рука

На вид она не очень-то крепка,
Когда дитя качает в колыбели…
Но как, друзья, сильна она на деле,
Заботливая женская рука!

Она не только пестует свой дом,
Не только нежность к детям ей знакома,
В родной стране она везде, как дома,
Она в беде прикроет, как щитом.

Когда от бомб в стропилах чердака,
Мгновенье — и строенье загорится, —
Она уже в пожарной рукавице,
Заботливая женская рука.

Под градом пуль, под орудийный гром,
Под гул артиллерийского прибоя
Она бесстрашно вынесет из боя
И раны перевяжет под огнем.

Ей ведомы лопата и кирка,
Она копает рвы, кладет настилы.
Она работает с неженской силой,
Заботливая женская рука.

За родину, за свой родной очаг,
За детскую каштановую челку,
За детский голос, чтобы не умолк он,
За город, чтоб в него не вторгся враг,

За благородство жизненных путей
Бестрепетно она любого гада
За горло схватит, если это надо, —
Попробуй, вырвись из ее когтей.

Открытая, все жилки в ней видны,
Бесхитростная, — вся, как на ладони…
Но горе тем, кто честь ее затронет,
Кто посягнет на мир ее страны.

Она ответит щелканьем курка,
Движением затвора… чем придется.
Враг не уйдет. Она не промахнется,
Заботливая женская рука.
Сентябрь 1941 г.
Ленинград

Родина, отомстим!

От хвойных камчатских сопок
До персиковых садов,
От поля, где зреет хлопок,
До моря, где бьют китов,
От снежных высот Памира
До недр, где блестит руда,
Мы были страною мира,
Мы были страною труда.

Теперь города и села,
В которые вторгся враг,
Зияют мертво и голо:
Развалины, гибель, мрак.
Разгромленные в Полесье,
Разграбленные в степи,
Они вопиют о мести
И требуют: «Отомсти».
Взорванные плотины,
Вздыбленные пути, —
Все взывают единым
Возгласом: «Отомсти!».

Что это? Гул несется?
Гром ли гремит вдали?
Нет, то страна клянется,
Каждая пядь земли,
Тем, что всего дороже,
Тем, чем она горда:
Волга клянется рожью,
Медью — Караганда,
Нефтью клянется Каспий,
Золотом — Енисей,
Школьник в пожарной каске —
Молодостью своей.
Старая мать — любовью,
Тем, что на фронте сын.
Воин — своею кровью:
«Родина, отомстим!».
Ноябрь, 1941 г.
Ленинград

Единый путь

Можайск, Калинин, Малоярославец…
Какие это русские места.
Еще был молод Петербург-красавец,
Еще Нева была полупуста,

А там уже раздвинулись простором
Тверские и можайские леса,
А там, в Москве, уже являлась взорам
Кремлевских башен древняя краса.

Когда, внезапно перешедши Неман,
Приблизился к Москве Наполеон,
Он встречен был огнем, пожаром гнева,
Он ненавистью был испепелен.

И вот опять истории страница
Покрыта кровью подмосковных битв.
Тремя путями враг к Москве стремится,
Путем единым будет он отбит.

И этот путь — такая жажда мести,
Когда тебе и жизнь не дорога,
Когда ты сам хотел бы с пулей вместе
Войти летучей смертью в грудь врага.

Его живую силу уничтожить!
Движенье вражьих танков задержать!
Москва… Она не русской быть не может,
Как человек не может не дышать.
Ноябрь 1941 г.,
Ленинград

Энская высотка

Возле полустанка
Травы шелестят.
Гусеницы танка
Мертвые лежат.

Черную машину
Лютого врага
Насмерть сокрушила
Русская рука.

Смелостью и сметкой
Кто тебя сберег,
Энская высотка,
Малый бугорок?

Пламенной любовью
Родину любя,
Кто своею кровью
Защитил тебя?

О тебе лишь сводка
Скажет между строк,
Энская высотка.
Малый бугорок.

Чуть заметный холмик…
Но зато весной
О тебе напомнит
Аромат лесной.

О тебе кузнечик
Меж высоких трав
Простучит далече,
Точно телеграф.

Девушка-красотка
О тебе споет,
Энская высотка,
Малый эпизод.

Песнями, цветами
Век отчизна-мать
Все не перестанет
Сына поминать.
Сентябрь 1942 г.
Ленинград

Обращение к Одессе

Овеянная черноморским ветром,
Оправленная в пенистый прибой,
Две тысячи… нет, больше километров,
Одесса, разделяют нас с тобой.

Степная воля и морская сила,
Простор, влекущий в дальние края, —
Таким тебя мне память сохранила,
Чудесный город, родина моя.

Сейчас, под небом севера угрюмым,
Твои я вижу южные черты:
Твой ясный кругозор, твой светлый юмор
Твой горизонт высокой красоты.

Ты слышишь ли меня? Из Ленинграда
Я шлю тебе дочерний свой привет.
Вокруг тебя пальба и канонада,
И так же, как и здесь, погашен свет.

И так же, как и здесь, горит отвага,
Которую ничем не погасить,
И так же, как и здесь, под алым стягом
Одессу защищает одессит.

Одной и той же доблестью гордиться
Дано сейчас обоим городам.
Один и тот же блеск морских традиций:
Балтийцы здесь и черноморцы там…

Не так давно, вдоль Невки, в час заката,
В количестве примерно двадцати,
Шла группа бескозырок и бушлатов
С красавцем гармонистом впереди.

Вдруг — вой сирены. Началась тревога.
И бомба, словно выследив их путь,
Бабахнула, — ошиблась не намного…
И что же, гармонист умолк? Ничуть.

И что же, песня дрогнула? Нимало.
Вот точно так, не дорожа собой,
Как будто вылитые из металла,
Один в один, идут балтийцы в бой.

Вот точно так же, распахнувши ворот,
Вдыхая ветер моря, не реки,
С фашистами за свой родимый город
Одесские дерутся моряки.

Вот точно так, в Одессе напряженной,
Вливая бодрость в мужа и отца,
Сильны душою матери и жены,
Мужской закалки женские сердца.

На этих женщин, с воинами рядом,
Глядит страна, дыханье затая.
Привет тебе! Привет от Ленинграда,
Чудесный город, родина моя!
1942 г.
Ленинград

*******

Михаил Исаковский

(1900-2073 гг.)

Перед боем

У выжженной врагами деревушки,
Где только трубы чёрные торчат,
Как смертный суд, стоят литые пушки,
Хотя они пока ещё молчат.

Но час придёт, но этот час настанет,
И враг падёт в смятенье и тоске,
Когда они над грозным полем брани
Заговорят на русском языке.

1941 г.

Куда б ни шёл, ни ехал ты…

Куда б ни шёл, ни ехал ты,
Но здесь остановись,
Могиле этой дорогой
Всем сердцем поклонись.

Кто б ни был ты – рыбак, шахтёр,
Учёный иль пастух, –
Навек запомни: здесь лежит
Твой самый лучший друг.

И для тебя, и для меня
Он сделал все, что мог:
Себя в бою не пожалел,
А Родину сберёг.

1942 г.

Огонёк

На позиции девушка
Провожала бойца,
Тёмной ночью простилася
На ступеньках крыльца.

И пока за туманами
Видеть мог паренек,
На окошке на девичьем
Всё горел огонек.

Парня встретила славная
Фронтовая семья,
Всюду были товарищи,
Всюду были друзья.

Но знакомую улицу
Позабыть он не мог:
– Где ж ты, девушка милая,
Где ж ты, мой огонек?

И подруга далёкая
Парню весточку шлёт,
Что любовь её девичья
Никогда не умрёт;

Всё, что было загадано,
В свой исполнится срок, –
Не погаснет без времени
Золотой огонёк.

И просторно и радостно
На душе у бойца
От такого хорошего,
От её письмеца.

И врага ненавистного
Крепче бьёт паренёк
За Советскую Родину,
За родной огонёк.

1942 г.

В прифронтовом лесу

Лиде

С берез, неслышен, невесом,
Слетает жёлтый лист.
Старинный вальс «Осенний сон»
Играет гармонист.

Вздыхают, жалуясь, басы,
И, словно в забытьи,
Сидят и слушают бойцы –
Товарищи мои.

Под этот вальс весенним днём
Ходили мы на круг,
Под этот вальс в краю родном
Любили мы подруг;

Под этот вальс ловили мы
Очей любимых свет,
Под этот вальс грустили мы,
Когда подруги нет.

И вот он снова прозвучал
В лесу прифронтовом,
И каждый слушал и молчал
О чем-то дорогом;

И каждый думал о своей,
Припомнив ту весну,
И каждый знал – дорога к ней
Ведёт через войну…

Так что ж, друзья, коль наш черед,-
Да будет сталь крепка!
Пусть наше сердце не замрёт,
Не задрожит рука;
Пусть свет и радость прежних встреч
Нам светят в трудный час,
А коль придётся в землю лечь,
Так это ж только раз.

Но пусть и смерть – в огне, в дыму –
Бойца не устрашит,
И что положено кому –
Пусть каждый совершит.
Настал черед, пришла пора,-
Идём, друзья, идём!
За всё, чем жили мы вчера,
За всё что завтра ждём!

За тех, что вянут, словно лист,
За весь родимый край…
Сыграй другую, гармонист,
Походную сыграй!

1942 г.

Мы шли молчаливой толпою…

Мы шли молчаливой толпою,-
Прощайте, родные места! –
И беженской нашей слезою
Дорога была залита.

Вздымалось над селами пламя,
Вдали грохотали бои,
И птицы летели над нами,
Покинув гнездовья свои.

Зверье по лесам и болотам
Бежало, почуяв войну, –
Видать, и ему неохота
Остаться в фашистском плену.

Мы шли… В узелки завязали
По горстке родимой земли,
И всю б ее, кажется, взяли,
Но всю ее взять не могли.

И в горестный час расставанья,
Среди обожженных полей,
Сурово свои заклинанья
Шептали старухи над ней:

- За кровь, за разбой, за пожары,
За долгие ночи без сна
Пусть самою лютою карой
Врагов покарает она!

Пусть высохнут листья и травы,
Где ступит нога палачей,
И пусть не водою – отравой
Наполнится каждый ручей.

Пусть ворон – зловещая птица –
Клюет людоедам глаза,
Пусть в огненный дождь превратится
Горючая наша слеза.

Пусть ветер железного мщенья
Насильника в бездну сметет,
Пусть ищет насильник спасенья,
И пусть он его не найдет.

И страшною казнью казнится,
Каменья грызя взаперти…

Мы верили – суд совершится.
И легче нам было идти.

1942 г.

Ой туманы мои растуманы…

Ой, туманы мои, растуманы,
Ой, родные леса и луга!
Уходили в поход партизаны,
Уходили в поход на врага.

На прощанье сказали герои:
– «Ожидайте хороших вестей!»
И по старой Смоленской дороге
Повстречали незваных гостей.

Повстречали – огнем угощали,
Навсегда уложили в лесу
За великие наши печали,
За горючую нашу слезу.

С той поры да по всей по округе
Потеряли злодеи покой:
День и ночь партизанские вьюги
Над разбойной гудят головой.

Не уйдет чужеземец незваный,
Своего не увидит жилья…
Ой, туманы мои, растуманы,
Ой, родная сторонка моя!

1942 г.

Русской женщине

…Да разве об этом расскажешь-
В какие ты годы жила!
Какая безмерная тяжесть
На женские плечи легла!..

В то утро простился с тобою
Твой муж, или брат, или сын,
И ты со своею судьбою
Осталась одна на один.

Один на один со слезами,
С несжатыми в поле хлебами
Ты встретила эту войну.
И всё – без конца и без счёта –
Печали, труды и заботы
Пришлись на тебя на одну.

Одной тебе – волей-неволей –
А надо повсюду поспеть;
Одна ты и дома и в поле,
Одной тебе плакать и петь.

А тучи свисают всё ниже,
А громы грохочут всё ближе,
Всё чаще недобрая весть.
И ты перед всею страною,
И ты перед всею войною
Сказалась – какая ты есть.

Ты шла, затаив своё горе,
Суровым путём трудовым.
Весь фронт,что от моря до моря,
Кормила ты хлебом своим.

В холодные зимы, в метели,
У той у далёкой черты
Солдат согревали шинели,
Что сшила заботливо ты.

Бросалися в грохоте,в дыме
Советские воины в бой,
И рушились вражьи твердыни
От бомб, начинённых тобой.

За всё ты бралася без страха,
И, как в поговорке какой,
Была ты и пряхой и ткахой,
Умела – иглой и пилой.

Рубила, возила, копала,-
Да разве же всё перечтёшь?
А в письмах на фронт уверяла,
Что будто б отлично живёшь.

Бойцы твои письма читали,
И там, на переднем краю,
Они хорошо понимали
Святую неправду твою.

И воин, идущий на битву,
И встретить готовый её,
Как клятву шептал, как молитву,
Далёкое имя твоё…

1945 г.

Враги сожгли родную хату

Враги сожгли родную хату,
Сгубили всю его семью.
Куда ж теперь идти солдату,
Кому нести печаль свою?

Пошёл солдат в глубоком горе
На перекресток двух дорог,
Нашёл солдат в широком поле
Травой заросший бугорок.

Стоит солдат – и словно комья
Застряли в горле у него.
Сказал солдат: «Встречай, Прасковья,
Героя – мужа своего.

Готовь для гостя угощенье,
Накрой в избе широкий стол,-
Свой день, свой праздник возвращенья
К тебе я праздновать пришёл…»

Никто солдату не ответил,
Никто его не повстречал,
И только тёплый летний ветер
Траву могильную качал.

Вздохнул солдат, ремень поправил,
Раскрыл мешок походный свой,
Бутылку горькую поставил
На серый камень гробовой:

«Не осуждай меня, Прасковья,
Что я пришёл к тебе такой:
Хотел я выпить за здоровье,
А должен пить за упокой.

Сойдутся вновь друзья, подружки,
Но не сойтись вовеки нам…»
И пил солдат из медной кружки
Вино с печалью пополам.
Он пил – солдат, слуга народа,
И с болью в сердце говорил:
«Я шёл к тебе четыре года,
Я три державы покорил…»

Хмелел солдат, слеза катилась,
Слеза несбывшихся надежд,
И на груди его светилась
Медаль за город Будапешт.

1945 г.

*******

Павел Коган

(1918-1942 гг.)

Погиб 23 сентября 1942 года на сопке Сахарная Голова под Новороссийском.
Стихи Павла Когана, написанные на фронте не сохранились.

Я с детства не любил овал!
Я с детства угол рисовал!
1936 г.

Бригантина
(песня)

Надоело говорить и спорить,
И любить усталые глаза…
В флибустьерском дальнем море
Бригантина подымает паруса…

Капитан, обветренный, как скалы,
Вышел в море, не дождавшись нас…
На прощанье подымай бокалы
Золотого терпкого вина.

Пьем за яростных, за непохожих,
За презревших грошевой уют.
Вьется по ветру веселый Роджер,
Люди Флинта песенку поют.

Так прощаемся мы с серебристою,
Самою заветною мечтой,
Флибустьеры и авантюристы
По крови, упругой и густой.

И в беде, и в радости, и в горе
Только чуточку прищурь глаза.
В флибустьерском дальнем море
Бригантина подымает паруса.

Вьется по ветру веселый Роджер,
Люди Флинта песенку поют,
И, звеня бокалами, мы тоже
Запеваем песенку свою.

Надоело говорить и спорить,
И любить усталые глаза…
В флибустьерском дальнем море
Бригантина подымает паруса…
1937 г.

Вступление к поэме «Щорс»

Я открываю окна в полночь.
И, полнясь древней синевой
И четкостью граненой полнясь,
Ночь проплывает предо мной.
Она плывет к своим причалам,
Тиха, как спрятанный заряд,
Туда, где флаги раскачала
Неповторимая заря.
Я слушаю далекий грохот,
Подпочвенный, неясный гуд,
Там поднимается эпоха,
И я патроны берегу.
Я крепко берегу их к бою.
Так дай мне мужество в боях.
Ведь если бой, то я с тобою,
Эпоха громкая моя.
Я дни, отплавленные в строки,
Твоим началам отдаю,
Когда ты шла, ломая сроки,
С винтовкою на белый юг.
Я снова отдаю их прозе,
Как потрясающие те –
В несокрушающих морозах
И в сокрушающей мечте.
Как те, что по дороге ржавой,
В крови, во вшах, в тоске утрат,
Вели к оскаленной Варшаве
Полки, одетые в ветра.
Так пусть же в горечь и в награду
Потомки скажут про меня:
«Он жил. Он думал. Часто падал.
Но веку он не изменял».
1937 г.

Письмо

(Отрывок)

Жоре Лепскому

Мы пройдем через это.
Как окурки, мы затопчем это,
Мы, лобастые мальчики невиданной революции.
В десять лет мечтатели,
В четырнадцать – поэты и урки,
В двадцать пять – внесенные в смертные реляции.
Мое поколение –
это зубы сожми и работай,
Мое поколение –
это пулю прими и рухни.
Если соли не хватит –
хлеб намочи по́том,
Если марли не хватит –
портянкой замотай тухлой.
Ты же сам понимаешь, я не умею бить в литавры,
Мы же вместе мечтали, что пыль, что ковыль, что криница.
Мы с тобою вместе мечтали пошляться по Таврии
(Ну, по Крыму по-русски),
A шляемся по заграницам.
И когда мне скомандует пуля «не торопиться»
И последний выдох на снегу воронку выжжет
(Ты должен выжить, я хочу, чтобы ты выжил),
Ты прости мне тогда, что я не писал тебе писем.
А за нами женщины наши,
И годы наши босые,
И стихи наши,
И юность,
И январские рассветы.
А леса за нами,
А поля за нами –
Россия!
И наверно, земшарная Республика Советов!
Вот и не вышло письма.
Не вышло письма,
Какое там!
Но я напишу,
Повинен.
Ведь я понимаю,
Трубач «та́ри-та́ри-те́» трубит: «по койкам!»
И ветра сухие на Западной Украине.
1940 г.

Лирическое отступление
(Из романа в стихах)

Есть в наших днях такая точность,
Что мальчики иных веков,
Наверно, будут плакать ночью
О времени большевиков.

И будут жаловаться милым,
Что не роди́лись в те года,
Когда звенела и дымилась,
На берег рухнувши, вода.

Они нас выдумают снова —
Саже́нь косая, твёрдый шаг —
И верную найдут основу,
Но не сумеют так дышать,

Как мы дышали, как дружили,
Как жили мы, как впопыхах
Плохие песни мы сложили
О поразительных делах.

Мы были всякими, любыми,
Не очень умными подчас.
Мы наших девушек любили,
Ревнуя, мучась, горячась.

Мы были всякими. Но, мучась,
Мы понимали: в наши дни
Нам выпала такая участь,
Что пусть завидуют они.

Они нас выдумают мудрых,
Мы будем стро́ги и прямы́,
Они прикрасят и припудрят,
И всё-таки пробьёмся мы!

Но людям Родины единой,
Едва ли им дано понять,
Какая иногда рутина
Вела нас жить и умирать.

И пусть я покажусь им узким
И их всесветность оскорблю,
Я — патриот. Я воздух русский,
Я землю русскую люблю,

Я верю, что нигде на свете
Второй такой не отыскать,
Чтоб так пахну́ло на рассвете,
Чтоб дымный ветер на песках…

И где ещё найдёшь такие
Берёзы, как в моём краю!
Я б сдох как пёс от ностальгии
В любом кокосовом раю.

Но мы ещё дойдём до Ганга,
Но мы ещё умрём в боях,
Чтоб от Японии до Англии
Сияла Родина моя.
1940 г.

*******

Наум Коржавин

(1925-2018 гг.)

Дети в Освенциме

Мужчины мучили детей.
Умно. Намеренно. Умело.
Творили будничное дело,
Трудились — мучили детей.
И это каждый день опять:
Кляня, ругаясь без причины…
А детям было не понять,
Чего хотят от них мужчины.
За что — обидные слова,
Побои, голод, псов рычанье?
И дети думали сперва,
Что это за непослушанье.
Они представить не могли
Того, что было всем открыто:
По древней логике земли,
От взрослых дети ждут защиты.
А дни всё шли, как смерть страшны,
И дети стали образцовы.
Но их всё били.
Так же.
Снова.
И не снимали с них вины.
Они хватались за людей.
Они молили. И любили.
Но у мужчин «идеи» были,
Мужчины мучили детей.

Я жив. Дышу. Люблю людей.
Но жизнь бывает мне постыла,
Как только вспомню: это — было!
Мужчины мучили детей!

*******

Михаил Кульчицкий

(1919-1943 гг.)

Погиб под Сталинградом в январе 1943 г.
Стихотворения, созданные в армии, о которых Михаил Кульчицкий упоминает в письмах, не сохранились.

Столица

Здесь каждый дом стоит, как дот,
И тянутся во мгле
Зенитки с крыши в небосвод,
Как шпили на Кремле.

Как знак, что в этот час родней
С Кремлем моя Земля,
И даже кажутся тесней
Дома вокруг Кремля.

На окнах белые кресты
Мелькают второпях.
Такой же крест поставишь ты,
Москва, на всех врагах.

А мимо – площади, мосты,
Патрульный на коне…
Оскалясь надолбами, ты
Еще роднее мне.

И каждый взрыв или пожар
В любом твоем дому
Я ощущаю как удар
По сердцу моему.

Но мы залечим каждый дом,
И в окнах будет свет,
Дворец Советов возведем
Как памятник побед.

И чертят небо над Москвой
Прожекторов лучи.
И от застав шагают в бой
Родные москвичи…
1941 г.

Я вижу красивых вихрастых парней…

Я вижу красивых вихрастых парней,
Что чехвостят казенных писак.
Наверно, кормильцы оконных вшей
Интендантов честили так.

И стихи, что могли б прокламацией стать
И свистеть, как свинец из винта,
Превратятся в пропыленный инвентарь
Орденов, что сукну не под стать.

Золотая русская сторона!
Коль снарядов окончится лязг,
Мы вобьем в эти жерла свои ордена,
Если в штабах теперь не до нас.
1941 г.

Мечтатель, фантазер, лентяй-завистник!..

Мечтатель, фантазер, лентяй-завистник!
Что? Пули в каску безопасней капель?
И всадники проносятся со свистом
Вертящихся пропеллерами сабель.

Я раньше думал: «лейтенант»
Звучит вот так: «Налейте нам!»
И, зная топографию,
Он топает по гравию.

Война – совсем не фейерверк,
А просто – трудная работа,
когда –
черна от пота –
вверх
Скользит по пахоте пехота.

Марш!
И глина в чавкающем топоте
До мозга костей промерзших ног
Наворачивается на чeботы
Весом хлеба в месячный паек.

На бойцах и пуговицы вроде
Чешуи тяжелых орденов.
Не до ордена.
Была бы Родина
С ежедневными Бородино.
26 декабря 1942 г.

*******

Борис Лапин (1905-1941 гг.) и
Захар Хацревин (1903-1941 гг)

Погибли в сентябре 1941 г. под Борисполем

Читайте о Борисе Лапине и Захаре Хацревине
в очерке Василия Авченко «Погиб репортёр в многодневном бою…»

Погиб журналист в многодневном бою
От Буга в пути к Приднепровью,
Послал перед смертью в газету свою
Статью, обагренную кровью.

Редактор суровый статью прочитал
И вызвал сотрудницу Зину,
Подумал, за ухом пером почесал
И вымолвил мрачно: «В корзину».

Наутро уборщицы вымыли пол,
Чернильные пятна замыли,
А очерк его на растопку пошел,
И все журналиста забыли.

И только лишь старый седой метранпаж
Печально и тихо заметил:
«Я помню, остер был его карандаш,
И честно он смерть свою встретил».

А жизнь по дорогам проторенным шла,
Как будто ни в чем не бывало,
И новый товарищ поехал туда,
Где вьюга войны бушевала…
1941 г.

*******

Юрий Левитанский

(1922-1996 гг.)

Первая кровь

А первую кровь мы видели так.
…….Снегом нас обдавая,
тридцатьчетверки берут разбег,
…….выскочив на большак.
Дымное зарево впереди.
…….Скоро передовая.
Сбоку идет старшина Свиридов,
…….командует —
…………..шире шаг!

Потом обгоняют нас на рысях
…….конники в вихре белом.
У эскадронного — белый чуб
…….да на щеке рубец.
У эскадронного по боку —
…….шашка и парабеллум,
лихо несет его вороной
…….в яблоках
…………..жеребец.

А нам шагать еще и шагать —
…….служба наша такая.
Мы, говорят, царица полей —
…….это, конечно, так.
Нам шагать себе и шагать,
…….службу не попрекая,
сбоку идет старшина Свиридов,
…….командует —
…………..шире шаг!

И вдруг навстречу нам, из леска,
…….словно бы от погони,
оттуда, где орудийный гром
…….ухает без конца,
мчатся лошади без людей,
…….дикие скачут кони,
кровь на загривке у вороного
…….в яблоках
…………..жеребца.

Так и запомнилось навсегда.
…….Дикие кони скачут.
Черная лошадиная кровь
…….падает на большак.
Дымное зарево впереди.
…….Бабы в деревне плачут.
Сбоку идет старшина Свиридов,
…….командует —
…………..шире шаг!
1942 г.

Ледяная баллада

Скоро месяц выйдет.
………Суля беду,
он встанет с левой руки.
Обдирая ладони,
………ползем по льду,
по шершавому льду реки.
(Дома, наверное, спят давно.
Ставень стучит в окно).

Над нами —
………железный холод зимы.
Под нами — железный лед.
Мы сами — железные,
………если мы
упрямо ползем вперед.
(Дома, наверное, спят давно.
Ставень стучит в окно).

Тень часового.
………Удар клинка.
Ракет тревожный свет.
Жизнь обрывается,
………коротка,
как светящейся пули след.
(Дома, наверное, спят давно.
Ставень стучит в окно).

А глаза бойца
………затянуло льдом,
и рука холодна, как лед.
Похоронная —
………это будет потом,
нескоро она придет.
(Дома, наверное, спят давно.
Ставень стучит в окно).

Рубеж

Из старой тетради

Травка в окопе жесткая и шершавая.
Лётное небо, невыносимо синее.
Пьем скупыми глотками
…….болотную воду ржавую,
и жажда становится невыносимее.
Есть же на свете реки —
…….где-то Волга, а где-то Висла,
вода родниковая
…….зябкая, как ветер рассвета.
А здесь одно это солнце,
…….солнце над нами повисло
и снижается медленно,
…….как осветительная ракета.
А вдали качаются ветлы над тихой рекою,
……..и за час до атаки
………….у водного рубежа
хочется просто,
…….как в детстве,
………….воду потрогать рукою,
забрести по пояс
…….и пить ее не спеша.
Но она смеется над нами —
…….вода без меры и счета.
Стороной идут облака,
…….черные и горбатые.
Раненый просит воды,
…….поминая бога и черта,
Большое горячее солнце
…….медленно,
…………..медленно падает.
И когда мы вылазим на бруствер,
…….и бежим по песку прибрежному,
и немцы бросаются вплавь,
…….не надеясь на нашу милость, —
чувствую я,
…….что солнце
…………..висит над нами по-прежнему,
но что-то такое
…….в мире
………….переменилось.
Это воде возвращается
…….ее изначальная ценность.
Волны зализывают
…….кровь на песке
………….и следы.
И мир, на части разрозненный,
…….вновь обретает цельность
и вновь состоит из простых вещей —
…….из солнца,
……………..земли,
……………………воды.

Солдату выпала беда…

Солдату выпала беда,
надежды не имеется.
А он всегда, а он всегда
домой прийти надеется.
Он бороды не брил давно,
он белый, как метелица.
А он невесте всё равно
понравиться надеется.
Последней крошкой табаку,
последней каплей делится.
А материнскую щеку
поцеловать надеется.
А он, как леший, бородат,
одной шинелью греется.
На что надеется солдат?
А на себя надеется.
Пройдут дожди и холода,
земля травой оденется.
И он тогда, и он тогда
домой прийти надеется.

Румынские цветы

Пропыленные клены и вязы.
…………Виноградные лозы в росе.
Батальоны врываются в Яссы
…………и выходят опять на шоссе.
Ох, и пыль по дороге взбиваем —
…………знаем чертову пыль на зубок!
Украинские песни спиваем
…………и сбиваем подковы сапог.
Мы почетом людским не обижены,
…………и крестьянки, слегка смущены,
нам в тарелках несут мамалыжины —
…………скудный хлебушко этой страны.
Мы киваем в ответ ободряюще,
…………мы уходим в положенный срок,
до конца не осмыслив пока еще творческих наших дорог.
А история тут же творится, и, входя в неизбежную роль,
у окраинных зданий столицы
…………к нам навстречу выходит король.
Сквозь цветы и слова величальные
…………мы идем, сапогами пыля,
и молчат генералы печальные
…………за спиной своего короля.
Астры падают справа и слева,
…………и, холодные хмуря черты,
напряженно глядит королева
…………на багровые эти цветы.

Румыния, 1944 г.

В день победы

Год прошел — не видались.
………..Как будто пропали без вести.
И звонить не звонили, —
………..а тут собрались они вместе,
трое скатку носивших
………..терпенью обученных трое,
в ту войну принимавших
………..крещенье свое боевое.
В тесном комнатном мире
………..(ничто да не будет забыто!)
как могли воскресили
………..приметы военного быта —
всё, что в войске солдату
………..положено было по штату.
Прикрепили на шкаф указатель —
………..дорога к санбату,
к пиджакам прикололи
………..свои ордена и медали,
стол газетой застлали,
………..железные кружки достали,
а потом на столе,
………..за отсутствием гильзы-коптилки,
засветили огарок свечи
………..на порожней бутылке
да прибили к стене
………..огоньковское старое фото:
на поляне лесной
………..умывается снегом пехота.
И наполнили кружки.
………..И прежде чем пить,
……………….помолчали
в память той неизбывной,
………..немеркнущей братской печали,
тех,
………..кому и минуты
………………..от этого дня не досталось,
в память тех, от которых
………..лишь память о них
………………..и осталось…

Я, один из троих,
………..был с друзьями на празднике этом.
Мы, как прежде,
………..вполголоса,
………………..песни окопные пели.
Мы в обнимку по улице шли,
………..и под зябким рассветом
возмужавшие
………..послевоенные клены кипели.
Вдалеке громыхало.
………..Рассвет еще был напряженным.
Было нашей победе —
………..начало второго десятка.
Просыпались
………..военной разлуки не знавшие
………………..жены.
Обгоняя свой гул,
………..самолет выходил на посадку.
Тротуары мели.
………..Поливали водой мостовые.
В этом слаженном ритме
………..гражданского мирного быта
мы еще не забыли
………..свои адреса полевые
Ничего не забыли.
………..Ничто да не будет забыто!

Ну что с того, что я там был…

Ну что с того, что я там был.
Я был давно. Я все забыл.
Не помню дней. Не помню дат.
Ни тех форсированных рек.

(Я неопознанный солдат.
Я рядовой. Я имярек.
Я меткой пули недолет.
Я лед кровавый в январе.
Я прочно впаян в этот лед –
я в нем, как мушка в янтаре).

Но что с того, что я там был.
Я все избыл. Я все забыл.
Не помню дат. Не помню дней.
Названий вспомнить не могу.

(Я топот загнанных коней.
Я хриплый окрик на бегу.
Я миг непрожитого дня.
Я бой на дальнем рубеже.
Я пламя Вечного огня,
и пламя гильзы в блиндаже.)

Но что с того, что я там был,
в том грозном быть или не быть.
Я это все почти забыл.
Я это все хочу забыть.
Я не участвую в войне –
она участвует во мне.
И отблеск Вечного огня
дрожит на скулах у меня.

(Уже меня не исключить
из этих лет, из той войны.
Уже меня не излечить
от той зимы, от тех снегов.
И с той землей, и с той зимой
уже меня не разлучить,
до тех снегов, где вам уже
моих следов не различить).

Но что с того, что я там был!..

Это дело давнее

Это дело давнее.
……………..Не моя вина.
Увезла товарищей
…………….финская война.
Галочкой отметила
…………….тех, что в строю.
— Рано! — ответила
……………на просьбу мою.
Я остался дома.
……………По утрам в Сокольники
почта приносила
……………письма-треугольники.
О своих раненьях
…………..и обмороженьях
товарищи писали
…………..в кратких выраженьях.
Ждать их наказывали.
…………..Нас мучила совесть.
Мы на хлеб намазывали
…………..яблочный соус.
Зимняя нас лавочка
…………..у ворот сводила.
синяя лампочка
…………..у ворот светила —
письма читали
………….синими глазами,
девушки плакали
………….синими слезами…
Это дело давнее.
………….Не моя вина.
Выпала мне дальняя,
………….долгая война.
В рамах оконных
…………стекла дрожали.
В ямах окопных
………….сверстники лежали.
Мины подносили
………….руками усталыми,
глину месили
…………сапогами старыми
и домой вернулись
…………старыми бойцами,
в мятых гимнастерках,
………….с чистыми сердцами…
Это дело давнее,
………….не моя вина.
Под холмом могильным
………….зарыта война.
Зарыта, забыта,
………….но, душу леденя,
синяя лампочка
………….смотрит на меня.
Синяя лампочка
………….стоит перед глазами:
девушки плачут
………….синими слезами.
Синие отсветы
………….лежат на снегу, —
выключить лампочку
………….никак не могу.

Памяти ровесника

Мы не от старости умрем –
От старых ран умрем…
С. Гудзенко

Опоздало письмо.
……….Опоздало письмо.
…………………..Опоздало.
Ты его не получишь,
……….не вскроешь
…………………..и мне не напишешь.
Одеяло откинул.
……….К стене повернулся устало.
И упала рука.
……….И не видишь.
……………..Не слышишь.
…………………….Не дышишь.
Вот и кончено все.
……….С той поры ты не стар и не молод,
и не будет ни весен,
……….ни лет,
……………….ни дождя,
……………………….ни восхода.
Остается навеки
……….один нескончаемый холод —
продолженье
……….далекой зимы
……………….сорок первого года.
Смерть летала над нами,
……….витала, почта ощутима.
Были вьюгою белой
……….оплаканы мы и отпеты.
Но война,
……….только пулей отметив,
……………….тебя пощадила,
чтоб убить
……….через несколько лет
……………….после нашей победы.
Вот еще один холмик
……….под этим большим небосклоном.
Обелиски, фанерные звездочки —
……….нет им предела.
Эта снежная полночь
……….стоит на земле
……………….Пантеоном,
где без края могилы
……….погибших за правое дело.
Колоннадой тяжелой
……….застыли вдали водопады.
Млечный Путь перекинут над ними,
……….как вечная арка.
И рядами гранитных ступеней
……….уходят Карпаты
под торжественный купол,
……….где звезды мерцают неярко.
Сколько в мире холмов!
Как надгробные надписи скупы.
Это скорбные вехи
……….пути моего поколенья.
Я иду между ними.
……….До крови закушены губы.
Я на миг
……….у могилы твоей
……………….становлюсь на колени.
И теряю тебя.
……….Бесполезны слова утешенья.
Что мне делать с печалью!
……….Мое поколенье на марше.
Но годам не подвластен
……….железный закон притяженья
к неостывшей земле,
……….где зарыты ровесники наши.

Моё поколение

И убивали, и ранили
………. пули, что были в нас посланы.
Были мы в юности ранними,
………..стали от этого поздними.
Вот и живу теперь — поздний.
………..Лист раскрывается — поздний.
Свет разгорается — поздний.
………..Снег осыпается — поздний.
Снег меня будит ночами.
………..Войны мне снятся ночами.
Как я их скину со счета?
………..Две у меня за плечами.
Были ранения ранние.
………..Было призвание раннее.
Трудно давалось прозрение.
………..Поздно приходит признание.
Я всё нежней и осознанней
………..это люблю поколение.
Жесткое это каление.
………..Светлое это горение.
Сколько по свету кружили!
………. Вплоть до победы — служили.
После победы — служили.
……….Лучших стихов не сложили.
Вот и живу теперь — поздний.
………..Лист раскрывается — поздний.
Свет разгорается — поздний.
………. Снег осыпается — поздний.
Лист мой по ветру не вьется —
………..крепкий, уже не сорвется.
Свет мой спокойно струится —
………..ветра уже не боится.
Снег мой растет, нарастает —
………..поздний, уже не растает.

*******

Юстинас Марцинкявичюс

(1930-2011 гг.)

КРОВЬ И ПЕПЕЛ

(Отрывок из поэмы)

Прелюдия

Была деревня и деревни нет.
Её сожгли живьём – со всеми.
Кто должен жить,
Кто должен умереть,
И с теми, кто на свет
Родиться должен.
Была деревня, и деревни нет.

Неправда!
Есть деревня эта.
Есть!
Она горит и по сей день,
Сегодня, –
И будет до тех пор гореть, пока
Те, кто поджёг деревню эту, живы.

Так расступись огонь,
Раздайся шире, пламя,
Дай мне взглянуть на тех, которые горят…
Вот парень… Разве он
Мне не сказал однажды:
– Мне эта жизнь нужна затем, чтоб мог я жить…

Как много он хотел и как немного!
Мой брат, ровесник мой, и почему,
О, почему ты не сказал в тот день:
– Мне эта жизнь нужна, чтобы я мог бороться.
Как горячо в моей груди!
Что там горит? Быть может, это сердце…
Гори, о сердце! Ты должно гореть,
Чтоб не сжигали никогда людей.

Дзукиец этот¹, он пахал в тот день,
Пар под озимые двоил напором плуга.
Его остановили. Борозду
Не дали кончить. Плуг, вонзённый в землю,
Так и остался в ней.
Но не ржавеет он,
Нет, не ржавеет, потому что в поле
Приходит еженощно тот дзукиец
И, засучив дерюжные штаны,
Крестом он осеняется и пашет.
И протянулась эта борозда
От Пирчюписа к Панеряй,
От Панеряй к Освенциму, в Маутхаузен,
Она, как жизнь, длина та борозда,
И, как траншея жизни беспредельной,
Рвам смерти противостоит повсюду.

Пусть никогда не заржавеет плуг.
1960 г.

1. Дзукиея – юго-восточная часть Литвы

*******

Самуил Маршак

(1887-1964 гг.)

В поход!

Вместе весна и лето
Нынче гостят в Москве.
Сколько рассеяно света
В тучах и в синеве!

Мирно Москва проснулась
В этот июньский день.
Только что развернулась
В скверах ее сирень.

Мчались мотоциклетки.
Била их частая дрожь.
В сетках мячи и ракетки
В парки несла молодежь.

Радуясь лету и миру,
Утро встречала Москва.
Вдруг разнеслись по эфиру
Памятные слова.

Голос уверенно-строгий
Сразу узнала страна.
Утром у нас на пороге
Заполыхала война!

Недруг лихой, вероломный
Встал у советских ворот.
Тучей угрюмой и темной
К нашему сердцу плывет.

Разом, в одно мгновенье
Все изменилось кругом.
Юноша в майке весенней
Смотрит суровым бойцом.

Девушка стала сестрою,
Крест – на ее рукаве.
Сколько безвестных героев
Ходит сейчас по Москве.

Сколько их в шахтах, колхозах,
Сколько на школьной скамье,
В кузницах, на паровозах,
В каждой советской семье.

Все – на борьбу с врагами,
В грозный и дальний поход!
По небу ходит кругами
Сторож страны – самолет.

Все – на борьбу с врагами,
В дальний и грозный поход!
Знайте: победа за нами.
Ленина, Сталина знамя
В бой миллионы ведет!
«Правда», 24 июня 1941 года

Баллада о рабочем Сигачеве

Спеша, маршрутный поезд вез
Особый груз для фронта.
Но по дороге паровоз
Потребовал ремонта.

Работа срочная нужна –
А топка пышет жаром.
Когда бы мир, а не война,
Полдня ушло бы даром.

Но если родина и честь
Вам не дают отсрочки, –
Так, значит, надо в топку лезть
Сейчас, без проволочки!

Глазам до боли горячо, –
Но, человек не робкий,
Полез рабочий Сигачев
В нутро горячей топки.

Пред тем, как лезть в ее нутро,
Палящее нещадно,
Водой наполнил он ведро
И принял душ прохладный.

Он знал: на фронте и в тылу
Нельзя терять мгновенье.
Раздвинул уголь и золу
И ринулся в сраженье.

Поставил ряд колосников,
Что в топке провалились,
И, сделав дело, Сигачев
На свежий воздух вылез.

Вновь заработал паровоз
С шипением и свистом.
Стоял рабочий у колес,
Прощаясь с машинистом.

Вперед рванулся паровоз,
Дыша огнем и паром.
А что для фронта он повез,–
То не пропало даром!
9 июля 1941 года, «Известия»

Вся Европа

Кличет Гитлер Риббентропа,
Кличет Геббельса к себе:
– Я хочу, чтоб вся Европа
Поддержала нас в борьбе!
– Будет драться вся Европа!–
Отвечали два холопа
И пустились вербовать
Многочисленную рать.

Опереточный
Испанец
С шайкой жуликов
И пьяниц –
Вот фашистский
Легион
Всех мастей
И всех племен.
Швед
Из города Берлина,
Три бельгийца
С половинойДа подручный
Дорио
Встать готовы
Под ружье.

Вызвал Гитлер
Риббентропа
И спросил,
Нахмурив лоб:
– Это что же
Вся Европа?!
– Вся! – ответил Риббентроп.
«Известия», 29 июля 1941 года

Сверхcкоты

«Наши крестьяне понимали, что такое чистота расы; если мы справедливо гордимся прусскими коровами, которые во многих отношениях выше фионских герефордских коров, то никто из нас не станет гордиться Марксом, Гейне или ублюдком Эйнштейном. Думая о продолжении расы, мы должны вдохновляться опытом наших крестьян». «Фелькишер беобахтер».

Чистота арийской крови
Уважается в корове,
Чистокровный прусский скот
Выше всех других пород.

Гитлер чтит благоговейно
Не Эйнштейна
И не Гейне,
А корову и быка,
Потому что у коровы
Светлый ум и дух здоровый,
А от Гейне
и Эйнштейна
Ни телят, ни молока!
Обеспечим все условья,
Чтоб отныне по-коровьи
Наша кровь была чиста,
Чтобы жить нам
По-коровьи
И любить нам
По-коровьи,
Создавая поголовье
Чистокровного скота.

Чтоб отец, взглянув на сына,
Мог с достоинством сказать:
– Настоящая скотина!
Целиком в отца и мать!
6 августа 1941 года, «Известия»

Детский дом в Ельне

На площади опустошенной
Разрушен вражеским огнем
Приветливый, многооконный,
С цветами в окнах детский дом.

Что в мире может быть печальней
Полуразрушенных печей
На месте прежней детской спальни,
Среди обломков кирпичей.

В золе я видел мячик детский,
А рядом – школьную тетрадь.
Ее примял сапог немецкий,
Оставив грязную печать.

Нет преступления бесцельней,
Бессмысленней злодейства нет.
За детский дом, сожженный в Ельне, –
В Берлине, Мюнхене и Кельне
Дадут преступники ответ.
28 сентября 1941 года, «Известия»

Ленинградским детям

Нет ребят на свете
Доблестней, чем вы,
Юноши и дети
С берегов Невы.

Я встречал вас в школах,
В парках и в садах,
На катках веселых,
В дачных поездах.

Но настало время
Юношам страны
Разделить со всеми
Честь и труд войны.

Караулить склады,
Разгребать снега.
Строить баррикады
На пути врага.

На чердачной балке
Ночью сторожить,
Вражьи зажигалки
На дворе тушить.

Помощь и отрада
Боевой семьи –
Дети Ленинграда,
Земляки мои!
12 апреля 1942 года, «Правда»

Мать

«…Еще мы видели, что даже невозможно передать словами: среди этих шагающих смертников шла мать с грудным восьмимесячным ребенком…» (П.Сойнов. Действующая армия, полевая почта №802).

В такой обыкновенный день –
Июльский голубой –
Вели толпу из деревень
Фашисты на убой.

Безмолвен был последний путь.
Но вот в одном ряду
Отстала женщина – и грудь
Достала на ходу.

Не отрывая скорбных глаз
От сына своего,
Кормила мать последний раз
Родное существо.

В толпе, – как ветер прошуршал, –
Пронесся тихий плач,
И что-то хрипло прокричал
По-своему палач.

И зашагал народ быстрей
По смертному пути…

За кровь детей и матерей
Убийцам отомсти!
31 июля 1942 года, «Правда»

Анна-Лиза

Немецкому фельдфебелю пишет жена из деревни: «Нам дадут трех украинских девушек для работы на огороде и двух девушек для работы по дому. Будь спокоен, уж мы их заставим поработать». (Из газет).

Пишет мужу Анна-Лиза
Из деревни Катценгоф:
«Мы вчера на нашу мызу
Получили пять рабов.

Я теперь не буду больше
Целый день ходить в грязи.
Я невольнику из Польши
Прикажу: навоз вози!

Буду ездить я на рынок
(Жаль, что нечего купить!)
И заставлю украинок
Жать, полоть и печь топить.

Пусть рабы на огородах
Гнутся сутки напролет.
Им, рабам, не нужен отдых.
Отдых впрок им не идет.

Научу я послушанью
Неподатливых славян.
(Можешь верить обещанью
Анны-Лизы Пфефферман!}.

Если нет, – сведу в могилу,
В темном погребе сгною.
Ты же знаешь, Фрицхен милый,
Лизхен верную свою.

От тебя я жду сюрприза.
До свиданья, будь здоров!»
Так писала Анна-Лиза
Из поместья Катценгоф.

Но письмо вернула почта
Отправителю назад –
Через месяц, оттого что
Не был найден адресат.

Украинцы-партизаны
Захватили штаб врагов
Вместе с мужем Лизы-Анны
Из поместья Катценгоф.

Не послав жене гостинца,
Сгинул немец без следа…
Рабской доли украинцы
Не потерпят никогда!
22 августа 1942 года, «Правда»

21 января 1943 года

Встало солнце огневое,
И, снежком пыля,
Зимний холод тронул хвою
У стены Кремля.

Часовым пора смениться –
И звенит земля
Перед Ленинской гробницей
У стены Кремля.

Эту поступь слушай, Ленин,
И уверен будь:
Неуклонен, неизменен
Наш победный путь.

Слушай весть освобожденья
С Дона и Донца.
Ленинград ломает звенья
Вражьего кольца.

В день священной годовщины
Отступает враг.
В первых сёлах Украины
Вьётся красный флаг.

У бурливых вод кавказских
И в степи родной
Палачей в немецких касках
Мы тесним стеной.

Пред могилой полководца
Клятву мы даём:
Будем яростней бороться
За тебя с врагом.

Отстоят твоё наследье
Верные войска.
Их ведёт вперёд – к победе
Сталина рука.
21 января 1943 года, «Правда»

Жалоба фрица

«Сегодня мы организовали к обеду кошку». (Из письма солдата 6-й германской
армии, окруженной в районе Сталинграда).

В письмах жалуется Фриц:
«Я когда-то резал птиц.
Доставались мне когда-то
Деловые поросята.
А теперь я, либе фрау,
Ем к обеду мяу-мяу.
Мне осталось жить недолго…
Дейтчланд-Дейтчланд! Волга-Волга!»
28 января 1943 года, «Правда»

В плен!

Попала в яму волчья стая
У сталинградских славных стен.
Над Волгой армия шестая
В последний час сдаётся в плен.

Фон-Дреббер, Штреккер, Шлеммер, Кромме
Сдают оружье на бегу.
Их девяносто тысяч, кроме
Тех, что остались на снегу.

Лежат уложенные в штабель,
Напоминая о былом,
Десятки генеральских сабель
С одним фельдмаршальским жезлом.
4 февраля 1943 года, «Правда»

О русском городе и о немецком подполковнике

В делах взятого нами в плен бывшего начальника немецкого гарнизона в г. Великие Луки подполковника фон Засс оказался документ, свидетельствующий о том, что Гитлер обещал своему подполковнику назвать Великие Луки его именем, если он удержит город в своих руках.

Возвратились Великие Луки
Из немецких в советские руки,
И в плену оказался у нас
Господин подполковник фон Засс.

Неизвестная эта персона
Командиром была гарнизона.
И в делах господина фон Засс
Оказался секретный приказ.

Пишет Гитлер: «Держись, подполковник!
Если город отнимут у нас –
Поражения главный виновник
Будешь ты, подполковник фон Засс.

Не сдавайся! За все твои муки
Мы достойно тебя наградим:
Называться Великие Луки
Будут именем громким твоим.

Повторять будут дети и внуки
Это имя на сотни ладов:
Назовем мы Великие Луки
Зассенштадт, Зассенбург, Зассенгоф!»

Коротки у разбойника руки –
Несмотря на секретный приказ,
На свободе Великие Луки,
А в плену подполковник фон Засс.
7 февраля 1943 года, «Правда»

Красноармейская весна

Широкий Дон, с тяжелым стоном
Ты замерзал в последний раз,
Стояло зарево над Доном,
Тянулось в степь и на Кавказ.

Сквозь окна трещин и пробоин
Сегодня видит тихий Дон,
Как валит прусских русский воин,
В огне и стуже закален.

Когда весна над синим Доном
Взломает ледяной покров,
Проснется Дон освобожденным
И от зимы и от врагов.

И зарябит вода живая.
Раскрепощенная весной,
С зеленых берегов смывая
Следы врага своей волной.

Из-за морей вернутся птицы
В освобождённые станицы.
И встретят русскую весну
Сады казачьи на Дону.

У Дона, у Донца и Сала,
Неукротима и грозна.
Всю эту зиму бушевала
Красноармейская весна.

Все больше солнечных проталин.
Освобождение идёт.
Среди зимы на Запад Сталин
Потоки вешние ведёт.
11 февраля 1943 года, «Литература и искусство»

К югу от озера

«Летом в пыль и зной, зимой в мороз и снег мы дрались с русскими в болотах лесах к югу от Ильмензее…». Из песни, сочиненной немецким ефрейтором (с открытки, напечатанной в Берлине).

К югу от озера Ильменя,
В дебрях лесов и болот
Песенку «Я ль тебя, ты ль меня»
Немец продрогший поет.

Немец из «Львиной дивизии»
Голоден, слаб, нездоров.
Нет у фон-Буша провизии
Для прокормления «львов».

Плохи ботинки солдатские,
Ноги в снегу до колен,
«Фрицы сдались сталинградские,
С ними бы вместе – да в плен!».

Тощие фрицы измаялись,
Много загублено душ,
Кличет фельдмаршал фон-Паулюс
В плен генерала фон-Буш.

К югу от озера Ильменя
Тоже сомкнется кольцо,
Немец не знает, где именно
Зад у него, где лицо.

Слышат разбойники жадные
Вести про Волгу и Дон –
Вести для них безотрадные:
Гонят грабителей вон.

К югу от озера Ильменя,
В дебрях лесов и болот
Песенку «В плен меня, в тыл меня»
Немец продрогший поёт.
23 февраля 1943 года, «Литература и искусство»

Путь славы

По большим путям Истории
Нас ведет огонь войны.
Степи, горы и предгория
Далеко озарены.

Блещет Дон военной славою,
Как в былые времена.
Снова – битва под Полтавою,
Бранный гул Бородина.

От побоища Мамаева
До сражений за Донбасс,
От Олега до Чапаева
Славный тянется рассказ.

Городов названья древние
Мы в приказах узнаем,
И деревня за деревнею
В сердце входит с каждым днем.

Здравствуй, Славгород, Ивановка,
Луги, Никонцы, Басань,
Остролучье, Первозвановка,
Переяслав, Березань!

Как дитя, в трудах рожденное,
Будет дважды дорога
Нам земля, освобожденная
От заклятого врага.
25 сентября 1943 года, «Красная звезда»

Комсомол

В ногу, стройными рядами
Многоверстный путь прошел
Нестареющий с годами,
Вечно юный Комсомол.

Столько лет на свете прожил,
Столько дней в боях провел, –
Но Союзом молодежи
Ты остался, Комсомол.

Самолеты, ледоколы,
Боевые корабли
С честью знамя Комсомола
Через годы пронесли.

С этим знаменем на полюс
Шел полярников отряд.
С этим знаменем боролись
Моряки за Ленинград.

Сколько раз металлом скользким
Был пробит или задет
Вместе с сердцем комсомольским
Неразлучный с ним билет.

Закалившись в Комсомоле,
Совершили подвиг свой
Юный воин – Руднев Коля,
Краснодонец Кошевой.

Имя девушки-героя
Не забудется в веках, –
По снегам проходит Зоя
С жарким факелом в руках.
«Красная звезда», 29 октября 1943 года

Часы на башне

Башня есть под Ленинградом,
А на башне – циферблат.
Разорвался с башней рядом
Неприятельский снаряд.

Бил по башне в перестрелке
Частым градом пулемет.
Но ползут по кругу стрелки, –
Время движется вперед!

Под землей лежит в подвале
Сердце башенных часов,
Чтоб его не колебали
Даже звуки голосов.

Управляет ходом терций
И движением секунд
Металлическое сердце,
Крепко вдавленное в грунт.

К башне – к Пулковским высотам
Много месяцев подряд
Рвался враг, стремясь к воротам,
Замыкавшим Ленинград.

Но надежен, неизменен
Ход часов и бег минут.
Устоял твой город, Ленин,
А часы идут, идут.

Сбиты вражьи батареи,
Сметены с лица земли.
И на Запад мы быстрее
Стрелок времени пошли!
Впервые напечатано в газете «Правда», 1944, № 2

В ленинские дни

Мы с бою взяли Петергоф
И Красное Село.
Стрельны полчище врагов,
Среди снегов, легло.

Пришли незванные они
И не ушли назад.
Мы бьемся в Ленинские дни
За город Ленинград.

Мы вражьи пушки взяли в плен,
Стрелявшие в детей,
Прорвали строй бетонных стен,
Подземных крепостей.

Разбита вражеская рать
У Волхова-реки,
И входят в Новгород опять
Советские полки.

Недаром пестрые огни
Взлетают над Москвой
Во славу тех, кто в эти дни
Ведет священный бой.
«Красная звезда», 21 января 1944 года

Геббельс и природа

«В течение всей войны я каждую неделю публично обращался к народу. Если иногда мне приходилось заблуждаться, то эти заблуждения являются следствием несовершенства человеческой природы». (Геббельс, «Дас райх»)

Статьи сдавал он в свой журнал,
Как немец, аккуратно.
И каждый раз при этом врал
В печати непечатно.

Но, притупив перо своё,
Он пишет на прощанье:
– «Одно последнее враньё,
И кончено сказанье».

Он просит, опуская взгляд
Пардона у народа:
– «Не я в ошибках виноват,
А, так сказать, природа».

Конечно, в этом спору нет,
Виновна та природа,
Что породить могла на свет
Подобного урода!
18 апреля 1945 года, «Правда»

Кто быстрее?

Гитлер войскам разослал свой приказ,
Полный коротких решительных фраз:

«Если покинул позицию полк, –
Значит, нарушил он воинский долг».

«Если дивизия с поля бежит,
То осужденью она подлежит».

Жалко, что Гитлер к такому приказу
Не приписал откровенную фразу:

«Сам я при случае тоже сбегу,
Если, конечно, сбежать я смогу!

Где-то в высокой траве за двором
Спрятал я маленький аэродром».
22 апреля 1945 года, «Правда»

Возмездье

Недаром Первый Белорусский
Громит оплот германо-прусский,
Гнездо затейщиков войны.

Недаром Первый Украинский
Ворвался в лабиринт берлинский,
С другой ударив стороны.

Соединясь, они Берлину
Несут возмездье в этот день
За Беларусь, за Украину,

За русских городов руины,
За черный пепел деревень.
«Правда», 26 апреля 1945 года.

Берлинская эпиграмма

На одном из берлинских домов масляной краской написан фашистский лозунг:
«1918 год не повторится». Надпись зачеркнута и мелом сверху начертано: «Я
в Берлине. Сидоров». («Правда», 26 апреля).

«Год восемнадцатый не повторится ныне!»
Кричат со стен слова фашистских лидеров.
А сверху надпись мелом:
– Я В БЕРЛИНЕ!
И подпись выразительная:
– СИДОРОВ.
27 апреля 1945 года, «Правда»

Вечная слава

Мы победили царство зла,
И, как сказал товарищ Сталин,
Победа не сама пришла,
А мы ее завоевали.

Победа наша. Столько дней
В промозглой сырости походов,
В горячих мастерских заводов,
В боях мы думали о ней.

И вот гремят ее раскаты.
Москва ликует в этот час –
Как будто затемненье снято
С открытых лиц, счастливых глаз.
10 мая 1945 года, «Правда»

*******

Булат Окуджава

(1924-1997 гг.)

ВЫ СЛЫШИТЕ, ГРОХОЧУТ САПОГИ

Вы слышите, грохочут сапоги,
и птицы ошалелые летят,
и женщины глядят из-под руки,
вы поняли, куда они глядят?

Вы слышите, грохочет барабан?
Солдат, прощайся с ней, прощайся с ней.
Уходит взвод в туман, в туман, в туман.
А прошлое ясней, ясней, ясней.

А где же наше мужество, солдат,
когда мы возвращаемся назад?
Его, наверно, женщины крадут,
и, как птенца, за пазуху кладут.

А где же наши женщины, дружок,
когда вступаем мы на свой порог?
Они встречают нас и вводят в дом,
а в нашем доме пахнет воровством.

А мы рукой на прошлое – вранье,
а мы с надеждой в будущее – свет.
А по полям жиреет воронье,
а по пятам война грохочет вслед.

И снова переулком – сапоги,
и птицы ошалелые летят.
И женщины глядят из-под руки,
в затылки наши круглые глядят…

1957 г.

ПЕСЕНКА О ЛЁНЬКЕ КОРОЛЁВЕ

Во дворе, где каждый вечер всё играла радиола,
где пары танцевали, пыля,
ребята уважали очень Лёньку Королёва,
и присвоили ему званье Короля.

Был Король, как король, всемогущ. И если другу
станет худо и вообще не повезет,
он протянет ему свою царственную руку,
свою верную руку, – и спасет.

Но однажды, когда «мессершмитты», как вороны,
разорвали на рассвете тишину,
наш Король, как король, он кепчонку, как корону,
набекрень, и пошел на войну.

Вновь играет радиола, снова солнце в зените,
да некому оплакать его жизнь,
потому что тот Король был один (уж извините),
королевой не успел обзавестись.

Но куда бы я не шёл, пусть какая ни забота
(по делам или так, погулять),
всё мне чудится, что вот за ближайшим поворотом
Короля повстречаю опять.

Потому что, на войне хоть и правда стреляют,
не для Леньки сырая земля,
Пототму что (виноват), но я Москвы не представляю
без такого, как он, короля.

1957 г.

Первый день на передовой

Волнения не выдавая,
оглядываюсь, не расспрашивая.
Так вот она – передовая!
В ней ничего нет страшного.

Трава не выжжена, лесок не хмур,
и до поры
объявляется перекур.
Звенят комары.

Звенят, звенят:
возле меня.
Летят, летят –
крови моей хотят.

Отбиваюсь в изнеможении
и вдруг попадаю в сон:
дым сражения, окружение,
гибнет, гибнет мой батальон.

А пули звенят
возле меня.
Летят, летят –
крови моей хотят.

Кричу, обессилев,
через хрипоту:
«Пропадаю!»
И к ногам осины,
весь в поту,
припадаю.

Жить хочется!
Жить хочется!
Когда же это кончится?..

Мне немного лет…
гибнуть толку нет…
я ночных дозоров не выстоял…
я ещё ни разу не выстрелил…

И в сопревшую листву зарываюсь
и просыпаюсь…

Я, к стволу осины прислонившись, сижу,
я в глаза товарищам гляжу-гляжу:
а что, если кто-нибудь в том сне побывал?
А что, если видели, как я воевал?

1957 г.

Ангелы

Выходят танки из леска,
устало роют снег,
а неотступная тоска
бредёт за нами вслед.

Победа нас не обошла,
да крепко обожгла.
Мы на поминках водку пьём,
да ни один не пьян.

Мы пьём напропалую
одну, за ней вторую,
пятую, десятую,
горькую, десантную.

Она течёт, и хоть бы чёрт,
ну, хоть бы, что – ни капельки…
Какой учёт, когда течёт?
А на закуску – яблоки.

На рынке не развешенные
дрожащею рукой,
подаренные женщиной,
заплаканной такой.

О ком ты тихо плакала?
Всё, знать, не обо мне,
пока я топал ангелом
в защитной простыне.

Ждала, быть может, слова,
а я стоял едва,
и я не знал ни слова,
я все забыл слова.

Слова, слова… О чём они?
И не припомнишь всех.
И яблочко мочёное
упало прямо в снег.

На белом снегу
лежит оно.
Я к вам забегу
давным-давно,

как ещё до войны,
как в той тишине,
когда так нужны
вы не были мне…

1957 г.

ДО СВИДАНИЯ, МАЛЬЧИКИ

Ах, война, что ж ты сделала, подлая:
стали тихими наши дворы,
наши мальчики головы подняли –
повзрослели они до поры,
на пороге едва помаячили
и ушли, за солдатом солдат…
До свидания, мальчики! Мальчики,
постарайтесь вернуться назад.
Нет, не прячьтесь вы, будьте высокими,
не жалейте ни пуль, ни гранат
и себя не щадите вы, и все-таки
постарайтесь вернуться назад.

Ах, война, что ж ты, подлая, сделала:
вместо свадеб – разлуки и дым,
наши девочки платьица белые
раздарили сестренкам своим.
Сапоги – ну куда от них денешься?
Да зеленые крылья погон…
Вы наплюйте на сплетников, девочки.
Мы сведем с ними счеты потом.
Пусть болтают, что верить вам не во что,
что идете войной наугад…
До свидания, девочки! Девочки,
постарайтесь вернуться назад.

1958 г.

Я ухожу от пули…

Я ухожу от пули,
делаю отчаянный рывок.
Я снова живой
на выжженном теле Крыма.
И вырастают
вместо крыльев тревог
за моей человечьей спиной
надежды крылья.

Васильками над бруствером,
уцелевшими от огня,
склонившимися
над выжившим отделеньем,
жизнь моя довоенная
разглядывает меня
с удивленьем.

До первой пули я хвастал:
чего не могу посметь?
До первой пули
врал я напропалую.
Но свистнула первая пуля,
кого-то накрыла смерть,
а я приготовился
пулю встретить вторую.

Ребята, когда нас выплеснет
из окопа четкий приказ,
не растопчите
этих цветов в наступленье!
пусть синими их глазами
глядит и глядит на нас
идущее за нами поколенье.

1958 г.

«НЕ ВЕРЬ ВОЙНЕ, МАЛЬЧИШКА…»

Не верь войне, мальчишка,
не верь: она грустна.
Она грустна, мальчишка,
как сапоги, тесна.

Твои лихие кони
смогут ничего.
Ты весь – как на ладони,
все пули – в одного.

1959 г.

«ПО ФОНТАНКЕ, ПО ФОНТАНКЕ, ПО ФОНТАНКЕ…»

По Фонтанке, по Фонтанке, по Фонтанке
лодки белые холёные плывут.
На Фонтанке, на Фонтанке, на Фонтанке
ленинградцы удивлённые живут.

От войны ещё красуются плакаты,
и погибших ещё снятся голоса.
Но давно уж – ни осады, ни блокады, –
только ваши удивленные глаза.

Я – приезжий. Скромно стану в отдаленье.
Слов красивых и напрасных не скажу:
что я знаю?.. Лишь на ваше удивленье
удивленными глазами погляжу.

1959 г.

«ЗДЕСЬ ПТИЦЫ НЕ ПОЮТ…»

(из к/ф «Белорусский вокзал»)

Здесь птицы не поют, деревья не растут.
И только мы, плечом к плечу, врастаем в землю тут.
Горит и кружится планета, над нашей Родиною дым.
И, значит, нам нужна одна победа,
одна на всех – мы за ценой не постоим.

Припев:

Нас ждет огонь смертельный,
и всё ж бессилен он.
Сомненья прочь, уходит в ночь отдельный
десятый наш, десантный батальон.

Едва огонь угас, звучит другой приказ,
и почтальон сойдет с ума, разыскивая нас.
Взлетает красная ракета, бьёт пулемет, неутомим…
Так значит, нам нужна одна победа.
Одна на всех – мы за ценой не постоим.

Припев

От Курска и Орла война нас довела
до самых вражеских ворот – такие, брат, дела.
Когда-нибудь мы вспомним это –
И не поверится самим…
А нынче нам нужна одна победа.
Одна на всех – мы за ценой не постоим.

1969 г.

«ПРОСТИТЕ ПЕХОТЕ…»

Простите пехоте,
что так неразумна бывает она:
всегда мы уходим,
когда над Землею бушует весна.
И шагом неверным,
по лестничке шаткой, спасения нет…
Лишь белые вербы,
как белые сёстры глядят тебе вслед.

Не верьте погоде,
когда затяжные дожди она льет.
Не верьте пехоте,
когда она бравые песни поет.
Не верьте, не верьте,
когда по садам закричат соловьи:
у жизни со смертью
ещё не окончены счеты свои.

Нас время учило:
живи по-привальному, дверь отворя…
Товарищ мужчина,
а все же заманчива должность твоя:
всегда ты в походе,
и только одно отрывает от сна:
чего ж мы уходим,
когда над Землёю бушует весна?
Куда ж мы уходим,
когда над Землёю бушует весна?

БЕРИ ШИНЕЛЬ, ПОШЛИ ДОМОЙ!

(из к/ф «От зари до зари»)

А мы с тобой брат из пехоты,
А летом лучше, чем зимой,
С войной покончили мы счёты,
С войной покончили мы счёты,
С войной покончили мы счёты,
Бери шинель, пошли домой.

Война нас гнула и косила,
Пришёл конец и ей самой.
Четыре года мать без сына,
Четыре года мать без сына,
Четыре года мать без сына,
Бери шинель, пошли домой.

К золе и пеплу наших улиц
Опять, опять товарищ мой!
Скворцы пропавшие вернулись,
Скворцы пропавшие вернулись,
Скворцы пропавшие вернулись,
Бери шинель, пошли домой.

А ты с закрытыми очами
Спишь под фанерною звездой.
Вставай, вставай, однополчанин,
Вставай, вставай, однополчанин,
Вставай, вставай, однополчанин,
Бери шинель, пошли домой.

Что я скажу твоим домашним,
Как встану я перед вдовой,
Неужто клясться днём вчерашним,
Неужто клясться днём вчерашним,
Неужто клясться днём вчерашним,
Бери шинель, пошли домой.

Мы все войны шальные дети,
И генерал и рядовой.
Опять весна на белом свете,
Опять весна на белом свете,
Опять весна на белом свете,
Бери шинель, пошли домой.
Бери шинель, пошли домой.

1974 г.

*******

Роберт Рождественский

(1932-1994 гг.)

Реквием (Вечная слава героям)

Памяти наших отцов и старших братьев,
памяти вечно молодых
солдат и офицеров Советской Армии,
павших на фронтах
Великой Отечественной войны.

Вечная слава героям!
Вечная слава!
Вечная слава!
Вечная слава героям!
Слава героям!
Слава!..

Но зачем она им, эта слава, –
мертвым?
Для чего она им, эта слава, –
павшим?
Все живое –
спасшим.
Себя –
не спасшим.
Для чего она им, эта слава, –
мертвым?..
Если молнии в тучах заплещутся жарко,
и огромное небо
от грома
оглохнет,
если крикнут все люди земного шара, –
ни один из погибших
даже не вздрогнет.
Знаю:
солнце в пустые глазницы не брызнет!
Знаю:
песня тяжелых могил не откроет!
Но от имени сердца,
от имени жизни,
повторяю!
Вечная
Слава
Героям!..
И бессмертные гимны,
прощальные гимны
над бессонной планетой плывут величаво…
Пусть не все герои, –
те,
кто погибли, –
павшим
вечная слава!
Вечная слава!
Вспомним всех поименно,
горем вспомним своим…
Это нужно –
не мертвым!
Это надо –
живым!
Вспомним гордо и прямо
погибших в борьбе…
Есть великое право:
забывать
о себе!
Есть высокое право:
пожелать
и посметь!..
Стала
вечною славой
мгновенная
смерть!

Разве погибнуть ты нам завещала,
Родина?
Жизнь обещала,
любовь обещала,
Родина.

Разве для смерти рождаются дети,
Родина?
Разве хотела ты нашей смерти,
Родина?

Пламя ударило в небо! –
ты помнишь,
Родина?
Тихо сказала: «Вставайте на помощь…»
Родина.
Славы никто у тебя не выпрашивал,
Родина.
Просто был выбор у каждого:
я или Родина.

Самое лучшее и дорогое –
Родина.
Горе твое –
это наше горе,
Родина.

Правда твоя –
это наша правда,
Родина.
Слава твоя –
это наша слава,
Родина!

Плескалось багровое знамя,
горели багровые звезды,
слепая пурга
накрывала
багровый от крови закат,
и слышалась поступь дивизий,
великая поступь дивизий,
железная поступь дивизий,
точная
поступь солдат!
Навстречу раскатам ревущего грома
мы в бой поднимались
светло и сурово.
На наших знаменах начертано слово:
Победа!
Победа!
Во имя Отчизны –
победа!
Во имя живущих –
победа!
Во имя грядущих –
победа!
Войну мы должны сокрушить.
И не было гордости выше,
и не было доблести выше –
ведь кроме
желания выжить
есть еще
мужество
жить!
Навстречу раскатам ревущего грома
мы в бой поднимались
светло и сурово.
На наших знаменах начертано слово
Победа!
Победа!

Черный камень,
черный камень,
что ж молчишь ты,
черный камень?

Разве ты хотел такого?
Разве ты мечтал когда-то
стать надгробьем
для могилы
Неизвестного солдата?
Черный камень.
Что ж молчишь ты,
черный камень?..

Мы в горах тебя искали.
Скалы тяжкие дробили.
Поезда в ночах
трубили.
Мастера в ночах
не спали,
чтобы умными руками
чтобы собственною кровью
превратить
обычный камень
в молчаливое
надгробье…

Разве камни виноваты
в том, что где-то под землею
слишком долго
спят солдаты?
Безымянные
солдаты.
Неизвестные
солдаты…

А над ними травы сохнут,
А над ними звезды меркнут.
А над ними кружит беркут
и качается
подсолнух.
И стоят над ними
сосны.
И пора приходит снегу.
И оранжевое солнце
разливается
по небу.
Время движется над ними…

Но когда-то,
но когда-то
кто-то в мире помнил имя
Неизвестного
солдата!
Ведь еще до самой смерти
он имел друзей немало.
Ведь еще живет на свете
очень старенькая
мама.
А еще была невеста.
Где она теперь –
невеста?..
Умирал солдат –
известным.
Умер –
Неизвестным.

Ой, зачем ты, солнце красное,
все уходишь –
не прощаешься?
Ой, зачем с войны безрадостной,
сын,
не возвращаешься?
Из беды тебя я выручу,
прилечу орлицей быстрою…
Отзовись,
моя кровиночка!
Маленький.
Единственный…

Белый свет не мил.
Изболелась я.
Возвратись, моя надежда!
Зернышко мое,
Зорюшка моя.
Горюшко мое, –
где ж ты?
Не могу найти дороженьки,
чтоб заплакать над могилою…
Не хочу я
ничегошеньки –
только сына милого.
За лесами моя ластынька!
За горами – за громадами…
Если выплаканы
глазыньки –
сердцем плачут матери.
Белый свет не мил.
Изболелась я.
Возвратись, моя надежда!
Зернышко мое,
Зорюшка моя.
Горюшко мое, –
где ж ты?

Когда ты, грядущее?
Скоро ли?
В ответ на какую
боль?..

Ты видишь:
самые гордые
вышли на встречу с тобой.
Грозишь частоколами надолб.
Пугаешь угластыми кручами…
Но мы поднимем себя
по канатам,
из собственных нервов
скрученных!
Вырастем.
Стерпим любые смешки.
И станем больше
богов!..
И будут дети лепить снежки
из кучевых
облаков.

Это песня о солнечном свете,
это песня о солнце в груди.
Это песня о юной планете,
у которой
все впереди!
Именем солнца, именем Родины
клятву даем.
Именем жизни клянемся павшим героям:
то, что отцы не допели, –
мы допоем!
То, что отцы не построили, –
мы построим!

Устремленные к солнцу побеги,
вам до синих высот вырастать.
Мы –
рожденные песней победы –
начинаем
жить и мечтать!
Именем солнца, именем Родины
клятву даем.
Именем жизни клянемся павшим героям:
то, что отцы не допели, –
мы допоем!
То, что отцы не построили, –
мы построим!

Торопитесь, веселые весны!
Мы погибшим на смену
пришли.
Не гордитесь, далекие звезды, –
ожидайте
гостей
с Земли!
Именем солнца, именем Родины
клятву даем.
Именем жизни клянемся павшим героям:
то, что отцы не допели, –
мы допоем!
То, что отцы не построили, –
мы построим!

Слушайте!
Это мы говорим.
Мертвые.
Мы.
Слушайте!
Это мы говорим.
Оттуда.
Из тьмы.
Слушайте! Распахните глаза.
Слушайте до конца.
Это мы говорим,
мертвые.
Стучимся в ваши сердца…

Не пугайтесь!
Однажды мы вас потревожим во сне.
Над полями свои голоса пронесем в тишине.
Мы забыли, как пахнут цветы.
Как шумят тополя.
Мы и землю забыли.
Какой она стала, земля?
Как там птицы?
Поют на земле
без нас?
Как черешни?
Цветут на земле
без нас?
Как светлеет река?
И летят облака
над нами?
Без нас.

Мы забыли траву.
Мы забыли деревья давно.
Нам шагать по земле не дано.
Никогда не дано!
Никого не разбудит оркестра печальная медь…
Только самое страшное, –
даже страшнее, чем смерть:
знать,
что птицы поют на земле
без нас!
Что черешни цветут на земле
без нас!
Что светлеет река.
И летят облака
над нами.
Без нас.

Продолжается жизнь.
И опять начинается день.
Продолжается жизнь.
Приближается время дождей.
Нарастающий ветер колышет большие хлеба.
Это – ваша судьба.
Это – общая наша судьба…
Так же птицы поют на земле
без нас.
И черешни цветут на земле
без нас.
И светлеет река.
И летят облака
над нами.
Без нас…

Я
не смогу.
Я
не умру…
Если
умру –
стану травой.
Стану листвой.
Дымом костра.
Вешней землей.
Ранней звездой.

Стану волной,
пенной волной!
Сердце свое
вдаль
унесу.
Стану росой,
первой грозой,
смехом детей,
эхом в лесу…
Будут в степях
травы
шуметь.
Будет стучать
в берег
волна…

Только б допеть!
Только б успеть!
Только б испить
чашу
до дна!
Только б в ночи
пела
труба!

Только б в полях
зрели
хлеба!..
Дай мне
ясной жизни, судьба!
Дай мне
гордой смерти, судьба!

Помните!
Через века, через года, –
помните!
О тех,
кто уже не придет никогда, –
помните!

Не плачьте!
В горле сдержите стоны,
горькие стоны.
Памяти павших будьте достойны!
Вечно
достойны!

Хлебом и песней,
Мечтой и стихами,
жизнью просторной,
каждой секундой,
каждым дыханьем
будьте
достойны!

Люди!
Покуда сердца стучатся, –
помните!
Какою
ценой
завоевано счастье, –
пожалуйста, помните!

Песню свою отправляя в полет, –
помните!
О тех,
кто уже никогда не споет, –
помните!

Детям своим расскажите о них,
чтоб
запомнили!
Детям детей
расскажите о них,
чтобы тоже
запомнили!
Во все времена бессмертной Земли
помните!
К мерцающим звездам ведя корабли, –
о погибших
помните!

Встречайте трепетную весну,
люди Земли.
Убейте войну,
прокляните
войну,
люди Земли!
Мечту пронесите через года
и жизнью
наполните!..
Но о тех,
кто уже не придет никогда, –
заклинаю, –
помните!
1960 г.

Баллада о маленьком Человеке (На Земле, безжалостно маленькой…)

На Земле
………безжалостно маленькой
жил да был человек маленький.
У него была служба маленькая.
И маленький очень портфель.
Получал он зарплату маленькую…
И однажды —
……..прекрасным утром —
постучалась к нему в окошко
……….небольшая,
……………казалось,
…………………..война…
Автомат ему выдали маленький.
Сапоги ему выдали маленькие.
Каску выдали маленькую
……….и маленькую —
……………..по размерам —
………………………шинель.

…А когда он упал —
некрасиво, неправильно,
в атакующем крике вывернув рот,
………….то на всей земле
не хватило мрамора,
чтобы вырубить парня
…………..в полный рост!
1969 г.

Мамаев курган

Сотни лет
………расходиться широким кругам
по огромной воде
молчаливой реки…
Выше всех Эверестов –
………………Мамаев курган!
Зря об этом в учебниках нет
ни строки.
Зря не сказано в них,
что теплеет Земля
и светлеет Земля,
………….оттого что на ней,
о курганах Мамаевых
помнить веля,
загораются
…………тысячи Вечных огней…
Мне сюда возвращаться.
…………К добру и к беде.
Мне сюда приходить.
…………Приползать.
……………….Прилетать.
И, схватившись за сердце на той высоте,
задыхаясь,
разреженный воздух глотать.
Мне сюда возвращаться.
…………..Из мелких потерь.
Из ухоженных стран.
И горячечных снов.
Натыкаться на долгие стоны людей
и кольчуги
…………..позванивающих орденов…
Зря не сказано в книгах,
Мамаев курган,
что металла
в твоем оглушенном нутре
больше,
…….чем в знаменитой Магнитной горе!
Что хватило его и друзьям.
И врагам.
Вместо капель росы,
…………….как слепое жнивье,
проступает железо,
кроваво сочась…
И поэтому
самая главная часть
в притяженье Земли –
притяженье твое!..
Ты
…цветами пророс.
Ты
…слезами пророс.
Ты стоишь,
поминальные муки терпя.
Синеватые молнии
………….медленных гроз,
будто в колокол памяти,
бьются в тебя!
И тогда поднимаются птицы с земли
и колышется нервно
………..степная трава.
Оживают
затертые напрочь
………..слова.
И по плитам
устало
стучат костыли.

Баллада о зенитчицах

Как разглядеть за днями
след нечеткий?
Хочу приблизить к сердцу
этот след…
На батарее
были сплошь –
девчонки.
А старшей было
восемнадцать лет.
Лихая челка
над прищуром хитрым,
бравурное презрение к войне…
В то утро
танки вышли
прямо к Химкам.
Те самые.
С крестами на броне.
И старшая,
действительно старея,
как от кошмара заслонясь рукой,
скомандовала тонко:
– Батарея-а-а!
(Ой мамочка!..
Ой родная!..)
Огонь! –
И –
залп!
И тут они
заголосили,
девчоночки.
Запричитали всласть.
Как будто бы
вся бабья боль
России
в девчонках этих
вдруг отозвалась.
Кружилось небо –
снежное,
рябое.
Был ветер
обжигающе горяч.
Былинный плач
висел над полем боя,
он был слышней разрывов,
этот плач!
Ему –
протяжному –
земля внимала,
остановясь, на смертном рубеже.
– Ой, мамочка!..
– Ой, страшно мне!..
– Ой, мама!.. –
И снова:
– Батарея-а-а! –
И уже
пред ними,
посреди земного шара,
левее безымянного бугра
горели
неправдоподобно жарко
четыре черных
танковых костра.
Раскатывалось эхо над полями,
бой медленною кровью истекал…
Зенитчицы кричали
и стреляли,
размазывая слезы по щекам.
И падали.
И поднимались снова.
Впервые защищая наяву
и честь свою
(в буквальном смысле слова!).
И Родину.
И маму.
И Москву.
Весенние пружинящие ветки.
Торжественность
венчального стола.
Неслышанное:
«Ты моя – навеки!..»
Несказанное:
«Я тебя ждала…»
И губы мужа.
И его ладони.
Смешное бормотание
во сне.
И то, чтоб закричать
в родильном
доме:
«Ой, мамочка!
Ой, мама, страшно мне!»
И ласточку.
И дождик над Арбатом.
И ощущенье
полной тишины…
…Пришло к ним это после.
В сорок пятом.
Конечно, к тем,
кто сам пришел
с войны.
1973 г.

*******

Давид Самойлов

(1920-1990 гг.)

Бабельсберг. 1945

Мне снился сон, тифозный и огромный,
Как долгий дождь, подробно, не спеша,
Как будто в целом мире от разгрома
Не уцелела ни одна душа.

И только пятна трупов вдоль обочин,
И только – крупы вымерших коней,
И только – роща голая и очень
Просторный сумрак плещется по ней.

Прошли войска по Западной Европе.
Пролязгали железные стада.
И медленно, как в сказке о потопе,
Обратно в русла схлынула вода.

И просыхают прусские долины.
И тишина объемлет шар земной.
Но где он, голубь с веткою маслины,
Не жди его, новорожденный Ной!

Так холодно в Германии и пусто.
По рощам осень ходит не спеша.
Дома оглохли. И такое чувство,
Что нет души. Что вымерла душа.

А в кабаке оркестр играет танцы.
Цветные юбки кружатся в пыли.
И пьют коньяк в домах американцы,
И русские шагают патрули.

Скрежещут ставни, старые, косые,
Тревожное идет небытие…

Как хорошо, что где-то есть Россия,
Моя мечта, прибежище мое!

1946 г.

Тревога

Долго пахнут порохом слова.
А у сосен тоже есть стволы.
Пни стоят, как чистые столы,
А на них медовая смола.

Бабы бьют вальками над прудом –
Спящим снится орудийный гром.
Как фугаска, ухает подвал,
Эхом откликаясь на обвал.

К нам война вторгается в постель
Звуками, очнувшимися вдруг,
Ломотой простреленных костей,
Немотою обожжённых рук.

Долго будут в памяти слова
Цвета орудийного ствола.
Долго будут сосны над травой
Окисью синеть пороховой.

И уже ничем не излечим
Пропитавший нервы непокой.
«Кто идёт?» — спросонья мы кричим
И наганы шарим под щекой.

1947 г.

Сороковые

Сороковые, роковые,
Военные и фронтовые,
Где извещенья похоронные
И перестуки эшелонные.

Гудят накатанные рельсы.
Просторно. Холодно. Высоко.
И погорельцы, погорельцы
Кочуют с запада к востоку…

А это я на полустанке
В своей замурзанной ушанке,
Где звёздочка не уставная,
А вырезанная из банки.

Да, это я на белом свете,
Худой, весёлый и задорный.
И у меня табак в кисете,
И у меня мундштук наборный.

И я с девчонкой балагурю,
И больше нужного хромаю,
И пайку надвое ломаю,
И всё на свете понимаю.

Как это было! Как совпало –
Война, беда, мечта и юность!
И это всё в меня запало
И лишь потом во мне очнулось!..

Сороковые, роковые,
Свинцовые, пороховые…
Война гуляет по России,
А мы такие молодые!

1961 г.

Слава Богу…

Слава богу! Слава богу!
Что я знал беду и тревогу!
Слава богу, слава богу -
Было круто, а не отлого!

Слава богу!
Ведь всё, что было,
Всё, что было, — было со мною.
И война меня не убила,
Не убила пулей шальною.

Не по крови и не по гною
Я судил о нашей эпохе.
Всё, что было, — было со мною,
А иным доставались крохи!

Я судил по людям, по душам,
И по правде, и по замаху.
Мы хотели, чтоб было лучше,
Потому и не знали страху.

Потому пробитое знамя
С каждым годом для нас дороже.
Хорошо, что случилось с нами,
А не с теми, кто помоложе.

1961 г.

Перебирая наши даты

Перебирая наши даты,
Я обращаюсь к тем ребятам,
Что в сорок первом шли в солдаты
И в гуманисты в сорок пятом.

А гуманизм не просто термин,
К тому же, говорят, абстрактный.
Я обращаюсь вновь к потерям,
Они трудны и невозвратны.

Я вспоминаю Павла, Мишу,
Илью, Бориса, Николая.
Я сам теперь от них завишу,
Того порою не желая.

Они шумели буйным лесом,
В них были вера и доверье.
А их повыбило железом,
И леса нет – одни деревья.

И вроде день у нас погожий,
И вроде ветер тянет к лету…
Аукаемся мы с Сережей,
Но леса нет, и эха нету.

А я все слышу, слышу, слышу,
Их голоса припоминая…
Я говорю про Павла, Мишу,
Илью, Бориса, Николая.
1961 г.

*******

Константин Симонов

(1915-1979 гг.)

Тот самый длинный день в году…

Тот самый длинный день в году
С его безоблачной погодой
Нам выдал общую беду
На всех, на все четыре года.

Она такой вдавила след
И стольких наземь положила,
Что двадцать лет и тридцать лет
Живым не верится, что живы.

И к мертвым выправив билет,
Всё едет кто-нибудь из близких
И время добавляет в списки
Еще кого-то, кого нет…
……И ставит,
………..ставит
…………… обелиски.

Майор привез мальчишку на лафете

Майор привез мальчишку на лафете.
Погибла мать. Сын не простился с ней.
За десять лет на том и этом свете
Ему зачтутся эти десять дней.

Его везли из крепости, из Бреста.
Был исцарапан пулями лафет.
Отцу казалось, что надежней места
Отныне в мире для ребенка нет.

Отец был ранен, и разбита пушка.
Привязанный к щиту, чтоб не упал,
Прижав к груди заснувшую игрушку,
Седой мальчишка на лафете спал.

Мы шли ему навстречу из России.
Проснувшись, он махал войскам рукой…
Ты говоришь, что есть еще другие,
Что я там был и мне пора домой…

Ты это горе знаешь понаслышке,
А нам оно оборвало сердца.
Кто раз увидел этого мальчишку,
Домой прийти не сможет до конца.

Я должен видеть теми же глазами,
Которыми я плакал там, в пыли,
Как тот мальчишка возвратится с нами
И поцелует горсть своей земли.

За все, чем мы с тобою дорожили,
Призвал нас к бою воинский закон.
Теперь мой дом не там, где прежде жили,
А там, где отнят у мальчишки он.

1941 г.

Жди меня, и я вернусь…

Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди,
Жди, когда наводят грусть
Желтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придет,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждет.

Жди меня, и я вернусь,
Не желай добра
Всем, кто знает наизусть,
Что забыть пора.
Пусть поверят сын и мать
В то, что нет меня,
Пусть друзья устанут ждать,
Сядут у огня,
Выпьют горькое вино
На помин души…
Жди. И с ними заодно
Выпить не спеши.

Жди меня, и я вернусь,
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет: — Повезло.
Не понять, не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой,-
Просто ты умела ждать,
Как никто другой.

1941 г.

СЫН АРТИЛЛЕРИСТА

Был у майора Деева
Товарищ – майор Петров,
Дружили еще с гражданской,
Еще с двадцатых годов.
Вместе рубали белых
Шашками на скаку,
Вместе потом служили
В артиллерийском полку.
А у майора Петрова
Был Ленька, любимый сын,
Без матери, при казарме,
Рос мальчишка один.
И если Петров в отъезде,–
Бывало, вместо отца
Друг его оставался
Для этого сорванца.

Вызовет Деев Леньку:
– А ну, поедем гулять:
Сыну артиллериста
Пора к коню привыкать!–
С Ленькой вдвоем поедет
В рысь, а потом в карьер.
Бывало, Ленька спасует,
Взять не сможет барьер,
Свалится и захнычет.
– Понятно, еще малец!–

Деев его поднимет,
Словно второй отец.
Подсадит снова на лошадь:
– Учись, брат, барьеры брать!
Держись, мой мальчик: на свете
Два раза не умирать.
Ничто нас в жизни не может
Вышибить из седла!–
Такая уж поговорка
У майора была.

Прошло еще два-три года,
И в стороны унесло
Деева и Петрова
Военное ремесло.
Уехал Деев на Север
И даже адрес забыл.
Увидеться – это б здорово!
А писем он не любил.
Но оттого, должно быть,
Что сам уж детей не ждал,
О Леньке с какой-то грустью
Часто он вспоминал.

Десять лет пролетело.
Кончилась тишина,
Громом загрохотала
Над родиною война.
Деев дрался на Севере;
В полярной глуши своей
Иногда по газетам
Искал имена друзей.
Однажды нашел Петрова:
«Значит, жив и здоров!»
В газете его хвалили,
На Юге дрался Петров.
Потом, приехавши с Юга,
Кто-то сказал ему,
Что Петров, Николай Егорыч,
Геройски погиб в Крыму.
Деев вынул газету,
Спросил: «Какого числа?» –
И с грустью понял, что почта
Сюда слишком долго шла…

А вскоре в один из пасмурных
Северных вечеров
К Дееву в полк назначен
Был лейтенант Петров.
Деев сидел над картой
При двух чадящих свечах.
Вошел высокий военный,
Косая сажень в плечах.
В первые две минуты
Майор его не узнал.
Лишь басок лейтенанта
О чем-то напоминал.
– А ну, повернитесь к свету,–
И свечку к нему поднес.
Все те же детские губы,
Тот же курносый нос.
А что усы – так ведь это
Сбрить! – и весь разговор.
– Ленька?– Так точно, Ленька,
Он самый, товарищ майор!

– Значит, окончил школу,
Будем вместе служить.
Жаль, до такого счастья
Отцу не пришлось дожить.–
У Леньки в глазах блеснула
Непрошеная слеза.
Он, скрипнув зубами, молча
Отер рукавом глаза.
И снова пришлось майору,
Как в детстве, ему сказать:
– Держись, мой мальчик: на свете
Два раза не умирать.
Ничто нас в жизни не может
Вышибить из седла!–
Такая уж поговорка
У майора была.

А через две недели
Шел в скалах тяжелый бой,
Чтоб выручить всех, обязан
Кто-то рискнуть собой.
Майор к себе вызвал Леньку,
Взглянул на него в упор.
– По вашему приказанью
Явился, товарищ майор.
– Ну что ж, хорошо, что явился.
Оставь документы мне.
Пойдешь один, без радиста,
Рация на спине.
И через фронт, по скалам,
Ночью в немецкий тыл
Пройдешь по такой тропинке,
Где никто не ходил.
Будешь оттуда по радио
Вести огонь батарей.
Ясно?– Так точно, ясно.
– Ну, так иди скорей.
Нет, погоди немножко.–
Майор на секунду встал,
Как в детстве, двумя руками
Леньку к себе прижал:–
Идешь на такое дело,
Что трудно прийти назад.
Как командир, тебя я
Туда посылать не рад.
Но как отец… Ответь мне:
Отец я тебе иль нет?
– Отец,– сказал ему Ленька,
И обнял его в ответ.
– Так вот, как отец, раз вышло
На жизнь и смерть воевать,
Отцовский мой долг и право
Сыном своим рисковать,
Раньше других я должен
Сына вперед посылать.
Держись, мой мальчик: на свете
Два раза не умирать.
Ничто нас в жизни не может
Вышибить из седла!–
Такая уж поговорка
У майора была.
– Понял меня?– Все понял.
Разрешите идти?– Иди!–

Майор остался в землянке,
Снаряды рвались впереди.
Где-то гремело и ухало.
Майор следил по часам.
В сто раз ему было б легче,
Если бы шел он сам.
Двенадцать… Сейчас, наверно,
Прошел он через посты.
Час… Сейчас он добрался
К подножию высоты.
Два… Он теперь, должно быть,
Ползет на самый хребет.
Три… Поскорей бы, чтобы
Его не застал рассвет.
Деев вышел на воздух –
Как ярко светит луна,
Не могла подождать до завтра,
Проклята будь она!

Всю ночь, шагая как маятник,
Глаз майор не смыкал,
Пока по радио утром
Донесся первый сигнал:
– Все в порядке, добрался.
Немцы левей меня,
Координаты три, десять,
Скорей давайте огня!–
Орудия зарядили,
Майор рассчитал все сам,
И с ревом первые залпы
Ударили по горам.
И снова сигнал по радио:
– Немцы правей меня,
Координаты пять, десять,
Скорее еще огня!

Летели земля и скалы,
Столбом поднимался дым,
Казалось, теперь оттуда
Никто не уйдет живым.
Третий сигнал по радио:
– Немцы вокруг меня,
Бейте четыре, десять,
Не жалейте огня!

Майор побледнел, услышав:
Четыре, десять – как раз
То место, где его Ленька
Должен сидеть сейчас.
Но, не подавши виду,
Забыв, что он был отцом,
Майор продолжал командовать
Со спокойным лицом:
«Огонь!»– летели снаряды.
«Огонь!»– заряжай скорей!
По квадрату четыре, десять
Било шесть батарей.
Радио час молчало,
Потом донесся сигнал:
– Молчал: оглушило взрывом.
Бейте, как я сказал.
Я верю, свои снаряды
Не могут тронуть меня.
Немцы бегут, нажмите,
Дайте море огня!

И на командном пункте,
Приняв последний сигнал,
Майор в оглохшее радио,
Не выдержав, закричал:
– Ты слышишь меня, я верю:
Смертью таких не взять.
Держись, мой мальчик: на свете
Два раза не умирать.
Никто нас в жизни не может
Вышибить из седла!–
Такая уж поговорка
У майора была.

В атаку пошла пехота –
К полудню была чиста
От убегавших немцев
Скалистая высота.
Всюду валялись трупы,
Раненый, но живой
Был найден в ущелье Ленька
С обвязанной головой.
Когда размотали повязку,
Что наспех он завязал,
Майор поглядел на Леньку
И вдруг его не узнал:
Был он как будто прежний,
Спокойный и молодой,
Все те же глаза мальчишки,
Но только… совсем седой.

Он обнял майора, прежде
Чем в госпиталь уезжать:
– Держись, отец: на свете
Два раза не умирать.
Ничто нас в жизни не может
Вышибить из седла!–
Такая уж поговорка
Теперь у Леньки была…

Вот какая история
Про славные эти дела
На полуострове Среднем
Рассказана мне была.

А вверху, над горами,
Все так же плыла луна,
Близко грохали взрывы,
Продолжалась война.
Трещал телефон, и, волнуясь,
Командир по землянке ходил,
И кто-то так же, как Ленька,
Шел к немцам сегодня в тыл.

1941 г.

Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…

Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,
Как шли бесконечные, злые дожди,
Как кринки несли нам усталые женщины,
Прижав, как детей, от дождя их к груди,

Как слезы они вытирали украдкою,
Как вслед нам шептали: — Господь вас спаси! —
И снова себя называли солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси.

Слезами измеренный чаще, чем верстами,
Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:
Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Россия сошлась,

Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в бога не верящих внуков своих.

Ты знаешь, наверное, все-таки Родина —
Не дом городской, где я празднично жил,
А эти проселки, что дедами пройдены,
С простыми крестами их русских могил.

Не знаю, как ты, а меня с деревенскою
Дорожной тоской от села до села,
Со вдовьей слезою и с песнею женскою
Впервые война на проселках свела.

Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,
По мертвому плачущий девичий крик,
Седая старуха в салопчике плисовом,
Весь в белом, как на смерть одетый, старик.

Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?
Но, горе поняв своим бабьим чутьем,
Ты помнишь, старуха сказала: — Родимые,
Покуда идите, мы вас подождем.

«Мы вас подождем!» — говорили нам пажити.
«Мы вас подождем!» — говорили леса.
Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,
Что следом за мной их идут голоса.

По русским обычаям, только пожарища
На русской земле раскидав позади,
На наших глазах умирали товарищи,
По-русски рубаху рванув на груди.

Нас пули с тобою пока еще милуют.
Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,
Я все-таки горд был за самую милую,
За горькую землю, где я родился,

За то, что на ней умереть мне завещано,
Что русская мать нас на свет родила,
Что, в бой провожая нас, русская женщина
По-русски три раза меня обняла.
1941 г.

Я не помню, сутки или десять…

Я не помню, сутки или десять
Мы не спим, теряя счет ночам.
Вы в похожей на Мадрид Одессе
Пожелайте счастья москвичам.

Днем, по капле нацедив во фляжки,
Сотый раз переходя в штыки,
Разодрав кровавые тельняшки,
Молча умирают моряки.

Ночью бьют орудья корпусные…
Снова мимо. Значит, в добрый час.
Значит, вы и в эту ночь в России –
Что вам стоит – вспомнили о нас.

Может, врут приметы, кто их знает!
Но в Одессе, люди говорят:
Тех, кого в России вспоминают,
Пуля трижды бережет подряд.

Третий раз нам всем еще не вышел,
Мы под крышей примостились спать.
Не тревожьтесь – ниже или выше,
Здесь ведь все равно не угадать.

Мы сегодня выпили, как дома,
Коньяку московский мой запас;
Здесь ребята с вами незнакомы,
Но с охотой выпили за вас.

Выпили за свадьбы золотые,
Может, еще будут чудеса…
Выпили за ваши голубые,
Дай мне бог увидеть их, глаза.

Помню, что они у вас другие,
Но ведь у солдат во все века,
Что глаза у женщин – голубые,
Принято считать издалека.

Мы вас просим, я и остальные, –
Лучше, чем напрасная слеза, –
Выпейте вы тоже за стальные
Наши, смерть видавшие, глаза.

Может быть, они у нас другие,
Но ведь у невест во все века,
Что глаза у всех солдат – стальные,
Принято считать издалека.

Мы не все вернемся, так и знайте,
Но ребята просят – в черный час
Заодно со мной их вспоминайте,
Даром, что ли, пьют они за вас!
1941 г.

Над черным носом нашей субмарины…

Над черным носом нашей субмарины
Взошла Венера – странная звезда,
От женских ласк отвыкшие мужчины,
Как женщину, мы ждем ее сюда.

Она, как ты, восходит все позднее,
И, нарушая бег небесных тел,
Другие звезды всходят рядом с нею,
Гораздо ближе, чем бы я хотел.

Они горят трусливо и бесстыже.
Я никогда не буду в их числе,
Пускай они к тебе на небе ближе,
Чем я, тобой забытый на земле.

Я не прощусь с опасностью земною,
Чтоб в мирном небе зябнуть, как они,
Стань лучше ты падучею звездою,
Ко мне на землю руки протяни.

На небе любят женщину от скуки
И отпускают с миром, не скорбя…
Ты упадешь ко мне в земные руки.
Я не звезда. Я удержу тебя.
1941 г.

На час запомнив имена…

На час запомнив имена, –
Здесь память долгой не бывает, –
Мужчины говорят: «Война…» –
И наспех женщин обнимают.

Спасибо той, что так легко,
Не требуя, чтоб звали милой,
Другую, ту, что далеко,
Им торопливо заменила.

Она возлюбленных чужих
Здесь пожалела, как умела,
В недобрый час согрела их
Теплом неласкового тела.

А им, которым в бой пора
И до любви дожить едва ли,
Все легче помнить, что вчера
Хоть чьи-то руки обнимали.

Я не сужу их, так и знай.
На час, позволенный войною,
Необходим нехитрый рай
Для тех, кто послабей душою.

Пусть будет все не так, не то,
Но вспомнить в час последней муки
Пускай чужие, но зато
Вчерашние глаза и руки.

В другое время, может быть,
И я бы прожил час с чужою,
Но в эти дни не изменить
Тебе ни телом, ни душою.

Как раз от горя, оттого
Что вряд ли вновь тебя увижу,
В разлуке сердца своего
Я слабодушьем не унижу.

Случайной лаской не согрет,
До смерти не простясь с тобою,
Я милых губ печальный след
Навек оставлю за собою.
1941 г.

Я пил за тебя под Одессой в землянке…

Я пил за тебя под Одессой в землянке,
В Констанце под черной румынской водой,
Под Вязьмой на синем ночном полустанке,
В Мурманске под белой Полярной звездой.

Едва ль ты узнаешь, моя недотрога,
Живые и мертвые их имена,
Всех добрых ребят, с кем меня на дорогах
Короткою дружбой сводила война.

Подводник, с которым я плавал на лодке,
Разведчик, с которым я к финнам ходил,
Со мной вспоминали за рюмкою водки
О той, что товарищ их нежно любил.

Загадывать на год война нам мешала,
И даже за ту, что, как жизнь, мне мила,
Сегодня я пил, чтоб сегодня скучала,
А завтра мы выпьем, чтоб завтра ждала.

И кто-нибудь, вспомнив чужую, другую,
Вздохнув, мою рюмку посмотрит на свет
И снова нальет мне: — Тоскуешь? — Тоскую.
— Красивая, верно? — Жаль, карточки нет.

Должно быть, сто раз я их видел, не меньше,
Мужская привычка — в тоскливые дни
Показывать смятые карточки женщин,
Как будто и правда нас помнят они.

Чтоб всех их любить, они стоят едва ли,
Но что с ними делать, раз трудно забыть!
Хорошие люди о них вспоминали,
И, значит, дай бог им до встречи дожить.

Стараясь разлуку прожить без оглядки,
Как часто, не веря далекой своей,
Другим говорил я: «Все будет в порядке,
Она тебя ждет, не печалься о ней».

Нам легче поверить всегда за другого,
Как часто, успев его сердце узнать,
Я верил: такого, как этот, такого
Не смеет она ни забыть, ни продать.

Как знать, может, с этим же чувством знакомы
Все те, с кем мы рядом со смертью прошли,
Решив, что и ты не изменишь такому,
Без спроса на верность тебя обрекли.
1941 г.

БЕЗЫМЕННОЕ ПОЛЕ

Опять мы отходим, товарищ,
Опять проиграли мы бой,
Кровавое солнце позора
Заходит у нас за спиной.

Мы мёртвым глаза не закрыли
Придётся нам вдовам сказать,
Что мы не успели, забыли
Последнюю почесть отдать.

Не в честных солдатских могилах -
Лежат они прямо в пыли.
Но, мертвых отдав поруганью,
Зато мы — живыми пришли!

Не правда ль, мы так и расскажем
Их вдовам и их матерям:
Мы бросили их на дороге,
Зарыть было некогда нам.

Ты, кажется, слушать не можешь?
Ты руку занес надо мной…
За слов моих страшную горечь
Прости мне, товарищ родной,

Прости мне мои оскорбленья,
Я с горя тебе их сказал,
Я знаю, ты рядом со мною
Сто раз свою грудь подставлял.

Я знаю, ты пуль не боялся,
И жизнь, что дала тебе мать,
Берёг ты с мужскою надеждой
Её подороже продать.

Ты, верно, в сорочке родился,
Что всё ещё жив до сих пор,
И смерть тебе меньшею мукой
Казалась, чем этот позор.

Ты можешь ответить, что мёртвых
Завидуешь сам ты судьбе,
Что мёртвые сраму не имут, –
Нет, имут, скажу я тебе.

Нет, имут. Глухими ночами,
Когда мы отходим назад,
Восставши из праха, за нами
Покойники наши следят.

Солдаты далеких походов,
Умершие грудью вперед,
Со срамом и яростью слышат
Полночные скрипы подвод.

И, вынести срама не в силах,
Мне чудится в страшной ночи
Встают мертвецы всей России,
Поют мертвецам трубачи.

Беззвучно играют их трубы,
Незримы от ног их следы,
Словами беззвучной команды
Их ротные строят в ряды.

Они не хотят оставаться
В забытых могилах своих,
Чтоб вражеских пушек колеса
К востоку ползли через них.

В бело-зелёных мундирах,
Павшие при Петре,
Мёртвые преображенцы
Строятся молча в каре.

Плачут седые капралы,
Протяжно играет рожок,
Впервые с Полтавского боя
Уходят они на Восток.

Из под твердынь Измаила,
Не знавший досель ретирад,
Понуро уходит последний
Суворовский мёртвый солдат.

Гремят барабаны в Карпатах,
И трубы над Бугом поют,
Сибирские мертвые роты
У стен Перемышля встают.

И на истлевших постромках
Вспять через Неман и Прут
Артиллерийские кони
Разбитые пушки везут.

Ты слышишь, товарищ, ты слышишь,
Как мертвые следом идут
Ты слышишь: не только потомки,
Нас предки за это клянут.

Клянемся ж с тобою, товарищ,
Что больше ни шагу назад!
Чтоб больше не шли вслед за нами
Безмолвные тени солдат.

Чтоб там, где мы стали сегодня, –
Пригорки да мелкий лесок,
Куриный ручей в пол-аршина,
Прибрежный отлогий песок,-

Чтоб этот досель неизвестный
Кусок нас родившей земли
Стал местом последним, докуда
Последние немцы дошли.

Пусть то безыменное поле,
Где нынче пришлось нам стоять,
Вдруг станет той самой твердыней,
Которую немцам не взять.

Ведь только в Можайском уезде
Слыхали названье села,
Которое позже Россия
Бородином назвала.

1942 г., июль

Атака

Когда ты по свистку, по знаку,
Встав на растоптанном снегу,
Готовясь броситься в атаку,
Винтовку вскинул на бегу,

Какой уютной показалась
Тебе холодная земля,
Как всё на ней запоминалось:
Примерзший стебель ковыля,

Едва заметные пригорки,
Разрывов дымные следы,
Щепоть рассыпанной махорки
И льдинки пролитой воды.

Казалось, чтобы оторваться,
Рук мало – надо два крыла.
Казалось, если лечь, остаться –
Земля бы крепостью была.

Пусть снег метет, пусть ветер гонит,
Пускай лежать здесь много дней.
Земля. На ней никто не тронет.
Лишь крепче прижимайся к ней.

Ты этим мыслям жадно верил
Секунду с четвертью, пока
Ты сам длину им не отмерил
Длиною ротного свистка.

Когда осекся звук короткий,
Ты в тот неуловимый миг
Уже тяжёлою походкой
Бежал по снегу напрямик.

Осталась только сила ветра,
И грузный шаг по целине,
И те последних тридцать метров,
Где жизнь со смертью наравне!

1942 г.

Убей его! (Если дорог тебе твой дом)

Если дорог тебе твой дом,
Где ты русским выкормлен был,
Под бревенчатым потолком,
Где ты, в люльке качаясь, плыл;

Если дороги в доме том
Тебе стены, печь и углы,
Дедом, прадедом и отцом
В нем исхоженные полы;

Если мил тебе бедный сад
С майским цветом, с жужжаньем пчёл
И под липой сто лет назад
В землю вкопанный дедом стол;

Если ты не хочешь, чтоб пол
В твоем доме фашист топтал,
Чтоб он сел за дедовский стол
И деревья в саду сломал…

Если мать тебе дорога –
Тебя выкормившая грудь,
Где давно уже нет молока,
Только можно щекой прильнуть;

Если вынести нету сил,
Чтоб фашист, к ней постоем став,
По щекам морщинистым бил,
Косы на руку намотав;

Чтобы те же руки ее,
Что несли тебя в колыбель,
Мыли гаду его белье
И стелили ему постель…

Если ты отца не забыл,
Что качал тебя на руках,
Что хорошим солдатом был
И пропал в карпатских снегах,

Что погиб за Волгу, за Дон,
За отчизны твоей судьбу;
Если ты не хочешь, чтоб он
Перевертывался в гробу,

Чтоб солдатский портрет в крестах
Взял фашист и на пол сорвал
И у матери на глазах
На лицо ему наступал…

Если ты не хочешь отдать
Ту, с которой вдвоем ходил,
Ту, что долго поцеловать
Ты не смел, – так ее любил, –

Чтоб фашисты ее живьем
Взяли силой, зажав в углу,
И распяли ее втроем,
Обнаженную, на полу;

Чтоб досталось трем этим псам
В стонах, в ненависти, в крови
Все, что свято берег ты сам
Всею силой мужской любви…

Если ты фашисту с ружьем
Не желаешь навек отдать
Дом, где жил ты, жену и мать,
Все, что родиной мы зовем, –

Знай: никто ее не спасет,
Если ты ее не спасешь;
Знай: никто его не убьет,
Если ты его не убьешь.

И пока его не убил,
Помолчи о своей любви,
Край, где рос ты, и дом, где жил,
Своей родиной не зови.

Пусть фашиста убил твой брат,
Пусть фашиста убил сосед, –
Это брат и сосед твой мстят,
А тебе оправданья нет.

За чужой спиной не сидят,
Из чужой винтовки не мстят.
Раз фашиста убил твой брат, –
Это он, а не ты солдат.

Так убей фашиста, чтоб он,
А не ты на земле лежал,
Не в твоем дому чтобы стон,
А в его по мертвым стоял.

Так хотел он, его вина, –
Пусть горит его дом, а не твой,
И пускай не твоя жена,
А его пусть будет вдовой.

Пусть исплачется не твоя,
А его родившая мать,
Не твоя, а его семья
Понапрасну пусть будет ждать.

Так убей же хоть одного!
Так убей же его скорей!
Сколько раз увидишь его,
Столько раз его и убей!
1942 г.

У огня

Стихотворение посвящено командующему 64-й армией
генерал-лейтенанту Михаилу Степановичу Шумилову
(в октябре 1943 г. присвоено воинское звание генерал-полковника и звание Героя Советского Союза)

Кружится испанская пластинка.
Изогнувшись в тонкую дугу,
Женщина под черною косынкой
Пляшет на вертящемся кругу.

Одержима яростною верой
В то, что он когда-нибудь придет,
Вечные слова «Yo te quiero» *
Пляшущая женщина поет.

В дымной, промерзающей землянке,
Под накатом бревен и земли,
Человек в тулупе и ушанке
Говорит, чтоб снова завели.

У огня, где жарятся консервы,
Греет свои раны он сейчас,
Под Мадридом продырявлен в первый
И под Сталинградом — в пятый раз.

Он глаза устало закрывает,
Он да песня — больше никого…
Он тоскует? Может быть. Кто знает?
Кто спросить посмеет у него?

Проволоку молча прогрызая,
По снегу ползут его полки.
Южная пластинка, замерзая,
Делает последние круги.

Светит догорающая лампа,
Выстрелы да снега синева…
На одной из улочек Дель-Кампо,
Если ты сейчас еще жива,

Если бы неведомою силой
Вдруг тебя в землянку залучить,
Где он, тот голубоглазый, милый,
Тот, кого любила ты, спросить?

Ты, подняв опущенные веки,
Не узнала б прежнего, того,
В грузном поседевшем человеке,
В новом, грозном имени его.

Что ж, пора. Поправив автоматы,
Встанут все. Но, подойдя к дверям,
Вдруг он вспомнит и мигнет солдату:
«Ну-ка, заведи вдогонку нам».

Тонкий луч за ним блеснет из двери,
И метель их сразу обовьет.
Но, как прежде, радуясь и веря,
Женщина вослед им запоет.

Потеряв в снегах его из виду,
Пусть она поет еще и ждет:
Генерал упрям, он до Мадрида
Все равно когда-нибудь дойдет.
1943 г.
___________________________________

* «Я тебя люблю» (исп.)

Далёкому другу

И этот год ты встретишь без меня.
Когда б понять ты до конца сумела,
Когда бы знала ты, как я люблю тебя,
Ко мне бы ты на крыльях долетела.

Отныне были б мы вдвоем везде,
Метель твоим бы голосом мне пела,
И отраженьем в ледяной воде
Твое лицо бы на меня смотрело.

Когда бы знала ты, как я тебя люблю,
Ты б надо мной всю ночь, до пробуждены!,
Стояла тут, в землянке, где я сплю,
Одну себя пуская в сновиденья.

Когда б одною силою любви
Мог наши души поселить я рядом,
Твоей душе сказать: приди, живи,
Бесплотна будь, будь недоступна взглядам,

Но ни на шаг не покидай меня,
Лишь мне понятным будь напоминаньем:
В костре — неясным трепетом огня,
В метели — снега голубым порханьем.

Незримая, смотри, как я пишу
Листки своих ночных нелепых писем,
Как я слова беспомощно ищу,
Как нестерпимо я от них зависим.

Я здесь ни с кем тоской делиться не хочу,
Свое ты редко здесь услышишь имя.
Но если я молчу — я о тебе молчу,
И воздух населен весь лицами твоими.

Они кругом меня, куда ни кинусь я,
Все ты в мои глаза глядишь неутомимо.
Да, ты бы поняла, как я люблю тебя,
Когда б хоть день со мной тут прожила незримо.
……………………………………………………………………………
Но ты и этот год встречаешь без меня…
1943 г.

*******

Борис Слуцкий

(1919-1986 гг.)

Песня (Ползет обрубок по асфальту…)

Ползёт обрубок по асфальту,
какой-то шар,
какой-то ком.
Поёт он чем-то вроде альта,
простуженнейшим голоском.

Что он поёт,
к кому взывает
и обращается к кому,
покуда улица зевает?
Она привыкла ко всему.

– Сам – инвалид.
Сам – второй группы.
Сам – только год пришёл с войны.–
Но с ним решили слишком грубо,
с людьми так делать не должны.

Поёт он мысли основные
и чувства главные поёт,
о том, что времена иные,
другая эра настаёт.

Поёт калека, что эпоха
такая новая пришла,
что никому не будет плохо,
и не оставят в мире зла,
и обижать не будут снохи,
и больше пенсию дадут,
и все отрубленные ноги
сами собою прирастут.

Памяти товарища

Перед войной я написал подвал
про книжицу поэта-ленинградца
и доказал, что, если разобраться,
певец довольно скучно напевал.

Я сдал статью и позабыл об этом,
за новую статью был взяться рад.
Но через день бомбили Ленинград
и автор книжки сделался поэтом.

Всё то, что он в балладах обещал,
чему в стихах своих трескучих клялся,
он «выполнил – боролся, и сражался,
и смертью храбрых,
как предвидел, пал.

Как хорошо, что был редактор зол
и мой подвал крестами переметил
и что товарищ,
павший,
перед смертью
его,
скрипя зубами,
не прочёл.

У офицеров было много планов…

У офицеров было много планов,
Но в дымных и холодных блиндажах
Мы говорили не о самом главном,
Мечтали о деталях, мелочах, —
Нет, не о том, за что сгорают танки
И движутся вперёд, пока сгорят,
И не о том, о чём молчат в атаке, —
О том, о чём за водкой говорят!

Нам было мило, весело и странно,
Следя коптилки трепетную тень,
Воображать все люстры ресторана
……………………………………Московского!

В тот первый мира день
Все были живы. Все здоровы были.
Всё было так, как следовало быть,
И даже тот, которого убили,
……………………………………Пришёл сюда,
чтоб с нами водку пить.

Официант нёс пиво и жаркое
И всё, что мы в грядущем захотим,

А музыка играла —
…………………………………что такое?—
О том, как мы в блиндажике сидим,
Как бьёт в накат свинцовый дождик частый,
Как рядом ходит орудийный гром,
А мы сидим и говорим о счастье.
О счастье в мелочах.
………………………………Не в основном.

Оказывается, война не завершается победой

Оказывается, война
не завершается победой.
В ночах вдовы, солдатки бедной,
ночь напролет идёт она.

Лишь победитель победил,
а овдовевшая вдовеет,
и в ночь её морозно веет
одна из тысячи могил.

А побеждённый побеждён,
но отстрадал за пораженья,
восстановил он разрушенья,
и вновь – непобеждённый он.

Теперь ни валко и ни шатко
идут вперед его дела.
Солдатская вдова, солдатка
второго мужа не нашла.

*******

Ярослав Смеляков

(1913-1972 гг.)

Судья

Упал на пашне у высотки
Суровый мальчик из Москвы;
И тихо сдвинулась пилотка
С пробитой пулей головы.

Не глядя на беззвёздный купол
И чуя веянье конца,
Он пашню бережно ощупал
Руками быстрыми слепца.

И, уходя в страну иную
От мест родных невдалеке,
Он землю тёплую, сырую
Зажал в коснеющей руке.

Горсть отвоёванной России
Он захотел на память взять,
И не сумели мы, живые,
Те пальцы мёртвые разжать.

Мы так его похоронили –
В его военной красоте –
В большой торжественной могиле
На взятой утром высоте.

И если правда будет время,
Когда людей на Страшный суд
Из всех земель, с грехами всеми,
Трикратно трубы призовут, –

Предстанет за столом судейским
Не Бог с туманной бородой,
А паренёк красноармейский
Пред потрясённою толпой,

Держа в своей ладони правой,
Помятой немцами в бою,
Не символы небесной славы,
А землю русскую свою.

Он всё увидит, этот мальчик,
И он ни йоты не простит,
Но лесть от правды, боль от фальши
И гнев от злобы отличит.

Он всё узна́ет оком зорким,
С пятном кровавым на груди,
Судья в истлевшей гимнастёрке,
Сидящий молча впереди.

И будет самой высшей мерой,
Какою мерить нас могли,
В ладони юношеской серой
Та горсть тяжёлая земли.

1942 г.

У насыпи братской могилы…

У насыпи братской могилы
я тихо, как память, стою,
в негнущихся пальцах сжимая
гражданскую шапку свою.

Под темными лапами елей,
в глубокой земле, как во сне,
вы молча и верно несете
сверхсрочную службу стране.

Всей верой своей человечьей,
и мыслью, и сердцем своим
мы верим погибшим солдатам,
и мертвые верят живым.

Так вечная слава убитым
и вечная слава живым!
Склонившись, как над колыбелью,
мы в ваши могилы глядим.

И мертвых нетленные очи,
победные очи солдат,
как звезды сквозь облако ночи,
на нас, не мерцая, глядят.

1945 г.

Моё поколение

Нам время не даром дается.
Мы трудно и гордо живем.
И слово трудом достается,
и слава добыта трудом.

Своей безусловною властью,
от имени сверстников всех,
я проклял дешёвое счастье
и легкий развеял успех.

Я строил окопы и доты,
железо и камень тесал,
и сам я от этой работы
железным и каменным стал.

Меня – понимаете сами –
чернильным пером не убить,
двумя не прикончить штыками
и в три топора не свалить.

Я стал не большим, а огромным
попробуй тягаться со мной!
Как Башни Терпения, домны
стоят за моею спиной.

Я стал не большим, а великим,
раздумье лежит на челе,
как утром небесные блики
на выпуклой голой земле.

Я начал – векам в назиданье –
на поле вчерашней войны
торжественный день созиданья,
строительный праздник страны.

1946 г.

*******

Исаак Соболь

Бухенвальдский набат

Люди мира, на минуту встаньте!
Слушайте, слушайте: гудит со всех сторон –
Это раздается в Бухенвальде
Колокольный звон, колокольный звон.
Это возродилась и окрепла
В медном гуле праведная кровь.
Это жертвы ожили из пепла
И восстали вновь, и восстали вновь!
И восстали,
И восстали,
И восстали вновь!

Сотни тысяч заживо сожженных
Строятся, строятся в шеренги к ряду ряд.
Интернациональные колонны
С нами говорят, с нами говорят.
Слышите громовые раскаты?
Это не гроза, не ураган -
Это, вихрем атомным объятый,
Стонет океан, Тихий океан.
Это стонет,
Это стонет
Тихий океан!

Люди мира, на минуту встаньте!
Слушайте, слушайте: гудит со всех сторон –
Это раздается в Бухенвальде
Колокольный звон, колокольный звон.
Звон плывет, плывет над всей землею,
И гудит взволнованно эфир:
Люди мира, будьте зорче втрое,
Берегите мир, берегите мир!
Берегите,
Берегите,
Берегите мир!
1958 г.

*******

Арсений Тарковский

(1907-1989 гг.)

Суббота, 21 июня

Пусть роют щели хоть под воскресенье.
В моих руках надежда на спасенье.

Как я хотел вернуться в до войны,
Предупредить, кого убить должны.

Мне вон тому сказать необходимо:
«Иди сюда, и смерть промчится мимо».

Я знаю час, когда начнут войну,
Кто выживет, и кто умрет в плену,

И кто из нас окажется героем,
И кто расстрелян будет перед строем,

И сам я видел вражеских солдат,
Уже заполонивших Сталинград,

И видел я, как русская пехота
Штурмует Бранденбургские ворота.

Что до врага, то все известно мне,
Как ни одной разведке на войне.

Я говорю — не слушают, не слышат,
Несут цветы, субботним ветром дышат,

Уходят, пропусков не выдают,
В домашний возвращаются уют.

И я уже не помню сам, откуда
Пришел сюда и что случилось чудо.

Я все забыл. В окне еще светло,
И накрест не заклеено стекло.
1945 г.

*******

Александр Твардовский

(1910-1971 гг.)

Василий Теркин:
(Главы из поэмы)

От автора

На войне, в пыли походной,
В летний зной и в холода,
Лучше нет простой, природной
Из колодца, из пруда,
Из трубы водопроводной,
Из копытного следа,
Из реки, какой угодной,
Из ручья, из-подо льда, –
Лучше нет воды холодной,
Лишь вода была б – вода.
На войне, в быту суровом,
В трудной жизни боевой,
На снегу, под хвойным кровом,
На стоянке полевой, –
Лучше нет простой, здоровой,
Доброй пищи фронтовой.

Важно только, чтобы повар
Был бы повар – парень свой;
Чтобы числился недаром,
Чтоб подчас не спал ночей, –
Лишь была б она с наваром
Да была бы с пылу, с жару –
Подобрей, погорячей;
Чтоб идти в любую драку,
Силу чувствуя в плечах,
Бодрость чувствуя.
Однако
Дело тут не только в щах.

Жить без пищи можно сутки,
Можно больше, но порой
На войне одной минутки
Не прожить без прибаутки,
Шутки самой немудрой.

Не прожить, как без махорки,
От бомбежки до другой
Без хорошей поговорки
Или присказки какой, –

Без тебя, Василий Теркин,
Вася Теркин – мой герой.
А всего иного пуще
Не прожить наверняка –
Без чего? Без правды сущей,
Правды, прямо в душу бьющей,
Да была б она погуще,
Как бы ни была горька.

Что ж еще?.. И все, пожалуй.
Словом, книга про бойца
Без начала, без конца.
Почему так – без начала?
Потому, что сроку мало
Начинать ее сначала.

Почему же без конца?
Просто жалко молодца.

С первых дней годины горькой,
В тяжкий час земли родной
Не шутя, Василий Теркин,
Подружились мы с тобой,

Я забыть того не вправе,
Чем твоей обязан славе,
Чем и где помог ты мне.
Делу время, час забаве,
Дорог Теркин на войне.

Как же вдруг тебя покину?
Старой дружбы верен счет.
Словом, книгу с середины
И начнем. А там пойдет.

……………………………………………………………….

Перед боем

– Доложу хотя бы вкратце,
Как пришлось нам в счет войны
С тыла к фронту пробираться
С той, с немецкой стороны.

Как с немецкой, с той зарецкой
Стороны, как говорят,
Вслед за властью за советской,
Вслед за фронтом шел наш брат.

Шел наш брат, худой, голодный,
Потерявший связь и часть,
Шел поротно и повзводно,
И компанией свободной,
И один, как перст, подчас.

Полем шел, лесною кромкой,
Избегая лишних глаз,
Подходил к селу в потемках,
И служил ему котомкой
Боевой противогаз.

Шел он, серый, бородатый,
И, цепляясь за порог,
Заходил в любую хату,
Словно чем-то виноватый
Перед ней. А что он мог!

И по горькой той привычке,
Как в пути велела честь,
Он просил сперва водички,
А потом просил поесть.

Тетка – где ж она откажет?
Хоть какой, а все ж ты свой.
Ничего тебе не скажет,
Только всхлипнет над тобой,
Только молвит, провожая:
– Воротиться дай вам бог…

То была печаль большая,
Как брели мы на восток.

Шли худые, шли босые
В неизвестные края.
Что там, где она, Россия,
По какой рубеж своя!

Шли, однако. Шел и я…

Я дорогою постылой
Пробирался не один.
Человек нас десять было,
Был у нас и командир.

Из бойцов. Мужчина дельный,
Местность эту знал вокруг.
Я ж, как более идейный,
Был там как бы политрук.

Шли бойцы за нами следом,
Покидая пленный край.
Я одну политбеседу
Повторял:
– Не унывай.

Не зарвемся, так прорвемся,
Будем живы – не помрем.
Срок придет, назад вернемся,
Что отдали – все вернем.

Самого б меня спросили,
Ровно столько знал и я,
Что там, где она, Россия,
По какой рубеж своя?

Командир шагал угрюмо,
Тоже, исподволь смотрю,
Что-то он все думал, думал…
– Брось ты думать, – говорю.

Говорю ему душевно.
Он в ответ и молвит вдруг:
– По пути моя деревня.
Как ты мыслишь, политрук?

Что ответить? Как я мыслю?
Вижу, парень прячет взгляд,
Сам поник, усы обвисли.
Ну, а чем он виноват,
Что деревня по дороге,
Что душа заныла в нем?
Тут какой бы ни был строгий,
А сказал бы ты: «Зайдем…»

Встрепенулся ясный сокол,
Бросил думать, начал петь.
Впереди идет далеко,
Оторвался – не поспеть.

А пришли туда мы поздно,
И задами, коноплей,
Осторожный и серьезный,
Вел он всех к себе домой.

Вот как было с нашим братом,
Что попал домой с войны:
Заходи в родную хату,
Пробираясь вдоль стены.

Знай вперед, что толку мало
От родимого угла,
Что война и тут ступала,
Впереди тебя прошла,
Что тебе своей побывкой
Не порадовать жену:
Забежал, поспал урывком,
Догоняй опять войну…

Вот хозяин сел, разулся,
Руку правую – на стол,
Будто с мельницы вернулся,
С поля к ужину пришел.
Будто так, а все иначе…
– Ну, жена, топи-ка печь,
Всем довольствием горячим
Мне команду обеспечь.

Дети спят. Жена хлопочет,
В горький, грустный праздник свой,
Как ни мало этой ночи,
А и та – не ей одной.

Расторопными руками
Жарит, варит поскорей,
Полотенца с петухами
Достает, как для гостей.

Напоила, накормила,
Уложила на покой,
Да с такой заботой милой,
С доброй ласкою такой,
Словно мы иной порою
Завернули в этот дом,
Словно были мы герои,
И не малые притом.

Сам хозяин, старший воин,
Что сидел среди гостей,
Вряд ли был когда доволен
Так хозяйкою своей.

Вряд ли всей она ухваткой
Хоть когда-нибудь была,
Как при этой встрече краткой,
Так родна и так мила.

И болел он, парень честный,
Понимал, отец семьи,
На кого в плену безвестном
Покидал жену с детьми…

Кончив сборы, разговоры,
Улеглись бойцы в дому.
Лег хозяин. Но не скоро
Подошла она к нему.

Тихо звякала посудой,
Что-то шила при огне.
А хозяин ждет оттуда,
Из угла.
Неловко мне.

Все товарищи уснули,
А меня не гнет ко сну.
Дай-ка лучше в карауле
На крылечке прикорну.

Взял шинель, да, по присловью,
Смастерил себе постель,
Что под низ, и в изголовье,
И наверх, – и все – шинель.

Эх, суконная, казенная,
Военная шинель, –
У костра в лесу прожженная,
Отменная шинель.

Знаменитая, пробитая
В бою огнем врага
Да своей рукой зашитая, -
Кому не дорога!

Упадешь ли, как подкошенный,
Пораненный наш брат,
На шинели той поношенной
Снесут тебя в санбат.

А убьют – так тело мертвое
Твое с другими в ряд
Той шинелкою потертою
Укроют – спи, солдат!

Спи, солдат, при жизни краткой
Ни в дороге, ни в дому
Не пришлось поспать порядком
Ни с женой, ни одному…

На крыльцо хозяин вышел,
Той мне ночи не забыть.
– Ты чего?
– А я дровишек
Для хозяйки нарубить.

Вот не спится человеку,
Словно дома – на войне.
Зашагал на дровосеку,
Рубит хворост при луне.

Тюк да тюк. До света рубит.
Коротка солдату ночь.
Знать, жену жалеет, любит,
Да не знает, чем помочь.

Рубит, рубит. На рассвете
Покидает дом боец.

А под свет проснулись дети,
Поглядят – пришел отец,
Поглядят – бойцы чужие,
Ружья разные, ремни.
И ребята, как большие,
Словно поняли они.

И заплакали ребята.
И подумать было тут:
Может, нынче в эту хату
Немцы с ружьями войдут…

И доныне плач тот детский
В ранний час лихого дня
С той немецкой, с той зарецкой
Стороны зовет меня.

Я б мечтал не ради славы
Перед утром боевым,
Я б желал на берег правый,
Бой пройдя, вступить живым.

И скажу я без утайки,
Приведись мне там идти,
Я хотел бы к той хозяйке
Постучаться по пути.

Попросить воды напиться –
Не затем, чтоб сесть за стол,
А затем, чтоб поклониться
Доброй женщине простой.

Про хозяина ли спросит, –
«Полагаю – жив, здоров».
Взять топор, шинелку сбросить,
Нарубить хозяйке дров.

Потому – хозяин-барин
Ничего нам не сказал?
Может, нынче землю парит,
За которую стоял…

Впрочем, что там думать, братцы.
Надо немца бить спешить.
Вот и все, что Теркин вкратце
Вам имеет доложить.

Переправа

Переправа, переправа!
Берег левый, берег правый,
Снег шершавый, кромка льда…

Кому память, кому слава,
Кому темная вода, –
Ни приметы, ни следа.

Ночью, первым из колонны,
Обломав у края лед,
Погрузился на понтоны
Первый взвод.
Погрузился, оттолкнулся
И пошел. Второй за ним.
Приготовился, пригнулся
Третий следом за вторым.

Как плоты, пошли понтоны,
Громыхнул один, другой
Басовым, железным тоном,
Точно крыша под ногой.

И плывут бойцы куда-то,
Притаив штыки в тени.
И совсем свои ребята
Сразу – будто не они,

Сразу будто не похожи
На своих, на тех ребят:
Как-то все дружней и строже,
Как-то все тебе дороже
И родней, чем час назад.

Поглядеть – и впрямь – ребята!
Как, по правде, желторот,
Холостой ли он, женатый,
Этот стриженый народ.

Но уже идут ребята,
На войне живут бойцы,
Как когда-нибудь в двадцатом
Их товарищи – отцы.

Тем путем идут суровым,
Что и двести лет назад
Проходил с ружьем кремневым
Русский труженик-солдат.

Мимо их висков вихрастых,
Возле их мальчишьих глаз
Смерть в бою свистела часто
И минет ли в этот раз?

Налегли, гребут, потея,
Управляются с шестом.
А вода ревет правее –
Под подорванным мостом.

Вот уже на середине
Их относит и кружит…
А вода ревет в теснине,
Жухлый лед в куски крошит,
Меж погнутых балок фермы
Бьется в пене и в пыли…

А уж первый взвод, наверно,
Достает шестом земли.

Позади шумит протока,
И кругом – чужая ночь.
И уже он так далеко,
Что ни крикнуть, ни помочь.

И чернеет там зубчатый,
За холодною чертой,
Неподступный, непочатый
Лес над черною водой.

Переправа, переправа!
Берег правый, как стена…

Этой ночи след кровавый
В море вынесла волна.

Было так: из тьмы глубокой,
Огненный взметнув клинок,
Луч прожектора протоку
Пересек наискосок.

И столбом поставил воду
Вдруг снаряд. Понтоны – в ряд.
Густо было там народу –
Наших стриженых ребят…

И увиделось впервые,
Не забудется оно:
Люди теплые, живые
Шли на дно, на дно, на дно…

Под огнем неразбериха –
Где свои, где кто, где связь?

Только вскоре стало тихо, –
Переправа сорвалась.

И покамест неизвестно,
Кто там робкий, кто герой,
Кто там парень расчудесный,
А наверно, был такой.

Переправа, переправа…
Темень, холод. Ночь как год.
Но вцепился в берег правый,
Там остался первый взвод.

И о нем молчат ребята
В боевом родном кругу,
Словно чем-то виноваты,
Кто на левом берегу.

Не видать конца ночлегу.
За ночь грудою взялась
Пополам со льдом и снегом
Перемешанная грязь.

И усталая с похода,
Что б там ни было, – жива,
Дремлет, скорчившись, пехота,
Сунув руки в рукава.

Дремлет, скорчившись, пехота,
И в лесу, в ночи глухой
Сапогами пахнет, потом,
Мерзлой хвоей и махрой.

Чутко дышит берег этот
Вместе с теми, что на том
Под обрывом ждут рассвета,
Греют землю животом, –
Ждут рассвета, ждут подмоги,
Духом падать не хотят.

Ночь проходит, нет дороги
Ни вперед и ни назад…

А быть может, там с полночи
Порошит снежок им в очи,
И уже давно
Он не тает в их глазницах
И пыльцой лежит на лицах –
Мертвым все равно.

Стужи, холода не слышат,
Смерть за смертью не страшна,
Хоть еще паек им пишет
Первой роты старшина.

Старшина паек им пишет,
А по почте полевой
Не быстрей идут, не тише
Письма старые домой,
Что еще ребята сами
На привале при огне
Где-нибудь в лесу писали
Друг у друга на спине…

Из Рязани, из Казани,
Из Сибири, из Москвы –
Спят бойцы.
Свое сказали
И уже навек правы.

И тверда, как камень, груда,
Где застыли их следы…

Может – так, а может – чудо?
Хоть бы знак какой оттуда,
И беда б за полбеды.

Долги ночи, жестки зори
В ноябре – к зиме седой.

Два бойца сидят в дозоре
Над холодною водой.

То ли снится, то ли мнится,
Показалось что невесть,
То ли иней на ресницах,
То ли вправду что-то есть?

Видят – маленькая точка
Показалась вдалеке:
То ли чурка, то ли бочка
Проплывает по реке?

– Нет, не чурка и не бочка –
Просто глазу маята.
– Не пловец ли одиночка?
– Шутишь, брат. Вода не та!
Да, вода… Помыслить страшно.
Даже рыбам холодна.
– Не из наших ли вчерашних
Поднялся какой со дна?..

Оба разом присмирели.
И сказал один боец:
– Нет, он выплыл бы в шинели,
С полной выкладкой, мертвец.

Оба здорово продрогли,
Как бы ни было, – впервой.

Подошел сержант с биноклем.
Присмотрелся: нет, живой.
– Нет, живой. Без гимнастерки.
– А не фриц? Не к нам ли в тыл?
– Нет. А может, это Теркин? –
Кто-то робко пошутил.

– Стой, ребята, не соваться,
Толку нет спускать понтон.
– Разрешите попытаться?
– Что пытаться!
– Братцы, – он!

И, у заберегов корку
Ледяную обломав,
Он как он, Василий Теркин,
Встал живой, – добрался вплавь.

Гладкий, голый, как из бани,
Встал, шатаясь тяжело.
Ни зубами, ни губами
Не работает – свело.

Подхватили, обвязали,
Дали валенки с ноги.
Пригрозили, приказали –
Можешь, нет ли, а беги.

Под горой, в штабной избушке,
Парня тотчас на кровать
Положили для просушки,
Стали спиртом растирать.

Растирали, растирали…
Вдруг он молвит, как во сне:
– Доктор, доктор, а нельзя ли
Изнутри погреться мне,
Чтоб не все на кожу тратить?

Дали стопку – начал жить,
Приподнялся на кровати:
– Разрешите доложить.
Взвод на правом берегу
Жив-здоров назло врагу!
Лейтенант всего лишь просит
Огоньку туда подбросить.

А уж следом за огнем
Встанем, ноги разомнем.
Что там есть, перекалечим,
Переправу обеспечим…

Доложил по форме, словно
Тотчас плыть ему назад.

– Молодец! – сказал полковник.–
Молодец! Спасибо, брат.

И с улыбкою неробкой
Говорит тогда боец:
– А еще нельзя ли стопку,
Потому как молодец?

Посмотрел полковник строго,
Покосился на бойца.
– Молодец, а будет много –
Сразу две.
– Так два ж конца…

Переправа, переправа!
Пушки бьют в кромешной мгле.

Бой идет святой и правый.
Смертный бой не ради славы,
Ради жизни на земле.
1941-1945 гг.

Дорога на Запад

Танковому экипажу братьев Пухолевич

Друзья! Не детьми, а сынами
Зовут нас в отчизне родной.
Дорога лежит перед нами
В три тысячи верст шириной.

Ведет она всех без из’ятья
На Запад, в одну сторону, .
Где сестры и младшие братья,
Где матери наши в плену;

Где песен давно не поется,
Гармонь не сзывает ребят;
Где все журавли на колодцах –
И те по-иному скрипят.

Где милый родительский угол
Над Бугом иль Верхним Днепром –
Разбит, разорен и поруган
Безумным и подлым врагом.

И слышим мы слухом единым,
Немолчный и внятный без слов,
И вашей родной Украины,
нашей Смоленщины зов.

– Спешите ночами и днями.
Минута – и та дорога,
Огнем и броней, и штыками
Гоните и бейте врага.

Чтоб вдаль он бежал без оглядки
С великой и гордой земли,
Где яблони нашей посадки
Не первую весну цвели.

Чтоб злыми своими глазами,
В смятеньи, не видел бы враг,
Как корку ее прорезает
Трава молодая в полях;

Как пашни поднимутся снова,
Как вновь заблестят лемеха,
Как пух полетит тополевый
И как отдымится ольха.

Товарищи, вот наша слава,
Она издалека видна.
Пусть гусениц следом кровавым
В полях пролегает она;

Пусть будет жестокой расплата
За горькую муку земли,
За каждого сына и брата
Из нашей могучей семьи;

За каждую душу живую
Чье тронуто счастье и честь;
За каждую ветку родную,
Не смогшую нынче расцвесть.
1942 г., Юго-Западный фротнт
Стихи напечатаны в газете «Правда» 4 мая 1942 г.

Партизанам Смоленщины

Ой, родная, отцовская,
Что на свете одна,
Сторона приднепровская,
Смоленская сторона,
Здравствуй!..

Слова не выдавить.
Край в ночи без огня.
Ты как будто за тридевять
Земель от меня.

За высокою кручею,
За чужою заставою,
За немецкой колючею
Проволокой ржавою.

И поля твои мечены
Рытым знаком войны,
Города покалечены,
Снесены, сожжены…

И над старыми трактами
Тянет с ветром чужим
Не дымком наших тракторов, –
Вонью вражьих машин.

И весна деревенская
Не красна, не шумна.
Песня на поле женская –
Край пройди – не слышна…

Ой, родная, смоленская
Моя сторона.
Ты, огнем оголенная
До великой черты,
Ты, за фронтом плененная,
Оскорбленная, –
Ты

Никогда еще ранее
Даже мне не была
Так больна, так мила –
До рыдания…

Я вовеки грабителям
Не простил бы твоим,
Что они тебя видели
Вражьим оком пустым;

Что земли твоей на ноги
Зацепили себе,
Что руками погаными
Прикоснулись к тебе;

Что уродливым именем
Заменили твое,
Что в Днепре твоем вымыли
Воровское тряпье;

Что прошлися где по двору
Мимо окон твоих
Той походкою подлою,
Что у них у одних…

Сторона моя милая,
Ты ль в такую весну
Под неволей постылою
Присмиреешь в плену?

Ты ль березой подрубленной
Будешь никнуть в слезах
Над судьбою загубленной,
Над могилой неубранной,
Позабытой в лесах?..

Нет, твой враг не похвалится
Тыловой тишиной,
Нет, не только страдалицей
Ты встаешь предо мной,
Земляная, колхозная,
Гордой чести верна, –
Партизанская Сторона!

Знай, убийца без совести,
Вор, ограбивший дом,
По старинной пословице,
Не хозяин ты в нем.

За Починками, Глинками
И везде, где ни есть,
Потайными тропинками
Ходит зоркая месть.
Ходит, в цепи смыкается,
Обложила весь край,
Где не ждут, объявляется
И карает…
Карай!

Бей, семья деревенская,
Вора в честном дому,
Чтобы жито смоленское
Боком вышло ему.
Встань, весь край мой поруганный,
На врага!
Неспроста
Чтоб вороною пуганой
Он боялся куста;
Чтоб он в страхе сутулился
Пред бессонной бедой;
Чтоб с дороги не сунулся
И за малой нуждой.
Чтоб дорога трясиною
Пузырилась под ним,
Чтоб под каждой машиною
Рухнул мост и – аминь!

Чтоб тоска постоянная
Вражий дух доняла,
Чтобы встреча желанная
Поскорее была.

Ой, родная, отцовская,
Сторона приднепровская,
Земли, реки, леса мои,
Города мои древние,
Слово слушайте самое
Мое задушевное.
Все верней, все заметнее
Близкий радостный срок.
Ночь короткую, летнюю
Озаряет Восток.

Полстраны под колесами
Боевыми гудит.
Разве родина бросила
Край родной хоть один?

Хоть ребенка, хоть женщину
Позабыла в плену?
Где ж забудет Смоленщину –
Сторону!

Сторона моя милая,
Земляки и родня,
Бей же силу постылую
Всей несчетною силою
Ножа и огня.

Бей! Вовек не утратится
Имя, дело твое,
Не уйдет в забытье,
Высшей славой оплатится.

Эй родная, смоленская,
Сторона деревенская,
Эй, веселый народ,
Бей!
Наша берет!
1942 г.
Стихи напечатаны в газете «Известия» 24 мая 1942 г.

У славной могилы

Нам памятна каждая пядь
И каждая наша примета
Земли, где пришлось отступать
В пыли сорок первого лета.

Но эта опушка борка
Особою памятью свята:
Мы здесь командира полка
В бою хоронили когда-то.

Мы здесь для героя-отца,
Меняясь по двое, спешили
Готовый окопчик бойца
Устроить поглубже, пошире.

В бою – как в бою – под огнем
Копали, лопатой саперной
В песке рассекая с трудом
Сосновые желтые корни.

И желтой могиле на дне
Мы хвои зеленой постлали,
Чтоб спал он, как спят на войне,
В лесу на коротком привале.

Прости, оставайся, родной!
И целых, и долгих два года
Под этой смоленской сосной
Своих ожидал он прихода.

И ты не посетуй на нас,
Что мы твоей славной могиле
И в этот – и в радостный час
Не много минут посвятили.

Торжествен, но краток и строг
Салют наш и воинский рапорт.
Тогда мы ушли на восток,
Теперь мы уходим на запад.

Над этой могилой, скорбя,
Склоняем мы с гордостью знамя:
Тогда оставляли тебя,
А нынче, родимый, ты с нами!
1943 г., «Правда»
Стихи напечатаны в газете «Правда» 22 октября 1943 г.

За Вязьмой

По старой дороге на запад, за Вязьмой,
В кустах по оборкам смоленских лощин,
Вы видели, сколько там наших машин,
Что осенью той, в отступленье, завязли?
Иная торчит, запрокинувшись косо,
В поломанном, втоптанном в грязь лозняке,
Как будто бы пить подползала к реке –
И не доползла. И долго в тоске,
Во тьме, под огнем буксовали колеса.

И мученик этой дороги – шофер,
Которому все нипочем по профессии,
Лопату свою доставал и топор,
Капот поднимал, проверяя мотор,
Топтался в болотном отчаянном месиве.

Погиб ли он там, по пути на восток,
Покинув трехтонку свою без оглядки,
В зятья ли пристал к подходящей солдатке,
Иль фронт перешел и в свой полк на порог
Явился, представился в полном порядке,
И нынче по этому ездит шоссе
Шофер, как шофер, неприметный, как все,
Угревший свое неизменное место, –
Про то неизвестно…
1943 г.

Я убит подо Ржевом

Я убит подо Ржевом,
В безыменном болоте,
В пятой роте, на левом,
При жестоком налете.

Я не слышал разрыва,
Я не видел той вспышки, –
Точно в пропасть с обрыва –
И ни дна ни покрышки.

И во всем этом мире,
До конца его дней,
Ни петлички, ни лычки
С гимнастерки моей.

Я – где корни слепые
Ищут корма во тьме;
Я – где с облачком пыли
Ходит рожь на холме;

Я – где крик петушиный
На заре по росе;
Я – где ваши машины
Воздух рвут на шоссе;

Где травинку к травинке
Речка травы прядет, –
Там, куда на поминки
Даже мать не придет.

Подсчитайте, живые,
Сколько сроку назад
Был на фронте впервые
Назван вдруг Сталинград.

Фронт горел, не стихая,
Как на теле рубец.
Я убит и не знаю,
Наш ли Ржев наконец?

Удержались ли наши
Там, на Среднем Дону?..
Этот месяц был страшен,
Было все на кону.

Неужели до осени
Был за ним уже Дон
И хотя бы колесами
К Волге вырвался он?

Нет, неправда. Задачи
Той не выиграл враг!
Нет же, нет! А иначе
Даже мертвому – как?

И у мертвых, безгласных,
Есть отрада одна:
Мы за родину пали,
Но она – спасена.

Наши очи померкли,
Пламень сердца погас,
На земле на поверке
Выкликают не нас.

Нам свои боевые
Не носить ордена.
Вам – все это, живые.
Нам – отрада одна:

Что недаром боролись
Мы за Родину-мать.
Пусть не слышен наш голос, –
Вы должны его знать.

Вы должны были, братья,
Устоять, как стена,
Ибо мертвых проклятье –
Эта кара страшна.

Это грозное право
Нам навеки дано, –
И за нами оно –
Это горькое право.

Летом, в сорок втором,
Я зарыт без могилы.
Всем, что было потом,
Смерть меня обделила.

Всем, что, может, давно
Вам привычно и ясно,
Но да будет оно
С нашей верой согласно.

Братья, может быть, вы
И не Дон потеряли,
И в тылу у Москвы
За нее умирали.

И в заволжской дали
Спешно рыли окопы,
И с боями дошли
До предела Европы.

Нам достаточно знать,
Что была, несомненно,
Та последняя пядь
На дороге военной.

Та последняя пядь,
Что уж если оставить,
То шагнувшую вспять
Ногу некуда ставить.

Та черта глубины,
За которой вставало
Из-за вашей спины
Пламя кузниц Урала.

И врага обратили
Вы на запад, назад.
Может быть, побратимы,
И Смоленск уже взят?

И врага вы громите
На ином рубеже,
Может быть, вы к границе
Подступили уже!

Может быть… Да исполнится
Слово клятвы святой! –
Ведь Берлин, если помните,
Назван был под Москвой.

Братья, ныне поправшие
Крепость вражьей земли,
Если б мертвые, павшие
Хоть бы плакать могли!

Если б залпы победные
Нас, немых и глухих,
Нас, что вечности преданы,
Воскрешали на миг, –

О, товарищи верные,
Лишь тогда б на воине
Ваше счастье безмерное
Вы постигли вполне.

В нем, том счастье, бесспорная
Наша кровная часть,
Наша, смертью оборванная,
Вера, ненависть, страсть.

Наше все! Не слукавили
Мы в суровой борьбе,
Всё отдав, не оставили
Ничего при себе.

Все на вас перечислено
Навсегда, не на срок.
И живым не в упрек
Этот голос ваш мыслимый.

Братья, в этой войне
Мы различья не знали:
Те, что живы, что пали, –
Были мы наравне.

И никто перед нами
Из живых не в долгу,
Кто из рук наших знамя
Подхватил на бегу,

Чтоб за дело святое,
За Советскую власть
Так же, может быть, точно
Шагом дальше упасть.

Я убит подо Ржевом,
Тот еще под Москвой.
Где-то, воины, где вы,
Кто остался живой?

В городах миллионных,
В селах, дома в семье?
В боевых гарнизонах
На не нашей земле?

Ах, своя ли, чужая,
Вся в цветах иль в снегу…
Я вам жизнь завещаю, –
Что я больше могу?

Завещаю в той жизни
Вам счастливыми быть
И родимой отчизне
С честью дальше служить.

Горевать – горделиво,
Не клонясь головой,
Ликовать – не хвастливо
В час победы самой.

И беречь ее свято,
Братья, счастье свое –
В память воина-брата,
Что погиб за нее.
1945-1946 гг.

В час мира

Все в мире сущие народы,
Благословите светлый час!
Отгрохотали эти годы,
Что на земле застигли нас.

Еще теплы стволы орудий
И кровь не всю впитал песок,
Но мир настал. Вздохните, люди,
Переступив войны порог.

Да, верить можно, верить нужно,
Что правда есть, – на том стоим;
И что добро не безоружно:
Зло на коленях перед ним;

Что будет мир желанный в силе
И нас с детьми переживет.
Недаром Сталин и Россия –
Его надежда и оплот.
1945 г., «Известия»
Стихи напечатаны в газете «Известия» 4 сентября 1945 г.

*******

Иосиф Уткин

(1903-1944 гг.)

Погиб в авиационной катастрофе 13 ноября 1944 г., возвращаясь из партизанского края.
В руках И. Уткина в момент гибели был томик стихов М.Ю. Лермонтова.

Я видел девочку убитую…

Я видел девочку убитую,
Цветы стояли у стола.
С глазами, навсегда закрытыми,
Казалось, девочка спала.

И сон её, казалось, тонок,
И вся она напряжена,
Как будто что-то ждал ребёнок…
Спроси, чего ждала она?

Она ждала, товарищ, вести,
Тобою вырванной в бою, –
О страшной, беспощадной мести
За смерть невинную свою!
1941 г.

Примечание:
Впервые напечатано под заглавием «Красноармейцу». Стихотворение было написано под впечатлением услышанной сводки Информбюро: «Изнасилованную и убитую девочку немцы выбросили на помойку… Заметив детей, собиравших в поле цветы, немецкий лётчик расстрелял их на бреющем полете».

Если я не вернусь, дорогая…

Если я не вернусь, дорогая,
Нежным письмам твоим не внемля,
Не подумай, что это – другая.
Это значит… сырая земля.

Это значит, дубы-нелюдимы
Надо мною грустят в тишине,
А такую разлуку с любимой
Ты простишь вместе с родиной мне.

Только вам я всем сердцем и внемлю.
Только вами и счастлив я был:
Лишь тебя и родимую землю
Я всем сердцем, ты знаешь, любил.

И доколе дубы-нелюдимы
Надо мной не склонятся, дремля,
Только ты мне и будешь любимой,
Только ты да родная земля!
1942 г.

Примечание:
Впервые опубликовано в газете «Правда Востока» (Ташкент), 1942 г., 15 марта, с заключительной пятой строфой, в цикле «Письма».
Последняя строфа:

Но вернусь… И на письма отвечу,
Нет, я верю – не дуб в полумгле,
Не разлука, а нежная встреча
Сильных ждет на родимой земле!

Я видел сам…

Я видел сам… Но нет, не верю,
Не верю собственным глазам,
Чтоб то, что я увидел сам,
Свершили люди, а не звери!

Не верю, нет! Но тише, тише…
Я видел сам… Я видел их -
Невинных, мёртвых и нагих,
Штыками проткнутых детишек!

И, как слепой, руками шаря,
Не веря собственным глазам, -
Их матерей в костре пожара,
Товарищи, я видел сам!

Тяжёлый сон? Ну нет, едва ли
Приснятся нам такие сны!
…Пилотки сняв, потрясены,
Безмолвно мы вокруг стояли.

Стояли мы, застыв на месте…
И как взлетали к небесам
Слова о беспощадной мести,
Товарищи, я слышал сам!
1942 г.

Гвардейский марш

Над родиной грозные тучи,
В огне небосвод голубой.
Приказ командарма получен –
Сегодня, товарищи, в бой!

Оружие ваше проверьте,
Проверьте свинец и сердца:
Готовы ли биться до смерти
И руки и сердце бойца? ..

Молчат патриоты сурово,
И только сердца не молчат:
«Готовы, готовы, готовы! –
Сердца патриотов стучат. –

Мы, честные русские люди,
Мы, храбрая русская рать,
Клянёмся, что немец не будет
Родимую землю топтать!»

Сдвигаются брови с угрозой,
Сжимается в ярости рот,
И в бой за родные берёзы
Бросаются люди вперёд!

Летят краснозвёздные лавы
Рядами железных колонн,
Лишь стелется по ветру слава
Сияньем гвардейских знамён!
1942 г.

Заздравная песня

Что любится, чем дышится,
Душа чем ваша полнится,
То в голосе услышится,
То в песенке припомнится.

А мы споём о родине,
С которой столько связано,
С которой столько пройдено
Хорошего и разного!

Тяжёлое — забудется.
Хорошее — останется.
Что с родиною сбудется,
То и с народом станется.

С её лугами, нивами,
С её лесами-чащами;
Была б она счастливою,
А мы-то будем счастливы.

И сколько с ней ни пройдено, -
Усталыми не скажемся
И песню спеть о родине
С друзьями не откажемся!
1942 г.

Сестра

Когда, упав на поле боя –
И не в стихах, а наяву, –
Я вдруг увидел над собою
Живого взгляда синеву,

Когда склонилась надо мною
Страданья моего сестра, –
Боль сразу стала не такою:
Не так сильна, не так остра.

Меня как будто оросили
Живой и мёртвою водой,
Как будто надо мной Россия
Склонилась русой головой!..
1943 г.

Ты пишешь письмо мне

На улице полночь. Свет догорает.
Высокие звёзды видны.
Ты пишешь письмо мне, моя дорогая,
В пылающий адрес войны.

Как долго ты пишешь его, дорогая,
Окончишь и примешься вновь.
Зато я уверен: к переднему краю
Прорвётся такая любовь!

…Давно мы из дома. Огни наших комнат
За дымом войны не видны.
Но тот, кого любят,
Но тот, кого помнят,
Как дома — и в дыме войны!

Теплее на фронте от ласковых писем.
Читая, за каждой строкой
Любимую видишь
И родину слышишь,
Как голос за тонкой стеной…

Мы скоро вернёмся. Я знаю. Я верю.
И время такое придёт:
Останутся грусть и разлука за дверью
И в дом только радость войдёт.

И как-нибудь вечером вместе с тобою,
К плечу прижимаясь плечом,
Мы сядем и письма, как летопись боя,
Как хронику чувств, перечтём.
1943 г.

*******

Аркадий Хайт

(1938-2000 гг.)

Молитва

Koгда весенним долгожданным маем
Мы сядем все за праздничный обед,
Места пустые за столом оставим
Для тех, кого сегодня с нами нет.

Глядят со стен родные лица:
Тот не пришёл и этот не дожил…
Нас не учила бабушка молиться,
Я сам молитву эту сочинил.

Молюсь за своего отца,
Который не увидел нас,
Молюсь за каждого бойца,
Что умирал по сотне раз.

За тех, что молча шли к печам,
За тех, кто с песней шёл на танк,
И за того, кто по ночам
Писал дневник, как Анна Франк.

Гремит салют, и веселятся дети,
Оркестр играет в городском саду,
И в этот день так ярко звёзды светят,
Что забываешь жёлтую звезду.

Давайте петь и веселиться,
Не каждый раз бывает день такой…
Но, если кто-то хочет помолиться,
Пусть, не стесняясь, молится со мной.

Молюсь за тех, кто спит в земле,
За школьных сверстников моих,
За женщину в глухом селе,
Что прятала детей чужих.

За Бабий Яр, за Сталинград,
За тех, кого не дождались!
За всех, кто не пришёл назад,
Чтоб мы сегодня собрались.

*******

Вадим Шефнер

(1915-2002 гг.)

Воин

Заплакала и встала у порога,
А воин, сев на черного коня,
Промолвил тихо: «Далека дорога,
Но я вернусь. Не забывай меня».

Минуя поражения и беды,
Тропой войны судьба его вела,
И шла война, и в день большой победы
Его пронзила острая стрела.

Средь боевых друзей – их вождь недавний –
Он умирал, не веруя в беду, –
И кто-то выбил на могильном камне
Слова, произнесенные в бреду.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Чертополохом поросла могила,
Забыты прежних воинов дела,
И девушка сперва о нём забыла,
Потом состарилась и умерла.

Но, в сером камне выбитые, строго
На склоне ослепительного дня
Горят слова: «Пусть далека дорога,
Но я вернусь. Не забывай меня».

1939 г.

Верим в Победу

Против нас полки сосредоточив,
Враг напал на мирную страну.
Белой ночью, самой белой ночью
Начал эту чёрную войну!

Только хочет он или не хочет,
А своё получит от войны:
Скоро даже дни, не только ночи,
Станут, станут для него черны!

1941 г., 23 июня, Ленинград

УДАЧА

Под Кирка-Муола ударил снаряд
В штабную землянку полка.
Отрыли нас. Мёртвыми трое лежат,
А я лишь контужен слегка.

Удача. С тех пор я живу и живу,
Здоровый и прочный на вид.
Но что, если всё это — не наяву,
А именно я был убит?

Что, если сейчас уцелевший сосед
Меня в волокуше везёт,
И снится мне сон мой, удачливый бред
Лет эдак на двадцать вперёд?

Запнётся товарищ на резком ветру,
Болотная чвякнет вода,
И я от толчка вдруг очнусь — и умру,
И все оборвётся тогда.

1958

22 июня

Не танцуйте сегодня, не пойте.
В предвечерний задумчивый час
Молчаливо у окон постойте,
Вспомяните погибших за нас.

Там, в толпе, средь любимых, влюблённых,
Средь весёлых и крепких ребят,
Чьи-то тени в пилотках зелёных
На окраины молча спешат.

Им нельзя задержаться, остаться -
Их берёт этот день навсегда,
На путях сортировочных станций
Им разлуку трубят поезда.

Окликать их и звать их — напрасно,
Не промолвят ни слова в ответ,
Но с улыбкою грустной и ясной
Поглядите им пристально вслед.

1961 г.

Весть

Когда мне приходится туго –
Читаю в ночной тишине
Письмо незабытого друга,
Который убит на войне.
Читаю сухие, как порох,
Обыденные слова,
Неровные строки, в которых
Доныне надежда жива.
И всё торопливое, злое
Смолкает, стихает во мне.
К душе подступает былое,
Как в грустном возвышенном сне.
Весь мир этот, вечный и новый,
Я вижу как будто с горы
И вновь треугольник почтовый
В шкатулку кладу до поры.

1969 г.

Отступление от Вуотты…

Отступление от Вуотты,
Полыхающие дома…
На земле сидел без заботы
Человек, сошедший с ума.

Мир не стоил его вниманья
И навеки отхлынул страх,
И улыбка всепониманья
На его блуждала губах.

Он молчал, как безмолвный Будда,
Все сомненья швырнув на дно;
Это нам было очень худо,
А ему уже — всё равно.

Было жаль того человека,
В ночь ушедшего дотемна, —
Не мертвец был и не калека,
Только душу взяла война.
. . . . . . . . . . . . .

Не от горя, не от оружья,
Не от ноши не по плечу,—
От безумного равнодушья
Я себя уберечь хочу.

В мире радостей и страданья,
В мире поисков без конца
Я улыбку всепониманья
Терпеливо гоню с лица.

1969

Учебные тревоги

Сегодня памятна немногим
Та довоенная игра.
Сигнал химической тревоги
Звучал со школьного двора.

Противогазы надевали
И шли, выравнивая шаг,
И стёклышки отпотевали,
И кровь тиктакала в ушах.

И было в жизни всё, что надо,
И молодость была легка,
Лишь голоса идущих рядом –
Как будто бы издалека,

Сквозь маску. И наставник классный,
Едва мы возвращались в класс,
С задумчивостью, нам неясной,
На нас поглядывал подчас.

Склонясь над нашею судьбою,
Он достоверно знал одно:
Там, в будущем, сигнал отбоя
Не всем услышать суждено.

1971 г.

Неизвестные

Там, где стоит вон тот кирпичный старый дом,
Сто лет назад тропинка узкая струилась,
И кто-нибудь кого-то ждал на месте том,
Напрасно ждал — и всё забылось, всё забылось,

Где трансформаторная будка на углу -
Когда-то кто-то у калитки приоткрытой
Расстался с кем-то и шагнул в ночную мглу,
И слёзы лил, — и всё забыто, всё забыто.

Мы их не встретим, не увидим никогда,
Они ушли — и отзвучало всё, что было.
Их без осадка, без следа и без суда
В себе стремительная вечность растворила.

Но в дни, когда душа от радости пьяна
И ей во времени своём от счастья тесно,
Она вторгается в былые времена,
На праздник свой она скликает неизвестных.

И на асфальте вырастает дивный сад,
Где всем ушедшим, всем забытым воздаётся,
И чьи-то лёгкие шаги вдали звучат.
И у калитки смех счастливый раздаётся.

1971 г.

*******

Илья Эренбург

(891-1967 гг.)

1941 (Русская земля)

Мяли танки теплые хлеба,
И горела, как свеча, изба.
Шли деревни. Не забыть вовек
Визга умирающих телег,
Как лежала девочка без ног,
Как не стало на земле дорог.
Но тогда на жадного врага
Ополчились нивы и луга,
Разъярился даже горицвет,
Дерево и то стреляло вслед,
Ночью партизанили кусты
И взлетали, как щепа, мосты,
Шли с погоста деды и отцы,
Пули подавали мертвецы,
И, косматые, как облака,
Врукопашную пошли века.
Шли солдаты бить и перебить,
Как ходили прежде молотить.
Смерть предстала им не в высоте,
А в крестьянской древней простоте,
Та, что пригорюнилась, как мать,
Та, которой нам не миновать.
Затвердело сердце у земли,
А солдаты шли, и шли, и шли,
Шла Урала темная руда,
Шли, гремя, железные стада,
Шел Смоленщины дремучий бор,
Шел глухой, зазубренный топор,
Шли пустые, тусклые поля,
Шла большая русская земля.
1941 г.

Декабрь 1941 года (Большая черная звезда)

Существует две версии этого стихотворения, сначала оно было напечатано 12 декабря 1942 г.
в журнале «Литература и искусство», в послевоенные сборники стихи вошли в другом варианте,
мы приводим обе версии стихотворения

Большая черная звезда (Вариант 1)

Большая черная звезда,
Остановились поезда,
Остановились корабли,
Травой дороги поросли.
Давно погасли фонари.
И немец говорит: умри.
И немец с немцем говорит.
И, как мертвец, Париж молчит,
Молчат бульвары и сады,
Молчат унылые дрозды,
Молчит Марго, бела, как мел,
Молчит Гюго — он онемел.
Не бьют часы. Застыл фонтан.
Стоит — не двинется туман.

Но вот опять вошла зима
В пустые тёмные дома.
Париж, измучен, ночь не спит,
Он долго на восток глядит:
Что значат беглые огни?
Куда опять идут они?

Ты можешь жить? Я не живу.
Молчи: они идут в Москву.
Они идут который год,
Они берут за дотом дот,
Ты не подымешь головы:
Они уж близко от Москвы.
Прощай, Париж, прощай навек!
Далекий дым и белый снег.

Его ты белым не зови:
Он весь в огне, и он в крови.
Гляди — они бегут назад,
Гляди — они в снегу лежат.
Глаза из мутного стекла
Заполнила густая мгла.

Пылает море серых крыш,
И на заре горит Париж,
Как будто холод тех могил
Его согрел и оживил.

Я вижу свет, снега в крови.
Я буду жить. И ты живи.
1942 г.

Напечатано в журнале «Литература и искусство» 12 декабря 1942 г.

Большая черная звезда… Вариант 2

Большая черная звезда.
Остановились поезда.
Остановились корабли.
Травой дороги поросли.
Молчат бульвары и сады.
Молчат унылые дрозды.
Молчит Марго, бела, как мел,
Молчит Гюго, он онемел.’
Не бьют часы. Застыл фонтан.
Стоит, не двинется туман.

Но вот опять вошла зима
В пустые темные дома.
Париж измучен, ночь не спит,
В бреду он на восток глядит:

Что значат беглые огни!
Куда опять идут они!
Ты можешь жить! Я не живу.
Молчи, они идут в Москву,
Они идут за годом год,
Они берут за дотом дот,
Ты не подымешь головы —
Они уж близко от Москвы.
Прощай, Париж, прощай навек!
Далекий дым и белый снег.

Его ты белым не зови:
Он весь в огне, он весь в крови.
Гляди — они бегут назад,
Гляди — они в снегу лежат.

Пылает море серых крыш,
И на заре горит Париж,
Как будто холод тех могил
Его согрел и оживил.
Я вижу свет и снег в крови.
Я буду жить. И ты живи.
1942 г.

Напечатано в сборнике «Стихотворения». — М. : Советская Россия. 1982

Убей

Как кровь в виске твоем стучит,
Как год в крови, как счет обид,
Как горем пьян и без вина,
И как большая тишина,
Что после пуль и после мин,
И в сто пудов, на миг один,
Как эта жизнь — не ешь, не пей
И не дыши — одно: убей!
За сжатый рот твоей жены,
За то, что годы сожжены,
За то, что нет ни сна, ни стен,
За плач детей, за крик сирен,
За то, что даже образа
Свои проплакали глаза,
За горе оскорбленных пчел,
За то, что он к тебе пришел,
За то, что ты — не ешь, не пей,
Как кровь в виске — одно: убей!
1942 г.

Немец

Она погибла, как играла,
С улыбкой детской на лице.
И только ниточка кораллов
Напоминала о конце.
Подходит ночь. Я вижу немца,
Как молча он ее пытал.
Как он хозяйским полотенцем
Большие руки вытирал.
И вижу я в часы ночные,
Когда смолкают голоса,
Его холодные, пустые,
Его стеклянные глаза.
Как он пошел за нею следом,
Как он задвижку повернул,
Как он спокойно пообедал,
И как спокойно он уснул.
И ходит он, дома обходит,
Убьет, покурит и уснет,
Жене напишет о погоде,
Гостинцы дочери пошлет.
И равнодушные, сухие,
Его глаза еще глядят.
И до утра не спит Россия,
И до утра бойцы не спят,
И жадно вглядываясь в темень,
Они ведут свой счет обид,
И не один уж мертвый немец
В земле окаменелой спит.
Но говорят бойцы друг другу,
Что немец тот — еще живой,
С крестом тяжелым за заслугу,
С тяжелой тусклой головой,
В пустой избе, над ржавым тазом
Он руки вытянул свои
И равнодушно рыбьим глазом
Глядит на девушку в крови.
Глаза стеклянные, пустые
Не выражают ничего.
И кажется, что вся Россия
В ночном дозоре ждет его.
1942 г.

Стихи напечатаны в газете «Красная звезда» 28 ноября 1942 г.

Немецкий солдат

Он с детства был уныл и аккуратен,
Любил порядок, опасался пятен,
Копил гроши на скудное жилье.
Ему сказали: «Ныне все — твое».
Он убивал старательно и тупо
И дальше шел — от трупа и до трупа.
Ему была обещана земля:
Колосья, золото и соболя.
Вот он лежит, и кровь на подбородке,
А в скрюченной руке земли щепотка,
Как будто он оставить не хотел
Чужой земли обманчивый надел.
1942 г.

Ненависть

Ненависть — в тусклый январский полдень
Лед и сгусток замерзшего солнца.
Лед. Под ним клокочет река.
Рот забит, говорит рука.
Нет теперь ни крыльца, ни дыма,
Ни тепла от плеча любимой,
Ни калитки, ни лая собак,
Ни тоски. Только лед и враг.
Ненависть — сердца последний холод.
Все отошло, ушло, раскололось.
Пуля от сердца сердце найдет.
Чуть задымится розовый лед.
1942 г.

На небо зенитки смотрят зорко

На небо зенитки смотрят зорко,
Л весна — весной, грачи — грачами.
Девушка в линялой гимнастерке
С яркими зелеными зрачками.–
Покричала, поворчала пушка
И замолкла. Тишина какая!
Только долгий счет ведет кукушка
И, сбиваясь, снова начинает.
Девушка про счастье загадала,
Сколько жить ей — много или мало.
И зенитки на небо смотрели.
Л кукушка просто куковала,
И деревья просто зеленели.
1942 г.

С ручной гранатой иль у пушки…

С ручной гранатой иль у пушки,
Иль в диком конников строю
Он слышит, как услышал Пушкин:
«Есть упоение в бою».
Он знает все. Спокойно целясь,
Он к смерти запросто готов.
Но для него все та же прелесть
В звучании далеких слов,
И, смутным гулом русской речи
Как бы наполнен до краев,
Он смерти кинется навстречу
И не почувствует ее.
1942 г.

Когда враждебным небо стало…

Когда враждебным небо стало,
Нарисовали мы дома.
Прикрыли зеленью каналы
И даже смерть свели с ума.
Кто вырастил густые рощи,
Кто город весь перевернул,
Кто превратил пустую площадь
В какой-то сказочный аул!
Не так ли ночью перед боем
Полуразбуженный солдат
Преображает все былое
В один необозримый сад,
Чтоб не было того, что было,
Чтоб за минуту до конца
Зеленая листва прикрыла
Черты любимого лица.
1942 г.

Зайдешь к танкистам, и в чужой землянке

Зайдешь к танкистам, и в чужой землянке
Сосед про то про се поговорит,
А после вспомнит о подбитом танке
И на тебя украдкой поглядит.
В его глазах тогда не отразятся
Огни повисших вдалеке ракет.
Но ты увидишь боевого братства
Рассеянный и вдохновенный свет.
Ты все поймешь — тот взгляд слова заменит,
И, вглядываясь в голубую тьму,
Ты улыбнешься незнакомой тени,
Как ты не улыбался никому.
1942 г.

Бывала в доме, где лежал усопший…

Бывала в доме, где лежал усопший,
Такая тишина, что выли псы.
Испуганная, в мыле билась лошадь,
И слышно было, как идут часы.
Там на кровати, чересчур громоздкой,
Торжественно покойник почивал,
И горе молча отмечалось воском
Да слепотой завешенных зеркал.

В пригожий день, среди кустов душистых.
Когда бы человеку жить и жить,
Я увидал убитого связиста, —
Он все еще сжимал стальную нить,
В глазах была привычная забота,
Как будто, мертвый, опоздать боясь.
Он торопливо спрашивал кого-то,
Налажена ли прерванная связь.
Не знали мы, откуда друг наш смелый,
Кто ждет его в далеком городке.
Но жизнь его дышала и гудела,
Как провод в холодеющей руке.
Быть может, здесь, в самозабвенье сердца,
В солдатской незагаданной судьбе,
Таится то высокое бессмертье.
Которое мерещилось тебе!
1942 г.

Возмездие

Она лежала у моста. Хотели немцы
Ее унизить. Но была та нагота,
Как древней статуи простое совершенство,
Как целомудренной природы красота.
Ее прикрыли, понесли. И мостик шаткий
Как будто трепетал под ношей дорогой.
Бойцы остановились, молча сняли шапки,
И каждый понимал, что он теперь — другой:
На запад шел судья. Была зима, как милость,
Снега в огне и ненависти немота.
Судьба Германии в тот мутный день решилась
Над мертвой девушкой у шаткого моста.
1942 г.

Напечатано в «Правде» 4 декабря 1942 г.

Был лютый мороз…

Был лютый мороз. Молодые солдаты
Любимого друга по полю несли.
Молчали. И долго стучались лопаты
В угрюмое сердце промерзшей земли.
Скажи мне, товарищ… Словами не скажешь,
А были слова — потерял на войне.
Ружейный салют был печален и важен
В холодной, в суровой, в пустой тишине.
Могилу прикрыли, а ночью — в атаку.
Боялись они оглянуться назад.
Но кто там шагает? Друзьями оплакан,
Своих земляков догоняет солдат.
Он вместе с другими бросает гранаты,
А если залягут — он крикнет «ура».
И место ему оставляют солдаты,
Усевшись вокруг золотого костра.
Его не увидеть. Повестку о смерти
Давно получили в далеком краю.
Но разве уступит солдатское сердце
И дружба, рожденная в трудном бою?
1942 г.

Напечатано в газете «Красная звезда» 29 ноября 1942 г.

Так ждать, чтоб даже память вымерла

Так ждать, чтоб даже память вымерла,
Чтоб стал непроходимым день.
Чтоб умирать при милом имени
И догонять чужую тень.
Чтоб не довериться и зеркалу,
Чтоб от подушки утаить,
Чтоб свет своей любви и верности
Зарыть, запрятать, затемнить.
Чтоб пальцы невзначай не хрустнули
Чтоб вздох и тот зажать в руке.
Так ждать, чтоб, мертвый, он почувствовал
Горячий ветер на щеке.
1942 г.

Когда закончен бой

Когда закончен бой, присев на камень,
В грязи, в поту, измученный солдат
Глядит еще незрячими глазами
И другу отвечает невпопад.
Он, может быть, и закурить попросит,
Но не закурит, а махнет рукой.
Какие жал он трудные колосья,
И где ему почудился покой!
Он с недоверьем оглядит избушки
Давно ему знакомого села,
И, невзначай рукой щеки коснувшись,
Он вздрогнет от внезапного тепла.
1942 г.

Настанет день…

Настанет день, скажи — неумолимо,
Когда, закончив ратные труды,
По улицам сраженного Берлина
Пройдут бойцов суровые ряды.
От злобы побежденных или лести
Своим значением ограждены.
Они ни шуткой, ни любимой песней
Не разрядят нависшей тишины.
Взглянув на эти улицы чужие,
На мишуру фасадов и оград,
Один припомнит омраченный Киев,
Другой — неукротимый Ленинград.
Нет, не забыть того, что было раньше.
И сердце скажет каждому: молчи!
Опустит руки строгий барабанщик,
И меди не коснутся трубачи.
Как тихо будет в их разбойном мире!
И только, прошлой кровью тяжелы,
Не перестанут каменных валькирий
Когтить кривые прусские орлы.
1942 г.

Знакомые дома не те

Знакомые дома не те.
Пустыня затемненных улиц.
Не говори о темноте:
Мы не уснули, мы проснулись.
Избыток света в поздний час
И холод нового познанья,
Как будто третий, вещий, глаз
Глядит на рухнувшие зданья.
Нет, ненависть — не слепота.
Мы видим мир, и сердцу внове
Земли родимой красота
Средь горя, мусора и крови.
1942 г.

Колыбельная

Было много светлых комнат,
А теперь темно,
Потому что может бомба
Залететь в окно.

Но на крыше три зенитки
И большой снаряд,
А шары на тонкой нитке
Выстроились в ряд.

Спи, мой мальчик, спи, любимец.
На дворе война.
У войны один гостинец:
Сон и тишина.

По дороге ходят ирод,
Немец и кощей,
Хочет он могилы вырыть,
Закопать детей.

Немец вытянул ручища,
Смотрит, как змея.
Он твои игрушки ищет,
Ищет он тебя,

Хочет он у нас согреться,
Душу взять твою,
Хочет крикнуть по-немецки:
«Я тебя убью».

Если ночью все уснули,
Твой отец не спит.
У отца для немца пули,
Он не проглядит,

На посту стоит, не дышит —
Ночи напролет.
Он и писем нам не пишет
Вот уж скоро год,

Он стоит, не спит ночами
За дитя свое,
У него на сердце камень,
А в руке ружье.

Спи, мой мальчик, спи, любимец.
На дворе война.
У войны один гостинец:
Сон и тишина.
1942 г.

Стихотворение напечатано в газете «Красная звезда», 10 декабря 1942 г.

Немцы вспоминали дом и детство

Немцы вспоминали дом и детство, —
Летний дождик их до слез растрогал.
И шутил фельдфебель по-немецки,
Что детей и под капустой много.
А потом остановились немцы.
У могилы выстроились дети.
Девочка спросила тихо: «Где мы?»
Немец поглядел, но не ответил.
Девочка к груди прижала куклу —
Все, что в жизни у нее осталось.
А фельдфебель молча поднял руку,
Опустил, и кукла закричала.
Сосчитали — было их семнадцать.
И как взрослые молчали дети.
Немец крикнул: «Время собираться!»
Мальчик поглядел и не ответил.
Ров засыпали. А птичий щебет
За сердце хватал. Дрожали листья.
Пахло лесом. И вздыхал фельдфебель,
Что давно не приходили письма.
А семнадцать под землей бездушной
Задыхались и на помощь звали,
Девочка с поломанной игрушкой,
Сероглазый и упрямый мальчик.
В землю упирались их ладони,
Мать они искали, умирая.
Люди говорили: «Это стонет
Вся земля от края и до края».
Слушай, сердце! Если ты забудешь,
Если ты простишь, не будь, не бейся.
Только бомбой, только из орудий,
Только пулей меткого гвардейца.
1942 г.

Эренбург, И. Стихи о войне / Илья Эренбург. — М.: Сов. писатель, 1943. Стр. 19-20

В Белоруссии

Мы молчали. Путь на запад шел
Мимо мертвых догоравших сел,
И лежала голая земля,
Головнями тихо шевеля.
Я запомню, как последний дар,
Этот сердце леденящий жар,
Эту ночь, похожую на день,
И средь пепла брошенную тень.
Запах гари едок, как беда,
Не отвяжется он никогда,
Он со мной, как пепел деревень,
Как белесая, больная тень.
Как огрызок вымершей луны
Средь чужой и новой тишины.
1943 г.

Были липы, люди, купола…

Были липы, люди, купола.
Мусор. Битое стекло. Зола.
Но смотри — среди разбитых плит
Уж младенец выполз и сидит,
И сжимает слабая рука
Горсть сырого теплого песка.
Что он вылепит! Какие сны!
А года чернеют, сожжены…
Вот и вечер. Нам идти пора.
Грустная и страстная игра.
1943 г.

Гляжу на снег, а в голове одно…

Гляжу на снег, а в голове одно:
Ведь это — день, а до чего темно!
И солнце зимнее, оно на час.
Торопится — глядишь, и день погас.
Под деревом солдат. Он шел с утра.
Зачем он здесь! Ему идти пора.
Он не уйдет. Прошли давно войска,
И день прошел. Но не пройдет тоска.
1943 г.

Есть время камни собирать…

Есть время камни собирать,
И время есть, чтоб их кидать.
Я изучил все времена,
Я говорил: на то война,
Я камни на себе таскал,
Я их от сердца отрывал,
И стали дни еще темней
От всех раскиданных камней.
Зачем же ты киваешь мне
Над той воронкой в стороне,
Не резонер и не пророк,
Простой дурашливый цветок!
1943 г.

Запомни этот ров…

Запомни этот ров. Ты все узнал:
И города сожженного оскал,
И черный рот убитого младенца,
И ржавое от крови полотенце.
Молчи — словами не смягчить беды.
Ты хочешь пить, но не ищи воды.
Тебе даны не воск, не мрамор. Помни —
Ты в этом мире всех бродяг бездомней.
Не обольстись цветком: и он в крови.
Ты видел все. Запомни и живи.
1943 г.

Было в – слове «русский» столько доброты…

Было в – слове «русский» столько доброты,
Столько русой, грустной, чудной простоты.
Снег слезами обливался. Помним мы
Все проталины отходчивой зимы.
А теперь и у доверчивых берез,
Если сердце есть, ты не отыщешь слез.
Славы и беды холодная ладонь
В эту зиму обжигает, как огонь.
1943 г.

Слов мы боимся, и все же прощай…

Слов мы боимся, и все же прощай.
Если судьба нас сведет невзначай,
Может, не сразу узнаю я, кто
Серый прохожий в дорожном пальто,
Сердце подскажет, что ты — это тот,
Сорок второй и единственный год.
Ржев догорал. Мы стояли с тобой,
Смерть примеряли. И начался бой…
Странно устроен любой человек:
Страстно клянется, что любит навек,
И забывает, когда и кому…
Но не изменит и он одному:
Слову скупому, горячей руке,
Ржевскому лесу и ржевской тоске.
1944 г.

Бабий яр

К чему слова и что перо,
Когда на сердце этот камень,
Когда, как каторжник ядро,
Я волочу чужую память!

Я жил когда-то в городах,
И были мне живые милы.
Теперь на тусклых пустырях
Я должен разрывать могилы,
Теперь мне каждый яр знаком,
И каждый яр теперь мне дом.

Я этой женщины любимой
Когда-то руки целовал,
Хотя, когда я был с живыми,
Я этой женщины не знал.
Мое дитя! Мои румяна!
Моя несметная родня!
Я слышу, как из каждой ямы
Вы окликаете меня.

Мы понатужимся и встанем,
Костями застучим — туда,
Где дышат хлебом и духами
Еще живые города.

Задуйте свет.
Спустите флаги.
Мы к вам пришли.
Не мы — овраги.
1944 г.

В это гетто люди не придут…

В это гетто люди не придут.
Люди были где-то. Ямы тут.
Где-то и теперь несутся дни.
Ты не жди ответа — мы одни.
Потому что у тебя беда.
Потому что на тебе звезда,
Потому что твой отец другой.
Потому что у других покой.
1944 г.

За то, что зной полуденный Эсфири…

За то, что зной полуденный Эсфири,
Как горечь померанца, как мечту,
Мы сохранили и в холодном мире,
Где птицы застывают на лету,
За то, что нами говорит тревога,
За то, что с нами водится луна.
За то, что есть петлистая дорога
И что слеза не в меру солона,
Что наших девушек отличен волос,
Не те глаза и выговор не тот, —
Нас больше нет. Остался только холод.
Трава кусается, и камень жжет.
1944 г.

В мае 1945

Когда она пришла в наш город,
Мы растерялись. Столько ждать,
Ловить душою каждый шорох
И этих залпов не узнать.
И было столько муки прежней,
Ночей и дней такой клубок,
Что даже крохотный подснежник
В то утро расцвести не смог.
И только – видел я – ребенок
В ладоши хлопал и кричал,
Как будто он, невинный, понял,
Какую гостью увидал.

О них когда-то горевал поэт:
Они друг друга долго ожидали,
А встретившись, друг друга не узнали
На небесах, где горя больше нет.
Но не в раю, на том земном просторе,
Где шаг ступи – и горе, горе, горе,
Я ждал ее, как можно ждать любя,
Я знал ее, как можно знать себя,
Я звал ее в крови, в грязи, в печали.
И час настал – закончилась война.
Я шел домой. Навстречу шла она.
И мы друг друга не узнали.

Она была в линялой гимнастерке,
И ноги были до крови натерты.
Она пришла и постучалась в дом.
Открыла мать. Был стол накрыт к обеду.
«Твой сын служил со мной в полку одном,
И я пришла. Меня зовут Победа».
Был черный хлеб белее белых дней,
И слезы были соли солоней.
Все сто столиц кричали вдалеке,
В ладоши хлопали и танцевали.
И только в тихом русском городке
Две женщины как мертвые молчали.
1945 г.

Ленинград

Есть в Ленинграде, кроме неба и Невы,
Простора площадей, разросшейся листвы,
И кроме статуй, и мостов, и снов державы,
И кроме незакрывшейся, как рана, славы,
Которая проходит ночью по проспектам,
Почти незримая, из серебра и пепла, —
Есть в Ленинграде жесткие глаза и та,
Для пришлого загадочная, немота.
Тот горько сжатый рот, те обручи на сердце,
Что, может быть, одни спасли его от смерти.
И если ты — гранит, учись у глаз горячих:
Они сухи, сухи, когда и камни плачут.
1945 г.

9 МАЯ 1945

О них когда-то горевал поэт:
Они друг друга долго ожидали,
А встретившись, друг друга не узнали
На небесах, где горя больше нет.
Но не в раю, на том земном просторе,
Где шаг ступи — и горе, горе, горе,
Я ждал ее, как можно ждать любя,
Я знал ее, как можно знать себя,
Я звал ее в крови, в грязи, в печали.
И час настал — закончилась война.
Я шел домой. Навстречу шла она.
И мы друг друга не узнали.

Она была в линялой гимнастерке,
И ноги были до крови натерты.
Она пришла и постучалась в дом.
Открыла мать. Был стол накрыт к обеду.
«Твой сын служил со мной в полку одном
И я пришла. Меня зовут Победа».
Был черный хлеб белее белых дней,
И слезы были соли солоней.
Все сто столиц кричали вдалеке,
В ладоши хлопали и танцевали.
И только в тихом русском городке
Две женщины, как мертвые, молчали.

Прошу не для себя, для тех,
Кто жил в крови, кто дольше всех
Не слышал ни любви, ни скрипок,
Ни роз не видел, ни зеркал,
Под кем и пол в сенях не скрипнул,
Кого и сон не окликал, —
Прошу для тех — и цвет, и щебет,
Чтоб было звонко и пестро,
Чтоб, умирая, день, как лебедь,
Ронял из горла серебро, —
Прошу до слез, до безрассудства,
Дойдя, войдя и перейдя,
Немного смутного искусства
За легким пологом дождя.
1945 г.

*******

Примечание:

Читайте на нашем сайте стихи о блокаде Ленинграда, а также подборки песен, посвящённых Великой Отечественной войне:

Стихи о блокаде Ленинграда

Песни о Великой Отечественной войне, написанные после 1945 г.

Песни довоенного и военного времени

Автор: Администратор | метки: Ахматова, Великая Отечественная война, Воронов, Высоцкий, Друнина, Исаковский, Окуджава, Рождественский, Самойлов, Симонов, Слуцкий, Смеляков, Шамарин, Шефнер

Галутва Игорь Григорьевич
9/05/2020 17:00:11

Уважаемая Администрация!
С большим удовлетворением ознакомился с Вашей подборкой стихов известных поэтов, посвященных военной тематике, Великой Отечественной войне. Сайт МемоКлуб всегда держал и держит, как говорится, руку на пульсе. И это хорошо, и это здорово!И Ваша публикация стихов, со всей очевидностью показывает, что в наше смутное время всё не так плохо, как может показаться на первый взгляд. Оказывается, ещё существует понятие патриотизм и есть патриоты. А писали эти стихи люди, которые хорошо знали, что такое война, тяготы и лишения которой прошли через их жизнь. Публикация этих стихов имеет огромное воспитательное значение — стихи писаны не в кабинетах!. Спасибо Вам!
С уважением И. Галутва