Памяти
Серёжи Прокопова,
Серёжи Прудских,
Олега Москаленко

Посвящается
Коле Филонову,
Серёже Тришину,
Мише Северину

Но все ж ночами вижу лица,
И здесь не властен циферблат;
Боюсь проснуться, если снится
Тот, кто мне раньше был, как брат.
Б. Гребенщиков «Прощание с Аббатской дорогой»

Да при чем тут водка? Я вижу, вы ни о чем не можете говорить кроме водки.
В. Ерофеев «Москва – Петушки»

Обложка рекламного проспекта 1988 года

Возможно, это странно и несколько преждевременно начинать писать мемуары в пятьдесят лет, да ещё и не являясь никем иным, как наблюдателем, и не будучи ни в коей мере инициатором масштабных и резонансных событий общественно-политического или культурного характера. Но если вдуматься, то и не так уж и странно. С какого-то времени я стал остро ощущать одну из сторон своей жизненной миссии – быть наблюдателем. А просто наблюдать, не описывая, не отмечая то, что кажется тебе (а может показаться и другим) значимым – значит, поставить крест на своём возможном предназначении. А этим разбрасываться не стоит. Слово – это тоже дело. Если, конечно, его хоть кто-то услышит или прочтёт.

Относительно моих теперешних пятидесяти лет, то число, во-первых, само по себе красивое и значимое, чтобы послужить каким-то рубежом. Во-вторых, многие автобиографические (или около того) книги начинались и в более раннем возрасте. Моим любимым Монтенем, например. Жизнь у него, конечно, была полюбопытнее моей, но я и не претендую на его «Опыты» и его лавры. Аполлон Григорьев начал писать свои мемуары, когда ему стукнул «сороковник». Но, к сожалению, мало что успел – в сорок два он уже умер. Видимо, нужно было начинать раньше. Да много кто ещё торопился зафиксировать «былое и думы», руководствуясь тщеславием, литературными амбициями или просто лето- и бытописательной добросовестностью и наличием свободного времени.

Что же касается моего неучастия в значимых общественно-политических событиях, по крайней мере, на ведущих ролях, то это ни в коей мере не является препятствием к началу и продолжению моего жизнеописания. У нас были свои события и своя богатая ими жизнь, которая нам казалась уникальной, а, возможно и была такой, поскольку и мы сами были, наверное, довольно своеобразны, и время было очень специфическое.

Наверное, каждому поколению, точнее, его рефлексирующей части, свойственно считать себя уникальным. Так оно, безусловно, и есть. Но мне моё поколение всегда казалось уникальным особенно. Начав формироваться в период так называемого «развитого социализма», который вскоре назовут застоем, ощутив на себе его достоинства (стабильность и патернализм) и недостатки (потребительский аскетизм и жёстко лимитированную социальную и культурную жизнь) и едва успев воспринять его ключевые идеологемы и институции (культ коммунизма и «дедушки» Ленина, пионерию и комсомол), мы вскоре оказались свидетелями спонтанного социального эксперимента по реформированию огромной социальной системы с целью предотвращения её краха, как раз этим крахом и закончившегося. За каких-то семь-восемь лет страна прошла, точнее, проскочила дистанцию от автократии с административно-распределительной экономикой до дичайшего капитализма и олигархической бандитской демократии. И всё это происходило на фоне крушения империи, ткань которой рвалась и по швам, и по живому. Из такого транзита без ощутимых потерь (ментальных, материальных и социальных) могли выйти лишь очень адаптивные индивиды и группы с весьма пластичной системой культурных и моральных ценностей. И после подобных метаморфоз массовое сознание не могло не приобрести все классические характеристики социальной травмы, коллективной фрустрации и подспудного желания реванша.

И сейчас, когда привычный социальный порядок и вся наша повседневность также идут вразнос, хочется чего-то устойчивого, оптимистического, ну, или хотя бы не такого пугающего. А где ещё это можно найти, как не в прошедшей молодости, которая, к слову, тоже пришлась на не очень весёлые времена.

Нам, безусловно, повезло больше, чем нашим родителям, которых груз нараставших на исходе существования СССР и в начале 1990-х социальных проблем придавил гораздо сильнее. Они не были такими адаптивными и мобильными, как мы, и несли гораздо больший груз ответственности за семью. Мы же имели несколько большую свободу – если не в средствах, то в целях, и не только спонтанно или целенаправленно регистрировали социальные перемены, но и менялись сами, стараясь избежать конфликта между базовыми, принципиальными для нас, и инструментальными, значимыми для социального успеха, ценностями. Быть неуспешными не хотелось, но и успех любой ценой претил. Я, разумеется, говорю сейчас не от лица всего поколения, но значительной его части и, прежде всего, своих друзей.

Студенческие годы, как правило, совпадают с наиболее интенсивным периодом так называемой вторичной социализации, когда молодой человек более или менее осознанно становится участником социальных групп и общества в целом, приобретает социальную, культурную и гражданскую идентичность. Довольно короткий, пятилетний (включая поступление) период моего обучения в БГПИ – Белгородском государственном педагогическом институте имени М.С. Ольминского пришёлся на масштабные социальные трансформации, связанные с распадом СССР и нащупыванием социальных, политических, экономических и географических контуров постсоветской России. В нашей же личной истории это было время юности и взросления и, что самое важное, дружбы, аналогов которой по её интенсивности, тотальности и значимости в дальнейшей нашей жизни уже не было. И ещё мне кажется, что даже во времена студенчества счастье такой дружбы, которая скрепляла нашу компанию, было дано совсем немногим. В этом тоже хочется видеть уникальность своей жизненной истории.

Сразу же отмечу, что не ставлю задачей составить летопись нашего курса – я не обладаю должной информированностью обо всём, что происходило тогда во всех многочисленных формальных и неформальных группах и группках нашего коллектива, да многое уже и забылось. Не в состоянии я и строго воссоздать структуру и характер учебного процесса, перечислить абсолютно всех преподавателей и дать их точные и объективные характеристики. Я смотрю со своей колокольни. Это лишь жизнеописание, а ещё точнее, бытописание – жанр, в котором объективность, если и возникает, то обязательно через призму субъективности. Заодно и попрошу прощения у всех фигурантов моего бытописания – за необъективные и, возможно, несправедливые оценки и обнародование событий и ситуаций, участники которых могут показаться нелепыми и смешными. Я не стремлюсь быть ни максимально корректным, ни нарочито развязным, а хочу всего лишь рассказать о том, что было – пусть и так, как это видел я. Как там говорил бухгалтер Берлага в «Золотом телёнке»? «Я это сделал не в интересах истины, а в интересах правды». А кому не нравится, пусть рассказывает сам. К тому же вряд ли у этого текста будет много читателей и, соответственно, тех, кого что-то и как-то может задеть или обидеть. Все люди, события и ситуации, описываемые мною, действительно существовали и имели место. А уж их интерпретация и оценка – это в данном случае – моё личное дело.

И также, наверное, одним из главных мотивов написания этого текста (кроме донесения до интересующихся этого кажущегося мне уникальным опыта) является желание отдать дань памяти тем своим друзьям, с которыми теперь уже невозможно посидеть и поговорить о том, что и как было. Можно лишь надеяться, что когда-то мы снова будем сидеть все вместе за одним столом и вспоминать, вспоминать… Но это, как говорится, уже в другой жизни.

Потому и пишу, что, во-первых, нужно успеть рассказать о том, чего, может быть, уже никто на всём свете не знает, потому что происходило это с двумя-тремя-четырьмя людьми, большей части из которых уже нет на этом свете. А, во-вторых, рассказывать ведь надо кому-то. И ведь тех, кому это было бы интересно и, главное, близко, тоже не так много и остаётся. На момент начала этого жизнеописания из нас шестерых, которые составляли тогда нашу постоянную компанию, своего рода братство, и были (и потом оставались) друзьями без всяких оговорок, осталось трое – всего-то половина. Так что откладывать совершенно незачем. Своим друзьям я обязан очень многим, а получили ли они от меня что-то равнозначное этому, я не знаю. И вот хоть таким образом долг перед ними я оплачу. К тому же, перенося постепенно на бумагу свои воспоминания о них, я надеюсь унять хоть немного те боль и сожаление об их уходе, что живут теперь со мной неотвязно.

К тому же, являясь профессиональным историком, я хорошо понимаю очень простую вещь – того, что не отражено в текстах или устойчивой устной традиции, в общем-то и не существует для истории, для окружающих, а иногда – и для самих участников событий, постепенно впадающих в склероз и маразм. А мне не хотелось бы, чтобы наша личная история совсем уж канула в Лету.

С описываемых здесь событий прошло в среднем тридцать лет – чуть ли не половина срока обычной человеческой жизни. И уж если по истечению этого срока события эти ещё остались в памяти – а некоторые – и в мельчайших деталях – наверняка они того стоили. О людях, вовлечённых в эти события, я уж не говорю. Это само собой.

Компания наша не сложилась так уж сразу и не существовала в виде постоянной и спаянной группы. Складывалась она в течение первого курса и окончательно сложилась во время летней археологической практики. Но и после этого отношения между отдельными участниками нашей команды могли различаться по интенсивности и душевности. Тем более, отношения были динамичными. С кем-то из компании устанавливались более крепкие связи, чем с остальными, потом ситуация могла меняться, хоть и не кардинально; кто-то периодически отвлекался на сторону, больше общаясь вне нашего круга. Но так или иначе все потом возвращались. Это же относится и к более позднему времени, когда кто-то из нас, как, например, Серёжка Прудских, пропал после выпуска на десять лет. Дружба наша оставалась под спудом, но вновь возобновилась, и даже с ещё большей теплотой в наших отношениях, когда он вышел из своего подполья. К сожалению, мы не могли общаться с той интенсивностью, которой мы желали, из-за его жизненных обстоятельств. А когда эти обстоятельства стали постепенно преодолеваться, оборвалась уже его жизнь.

Так вот, о компании. Серёгу Прудских я уже назвал. Он приехал поступать в БГПИ из Старого Оскола, косил под крутого парня и получил прозвище Шварц – в честь Арнольда Шварценеггера, мускулатурой которого бредила половина тогдашних посетителей видеосалонов. Впрочем, внешнего сходства не было ни малейшего. Почти из Старого Оскола был Коля Филонов (или, в минуты особой фамильярности, Филя; Прокоп его также любил называть Колякой, как и меня – Жекой). Коля приехал из деревни с названием Каменьки, сейчас она вошла в черту города. Олег Москаленко или (за глаза) Москаль был из Нового Оскола. Серёжа Тришин приехал из Борисовки. Я и Серёга Прокопов (Прокоп) были белгородцами. Также довольно регулярным участником нашей компании был Миша Северин (из села Козинка Грайворонского района, возможно, тогда ещё Борисовского, поскольку Грайворонский район был воссоздан как раз в 1989 году), но его трудно было вытащить из общаги, где он частенько пьянствовал со своими соседями, которые учились на курс старше. Мы же, как правило, предпочитали это делать в своём тесном кругу. К тому же Миша обладал несколько буйным темпераментом, проявляющимся именно в нетрезвом виде и, с нашей точки зрения, несколько чрезмерно. Пусть он на меня не обижается – мы люди свои.

Естественно, на нашем курсе училось много других достойных ребят, но о них подробно пусть расскажут другие. Что касается преподавательского состава, то он включал довольно много интересных и оригинальных представителей этого сословия, к которому и я впоследствии примкнул – не на самом истфаке, но недалеко от него. Конечно, это всё с поправкой на провинциальность нашего вуза и «на безрыбье и рак – рыба», хотя некоторые, пусть и немногие, были далеко не провинциалами и как преподаватели, и как учёные. В то время механизмы отрицательного отбора в системе высшего образования не работали так сильно, как в «нулевые» и последующие годы, и не было ещё преподавательского исхода 1990-х, когда способные и амбициозные люди, преимущественно молодого и среднего возраста, в ситуации безденежья и невостребованности своего потенциала находили себе иную, более прибыльную и статусную область применения своих сил. Поэтому преподаватели и их руководство могли позволить себе и другим некоторые чудачества и не стремились превратить себя и других в автоматы, штампующие научные статьи и учебные пособия. Заметно меньше по объёму была и учебная нагрузка. Соответственно, больше времени находилось для живого общения со студентами и коллегами.

Что характерно, во время обучения ни в кругу сокурсников, ни в отношениях с преподавателями как-то не приходилось сталкиваться с хамством, грубостью, презрением или просто с откровенным недоброжелательством. То ли мы были такие наивные, что не замечали очевидного, то ли правда был некий уровень, ниже которого не опускались. Что касается преподавателей, то были среди них смешные, в чём-то нелепые, отстранённые, высокомерные, иногда скользкие, но тех, кто откровенно демонстрировал желание унизить студента или высмеять его просто так, незаслуженно, срывая злость, или для самоутверждения, таких, кажется, не было. Вообще, интеллигентности в среде преподавательского состава в провинциальном вузе было, по моим ощущениям, как-то побольше, чем в более позднее «университетское» время, в том числе, и сейчас, когда «понты» ценятся намного больше, чем реальная «стоимость» человека.

Одного-двух человек из преподавательского состава истфака, в том числе, Наталью Владимировну Молеву, я запомнил ещё с областной краеведческой олимпиады 1988 года, на которой я занял первое место. Но её восхищением моей памятью и обещанием принять меня на истфак чуть ли не вне конкурса я не воспользовался из-за своих тогдашних амбиций. После же неудавшейся попытки поступления в МГУ (я срезался на французском) амбиции я поумерил и снизошел до поступления в БГПИ на следующий год. Кстати, на этой же олимпиаде я познакомился с будущим моим другом Олегом Москаленко, хотя и совершенно не запомнил этого факта. Позже он напоминал мне об этом, но я лишь с трудом ассоциировал с ним паренька, который приставал ко мне со всякими вопросами – как касающимися исторического краеведения, так и сугубо личными. Надо сказать, что в школе я с трудом сходился с людьми и даже не испытывал необходимости в этом. Позже, мне кажется, я изменился в этом отношении в сторону большей коммуникабельности, в том числе, благодаря тем людям, о которых я пишу. Но от натуры, как говорится, не уйдёшь, и с годами интравертность вновь стала брать своё. И я всё больше понимаю Михаила Самуэлевича Паниковского, не желавшего быть «членом общества».

Москаленко тоже отметился неудавшейся попыткой поступления на истфак МГУ, но только в 1989 году. Как раз в этом году ввели новые правила поступления в вузы, в соответствии с которыми приёмная компания в вузы Москвы и Ленинграда начиналась на две недели раньше, чем в остальных городах – как раз для того, чтобы абитуриенты, не поступившие в столичные вузы, успели попытать счастья у себя дома, в провинции. Поэтому Олег обернулся с поступлением дважды. Я же в 1988 году не имел такого счастья. Поэтому в последующий год я сначала учился в ДОССАФ на водителя, а потом работал на стройке бетонщиком. В ДОСААФ я оказался по повестке из военкомата, а на стройке – благодаря папе, Виктору Тимофеевичу Реутову, не один десяток лет проработавшему в СУ-6 «Белгородстрой» прорабом. В ДОСААФ нам сказали, что трудоустроенным курсантам в течение учёбы (а срок обучения составлял четыре месяца) должна выплачиваться зарплата в половинном размере, и отцу его руководство пошло навстречу, не задавая лишних вопросов о том, в каком режиме и как долго я буду у них работать. Впрочем, я добросовестно с февраля по июнь проработал на строительстве самых разнообразных объектов, начав с Дома ребёнка на Архиерейской (кажется, тогда еще у этой улицы не было названия) и завершив сахарным заводом в Дмитротарановке (п. Октябрьский). Но сахзавод мы не строили, а реконструировали. Именно с характеристикой отдела кадров стройуправления я и поступал в институт. Помню, кадровичка в СУ-6 была несколько озадачена таким делом – писать характеристику абитуриента истфака.

С папиной стройкой, к слову, я не расставался ещё долго, периодически трудоустраиваясь на каникулах и сразу после окончания института – до начала учебного года в школе, куда я пошёл работать. Был и ещё один строительный период – довольно длительный. Я тогда уже работал в университете заведующим кабинетом социально-гуманитарных дисциплин и числился в заочной аспирантуре, а также сохранял четвертушку нагрузки в 13-й школе. Наверное, это было в 1997 году. Несмотря на две работы, денег не хватало – и мне, и семье (а тогда их мало кому хватало), и я рад был любой подработке. И как-то отец предложил поработать несколько дней во вторую смену на штабелировании тротуарной плитки, которой тогда только начинали укладывать белгородские тротуары. Это был как раз первый опыт в городе – ею закладывали тротуар между Центральным рынком и строящимся Промстройбанком (сейчас – «Металлоинвестбанк»). Так вот, папина контора этот банк и строила, ну и тротуарная плитка, видимо, была в её ведении, как элемент благоустройства прилегающей территории. Уложив всю плитку дня за три-четыре, я уже готовился к «дембелю», но папа неожиданно предложил продолжать работу уже, собственно, на строительстве банка и меня зачислили в бригаду, с некоторыми людьми из которой я уже когда-то пересекался; и меня там встретили, как родного. Так что вместо нескольких дней я пропахал несколько месяцев.

Я срывался из универа часу в третьем, благо работа завкабинетом была – не бей лежачего (правда, и оплачивалась соответственно), шёл через парк к стройке и приступал к своим обязанностям «подай – принеси». Чаще всего это был замес цементного раствора и подноска кирпичей – так же, как и во все другие времена моей строительной эпопеи. Насколько я помню, работал я неполную смену, но папа закрывал мне наряды по полной. Бригадир не возражал – наверное, всей бригаде тоже делались какие-то послабления. Да и к отцу рабочие хорошо относились. Но это я сильно забежал вперёд и несколько отклонился от главной темы моих воспоминаний, связанной с истфаком.

Первым запомнившимся преподавателем, ещё до поступления, был Фёдор Петрович Тройно – наверное, единственный в то время доктор исторических наук в Белгородском педагогическом институте. С нами он работал на двухнедельных подготовительных курсах, которые за небольшую плату могли пройти все желающие. Примерно через год он уволился, возможно из-за трений с деканом Ниной Ивановной Рудневой, и в основной нашей образовательной программе уже не участвовал, так как его предмет – история России XIX – начала XX вв. – изучался на третьем курсе.

На подготовительных курсах мы сидели за одним столом с Серёгой Прокоповым, хотя близко тогда не сошлись, и делились своими мнениями о Фёдоре Петровиче. Несмотря на солидный возраст, а он был фронтовиком, то есть ему было тогда сильно за шестьдесят или даже более, Фёдор Петрович держался очень прямо, был всегда идеально выбрит и выглядел очень стильно и органично в смысле одежды – безукоризненный костюм и всегда белая рубашка. Также было видно, что ему нравятся молодые девушки, и он очень охотно откликается на их вопросы, но опять же безупречно в этическом плане. Что касается содержания его занятий с нами, то, наверное, оно было на достаточном уровне, поскольку не вызывало желания подтрунивать или подвергать сомнению факты или их интерпретацию. Во всяком случае, я такого не помню. А то, что и я, и Серёга могли быть язвительными и обладали высокой самооценкой, будучи довольно подкованными в плане истории, в этом нет никакого сомнения.

Кроме Тройно, из преподававших на подготовительных курсах я никого не запомнил, если они были, а из будущих сокурсников, кроме Серёги Прокопова, близко сошелся с Володей Кощиным, с которым я познакомился чуть раньше – при сдаче документов в приёмной комиссии. Мы стояли, притиснутые друг к другу в жуткой толчее втроём вместе с одной девушкой, и это обстоятельство естественным образом заставило нас познакомиться. Они ещё тогда удивлялись, как сильно я потею. А духота, действительно стояла одуряющая. Помню, как Кощин представился нам: «Вовик», и меня несколько удивило такое уменьшительное самоназвание.

С Кощиным мы сильно дружили почти весь первый курс, до тех пор, пока я не стал мигрировать в сторону Москаленко и всей моей будущей компании, а Вовик, в свою очередь, не стал больше времени уделять Анжеле Верченко, нашей сокурснице, с которой они впоследствии и поженились.

После подготовительных курсов наступила пора вступительных экзаменов, на которых я познакомился ещё с одним преподавателем истории – Владимиром Владимировичем Бычковским. Но ему я, кажется, сдавал не историю, а обществоведение, и он, колеблясь между четвёркой и пятёркой, задал мне тогда дополнительный вопрос. Будучи удовлетворён ответом, Бычковский поставил мне «пять», и на этом на время мы расстались. А вот как сдавал историю, я не помню. Вероятно, потому что там всё прошло гладко. Философию я тоже сдал на пять. Но помню, кстати, что экзамен принимал Виктор Павлович Римский, о котором речь ещё будет идти далее.

Кстати, большая часть нашей будущей компании сдавала только историю, поскольку почти все были медалистами. После этого их мобилизовали на уборку территории, а остальные пыхтели над ещё двумя устными экзаменами и сочинением. Сочинение было, вероятно, удобным механизмом отсева и, наоборот, поддержки «нужных» абитуриентов. Так, например, на всем потоке пятерки получили только два человека, и, насколько я понимаю, совсем не за филологические знания. Среди оставшихся одни удовольствовались тройками и почти все отсеялись, другие – четвёрками (в том числе, и я) и были приняты.

До принятия окончательного решения о зачислении существовала очень сильная интрига, поскольку мест было всего семьдесят пять, а желающих, естественно, намного больше – то ли пять человек на место, то ли десять. При этом и семьдесят пять мест было существенным увеличением по сравнению с предыдущими годами, когда набор на истфак составлял пятьдесят человек. Однако небывалый наплыв абитуриентов в 1989 году был также принят во внимание, и за этим последовало ещё беспрецедентное решение об увеличении набора на истфак до ста человек, и все колеблющиеся на грани были приняты. Помню, я был настолько самоуверен, что не беспокоился за себя вообще. Хотя мне в случае неудачи «светил» призыв в армию.

Но вот ведь что интересно. Пытаясь уже сейчас доискаться документированной точности в количестве поступивших на истфак, я со скрипом добился в управлении делами БелГУ копии приказа о зачислении, датированном 4 августа 1989 года. И там оказались лишь шестьдесят две фамилии, как отмечено, «успешно сдавших экзамены». Так что, видимо, был ещё один приказ, которым зачислялись те, кто недобрал баллов, но уложился в какой-то норматив. Например, моего друга Миши Северина в этом основном приказе не было, так же, как и некоторых иных несколько менее значимых для меня людей, которых я хорошо помню (Марину Веригину, Игоря Лихошерстова, Юлю Алейникову, Андрея Гончарова, Женю Суслову, Макса Бондаренко, Федю Бирюкова и многих других). Не исключено, что был ещё и третий приказ – о зачислении ребят, учившихся на подготовительном отделении. Кстати, в официальной истории истфака применительно к 1989 году говорится лишь об увеличении набора до семидесяти пяти человек, что, как мы уже выяснили, скорее всего, не соответствует действительности.

Это всё к вопросу о мнимой надёжности документов как источника знания о прошлом и не такой уж мнимой ненадёжности стандартной обывательской памяти, особенно, если носителями сведений являются несколько человек (как, например, я и мой друг Коля Филонов). Я, между прочим, в приказе о зачислении значусь, как Сергей. Но запрашивать у университетских архивистов приказ (приказы) я уже не стал – уж с очень большой неохотой наши учреждения делятся информацией – даже со своими сотрудниками. Но есть в этом приказе и несколько фамилий, которые мне ни о чём не говорят. Видимо, их носители как-то незаметно сошли с орбиты истфака в течение первого курса. Кто такие Николай Деркачев, Валентина Бондарь, Валентина Калугина, Ирина Мишнева, Нина Сухачева, Марина Тараненко? Нет абсолютно никаких ассоциаций и зацепиться не за что. А вот мой друг Коля кого-то из них припоминает – то ли память у него лучше, то ли эти люди просто в его группе учились. А некоторых из тех, что не пошли дальше первого курса, я всё же помню – и достаточно хорошо. Андрюху Белова, например, или Колесникова по кличке Пожарник – вероятно, благодаря каким-то их персональным «изюминкам». Не говоря уже о Славике Лимаре. Но об этой легендарной личности рассказ будет особый.

Кстати, уже после первого курса численность студентов заметно сократилась. Человек двадцать в течение года или даже более того были отчислены или ушли сами, и из первоначальных четырёх групп на курсе во втором семестре сформировали три. Приходили, правда, и новые люди, но их было меньше ушедших. В итоге, в соответствии с приказом о выдаче дипломов (и на этот документ уже вполне можно положиться, как на источник), истфак в 1994 году окончили семьдесят два человека. Так что с учётом действительно запомнившихся мне людей, не доучившихся до пятого курса, изначальное количество студентов на самом не могло быть меньше ста человек – по крайней мере ненамного меньше.

Большой спрос на истфак в 1989 году объяснялся тем, что он считался, во-первых, «идеологическим», во-вторых, «номенклатурным» факультетом и в данном качестве открывал его выпускникам путь в органы власти, правоохранительные органы, средства массовой информации, кадровые структуры ВЛКСМ и КПСС и пр. Именно на истфак поступали наиболее амбициозные ребята (кроме, конечно, тех, кто уезжал учиться в Москву или Харьков), стремящиеся к карьере в вышеозначенных сферах. Я, например, тоже не имел намерения работать школьным учителем, а, так или иначе, рассчитывал на дальнейшую работу в научной или околонаучной сфере.

После зачисления на первый курс к общественным работам привлекли и всех остальных новоиспечённых студентов. Мы несколько дней убирали строительный мусор в недавно построенном девятиэтажном корпусе, в который истфак и переехал через полгода.

Кстати, если говорить о зарождении дружеских связей в нашей будущей компании, то Москаленко успел подружиться с Прокопом во время их трудовой повинности. Олег вообще очень легко сходился с людьми. Так что к концу первого дня общественных работ они с Серёгой стояли уже на вполне дружеской ноге. И когда выяснилось, что Олегу негде ночевать, Прокоп пригласил его к себе домой. Потом, рассказывая мне об этом, он удивлялся беззаботности родителей Олега, не предусмотревших должным образом возможность ночёвки сына в другом городе, а только снабдивших его в дорогу куском топлёного масла, с которым он и заявился домой к Прокопу. Впрочем, возможно, Олег получил инструкции ехать немедленно домой после окончания работ, но проигнорировал их, увлёкшись новыми знакомствами.

Расписка приёмной комиссии в приёме документов на истфак .

Справка из деканата. (Улица Жданова была переименована в Студенческую в 1989 году, но, видимо, ещё какое-то время пользовались старыми бланками)

Ну а 1 сентября мы встретились уже в аудитории. Начинали мы учиться еще в первой пристройке к самому старому корпусу, располагавшейся по Богданке. Истфак там занимал, насколько я помню, 2-й и 3-й этажи, и было довольно тесно, особенно учитывая беспрецедентное количество студентов нашего курса. Но в маленькой рекреации на истфаке был даже музей древностей – за стеклом там располагались различные черепки и монеты, в основном античные, добытые Евгением Александровичем Молевым и его последователями в археологических экспедициях в Причерноморье.

Молев – это была величина! О его супруге я уже упоминал. И хотя она сама была достаточно колоритна, профессиональна и, безусловно, красива, но находилась всегда немного в тени Евгения Александровича, как и многие из его коллег. Вероятно, это сыграло основную роль в его уходе с истфака БГПИ и переезде в Нижний Новгород, где он стал деканом истфака тамошнего университета. Но нас он отучить успел, а вот младшекурсники, которым рассказывали про Молева легенды, жалели об его отсутствии.

Мужчина в самом расцвете лет, тогда, наверное, под сорок, невысокий, элегантный, остроумный и зачастую язвительный (но всегда в тему), с ухоженной бородкой, наверное, именно такой, как у древних греков, которых он обожал, Молев преподавал нам историю Древнего мира (сначала – Восток, потом – античность) весь первый курс, а на втором ещё вел спецкурс по истории античной культуры. Его лекции были интересны нам, в первую очередь, потому что были интересны ему самому. Он был превосходный преподаватель – с некоторым налётом нарциссизма, которым и должен обладать преподаватель такого типа – работающий на публику в самом хорошем смысле этого слова. Так и представляю разыгрываемый им в лицах диалог императора Веспасиана и его сына, возмущавшегося тем, что отец обложил специальным налогом общественные туалеты: «Как ты можешь, папа?!» – вопрошал за сына Молев. «А ну-ка, понюхай, сынок!» – это уже за отца, и подносил воображаемый денарий к носу собеседника: «Пахнет?» – «Нет, папа», – «Вот то-то, деньги не пахнут!»

Молва также приписывала ему любвеобильность и особое внимание к студенткам старших курсов, участвующим в раскопках, но тут могло быть гораздо больше мифов, чем реалий. В стенах же института дистанция соблюдалась безукоризненно. На раскопки я с ним не ездил, а каких-то «жареных» рассказов однокурсников, участвовавших в археологической экспедиции в Китее, память также не сохранила. Вероятно, большая часть слухов и сплетен подпитывались тягой студенческих масс к мифологии, а такой неординарный человек, как Молев, просто обязан был иметь и эту ипостась – секс-символа истфака.

На раскопках в Китее. Молев возглавляет шествие «эллинов» (фото – кого-то из «китейцев»)

Авторитет Молева в студенческих кругах простирался и на околоучебную сферу. Когда мы изучали Древнюю Грецию периода «золотого века» Перикла и греко-персидские войны, в кинотеатре «Радуга» (так удачно совпало) демонстрировали классический американский фильм «300 спартанцев» с Кирком Дугласом. И Евгений Александрович порекомендовал нам всем его посмотреть. Не откладывая в долгий ящик, в тот же день мы с Прокопом и Колей Филоновым купили одну или две трёхлитровых банки пива на разлив и отправились в кинотеатр. Фильм нам чрезвычайно понравился. Правда, есть и пить тогда ещё в кино было не принято, и билетёрша нас прищучила, пригрозив вызвать милицию. Досматривать и допивать пришлось уже с оглядкой.

Позже я слышал и весьма сдержанные оценки его преподавательского таланта – скажем, от преподавателя политологии Михаила Владимировича Прокопова, с которым я впоследствии работал. Он высказывал их, кажется, нам с Серёгой Прокоповым, когда мы писали у него дипломные работы на пятом курсе. Не называя имён, он высказался тогда в таком духе, что, мол, главное в преподавании древней истории – это уметь красиво врать. Сам Михаил Владимирович преподавательским артистизмом не обладал, к тому же он состоял в «партии» Нины Ивановны Рудневой, с которой Молев, по-видимому, конфликтовал. Также Прокопов был консерватором в самом широком плане, в отличие от Молева, который, как большинство тогдашней городской интеллигенции и многих из нас, студентов, был безусловным сторонником политической демократии и свободы информации. Правда, каких-то явных дискуссий с участием Молева на общественно-политические темы я не помню, но его пиетет к демократии был заметен в изложении им курса истории Древней Греции. К тому же он читал ту же условно «демократическую» прессу, что, и я, например, журнал «Огонёк». И, рассказав утром Серёге Прокопову о той или иной вчерашней публикации, мы иногда днем на парах слышали о том же от Евгения Александровича.

Супруга Евгения Александровича – Наталья Владимировна тоже преподавала у нас на первом курсе – вспомогательные исторические дисциплины – и была весьма строга. Я сдал ей зачёт с первого раза, а были такие, что приходили на зачёт и в третий, и в четвёртый раз.

Еще одно яркое пятно в учебном процессе было связано с философией. Ее преподавал Виктор Павлович Римский. Сама фамилия уже поднимала его над обыденностью. А был он ещё к тому же довольно молод, начитан, эмоционален – в-общем, такой, каким мы и хотели видеть преподавателя в принципе. Был он, короче, пассионарным, используя термин Л. Гумилева, которым мы с Москаленко увлеклись чуть позже и, возможно, с подачи того же Римского. Виктор Павлович сразу же заявил, что он сейчас – в возрасте Христа, затем постулировал ключевую дихотомию философии «материализм – идеализм», отметив при этом, что не всё так просто в этом разделении. Он был «живой» и говорил то, что нам хотелось слышать – о сложности действительности – как материальной, так и нематериальной, оперировал не только ссылками на марксистских философов, но и на литературную классику и этим, безусловно, способствовал формированию нашей общей и философской культуры. Так, например, я у него писал курсовую по философии Андрея Платонова (тему я выбрал и сформулировал сам), которым я тогда увлекался, и, в отличие от нынешних времён и большинства нынешних студентов, эта курсовая стоила мне много времени и умственных усилий.

Привлекательность Римского состояла еще и в его неформальном преподавательском образе. Он, как говорится, не был застёгнут на все пуговицы. Придя в аудиторию, он начинал с борьбы с кафедрой, устанавливая ее в удобном для него ракурсе, дальше шла какая-то бытовая вербальная интродукция. Так, один раз он заявил, что не может как следует разговориться, так как у него «сушит» из-за выпитого недавно кофе. Это естественно, вызвало одобрительные и несколько язвительные смешки аудитории, у значительной части которой тоже периодически «сушило» – естественно, не от кофе.

.

Римский в то время также, кроме преподавания философии, занимался ещё и беллетристикой (как было сказано в предисловии к незадолго до этого опубликованному сборнику его прозы «Нонконформисты» – «молодой прозаик Римский»), а его литературные вкусы в озвученной им части совпадали с моими. По крайней мере, он высоко ценил Хемингуэя и Фицджеральда. Последнего я, кстати, к тому времени прочесть не успел, но почти сразу же после этого купил его сборник в открывшемся совсем недавно книжном магазине возле моего дома – на Королёва, 4. И «Великий Гэтсби» сразу же стала одной из моих любимых книг – как и «Фиеста» Хемингуэя. «Так мы и пытаемся плыть вперед, борясь с течением, а оно все сносит и сносит наши судёнышки обратно в прошлое». Это уж точно!

Помню, он ещё признавался к любви к Достоевскому – во всяком случае – в студенческие годы. Так, Римский рассказывал, что в бытность учёбы в Ростовском университете купил собрание сочинений Достоевского и бросил ходить на занятия – лежал в общаге и читал, пока не прочёл его до последнего тома. Но Достоевский на меня особого впечатления не производил ни до этого, ни после, хотя читал я его немало. Он, по моим позднейшим впечатлениям, был, скорее, рассказчиком, нежели романистом, и ещё больше – эссеистом и очеркистом – блогером, говоря нынешним языком. А все его романы были не вполне удачной попыткой раздуть до неприличия – ради большей оплаты – весьма скромные сюжетные линии.

После курса философии Римский читал нам ещё историю философии – также не лишённый интереса предмет – для любителей острых интеллектуальных ощущений.

Из «приходящих», то есть не с нашего факультета, преподавателей был ещё Илья Иосифович Августевич. Он вёл историю педагогики. Может быть, я путаю, и этот предмет был у нас на втором курсе, но это совсем неважно. Августевич был немолод, довольно строг и предсказуемо не в ладах с буквой «Р», а заодно и с «Л». Кличку он носил профессиональную – Песталоцци – с имитирующим его личное произношение звуком «Л» – Песталлё(о)цци. Когда-то он был деканом филфака БГПИ, но, по слухам, слетел с должности после того, как намекнул на желание репатриироваться на историческую родину. Так это было или нет, я точно не знаю, а выяснять неохота, но на правду похоже, поскольку этим можно было объяснить полное отсутствие юмора и неформальности в преподавании им своего предмета. Впрочем, человек он был, по-видимому, хороший. Так, например, меня он за разговоры на лекции выгнал без права возвращения, но недели через две простил, и на экзамене этот инцидент не вспоминал, поставив пятёрку. Но, поскольку он был человек своеобразный, мы вокруг Ильи Иосифовича построили очередной миф, в котором он представал основоположником «педагогики насилия», а заодно и командиром дивизии «Адольф Дистервег» (по имени одного из героев его курса).

Новую для того времени социологию читал Владимир Севастьянович Чеботарёв – по основной своей должности проректор по административно-хозяйственной работе, а также отец Ольги Чеботарёвой – нашей сокурсницы. От его размеренного чтения мы с Прокопом чуть не засыпали, но всё же конспектировали, и конспекты его лекций мне, кстати, пригодились, когда я сдавал вступительный экзамен в аспирантуру, а учебников по социологии в городе было тогда – пересчитать по пальцам. Позже я несколько лет работал с ним на одной кафедре – политологии и социологии.

Физруков было два — в разных группах. Василий Васильевич Кудряшов – постарше – вёл занятия в первой группе. В нашей был молодой физрук – лет тридцати, наверное. К сожалению, я забыл его фамилию и отчество (имя было, кажется, Николай), потому что мы все звали его Борода. Кроме наличия бороды, он, как мы выяснили несколько позже, отличался от большинства людей тем, что ходил зимой в сандалиях на босу ногу и в одном свитере. Не от бедности, конечно, но следуя какой-то системе закалки. Он был хороший преподаватель, если это вообще можно сказать о физруке, и хороший мужик. Надеюсь, остаётся им и сейчас.

Несколько «пришлых» преподавателей читали нам историю литературы. Помню, в частности, Дину Фёдоровну Уварову – жену тогдашнего декана подготовительного факультета для иностранных граждан Анатолия Платоновича Уварова (он впоследствии читал нам историю политических партий, переквалифицировавшись с преподавания истории КПСС) и Александра (отчество забыл) Фиронова. Фиронов был ярым поклонником советских «почвенников» – Распутина, Белова и др. Мы же с Москаленко, частенько с ним дискутировавшие, больше склонялись к «новой» литературе – условно новой, конечно – той, которая начала активно издаваться в эпоху «гласности»: Платонова, Булгакова, Воробьёва и др. или же вообще к чему-то европейскому или американскому – тем же Ремарку или Фицджеральду. Впрочем, несмотря на накал дискуссий, этическую грань никто никогда не переходил. Фиронов уважал начитанность и способность к аргументации, и хотя оставался при своём мнении, оргвыводов в отношении нас никогда не делал. Через год он, по слухам, утонул у себя на родине во время отпуска – то ли в Сибири, то ли в Нечерноземье.

Всех «иностранцев» я, разумеется, не помню, да и не знал и тогда. Я был «французом». Французский на первом и втором курсах нам преподавал Анатолий Яковлевич Лазуренко – немолодой, наверное, лет шестидесяти человек. Лицо его выдавало если не любовь, то симпатию к употреблению горячительных напитков, впрочем, достаточно умеренную. Преподаватель он был хороший, но любил ставить в тупик тех студентов, которые привыкли к конкретным и буквальным требованиям и заданиям. Любимым его выражением, относящимся к переводу, было: «Переводить нужно не слова, а мысли!» Поскольку я полгода до поступления прозанимался с репетитором (решил перестраховаться, памятуя о том, как срезался в МГУ), никаких проблем с французским не испытывал, и Лазуренко меня считал лучшим в группе. Тришин же, который не получил такого преимущества, как я, и одержимый, к тому же, синдромом отличника, находился в постоянном беспокойстве и подвергался от Лазуренко разным подковыркам. Значительно позже, во время поступления в аспирантуру, я снова встретился с Лазуренко и договорился с ним о репетиторских занятиях. Он меня, кстати, прекрасно помнил. На втором курсе семинарские занятия у нас ещё вела молодая преподаватель Виктория (забыл отчество) – симпатичная и обаятельная женщина, насколько я помню.

«Англичан» я не знал, а о «немцах» был наслышан от Прокопа, Коли, Москаленко и Прудских. Преподавателей немецкого на курсе было два – довольно молодая Татьяна Николаевна Скокова и немолодой Иван Порфирьевич Солодовник, бывший к тому же заведующим кафедрой немецкого языка. Имея достаточно экзотическое отчество, он, естественно, носил кличку Порфирий. Если Скокова была весьма милой женщиной, то Порфирий – строгим педантом, попортившим немало крови студентам истфака и других факультетов, в том числе, своим арийским раскатистым «Р», служившим предметом насмешек и анекдотов. «Абсолютррррихтихх!» – передразнивали его в кулуарах.

Неожиданно месяце на втором или даже третьем обучения нам объявили, что вводятся дополнительные предметы – основы медицины и гражданская оборона. Сначала на курсе начала даже сколачиваться фронда, грозившая бойкотировать незапланированные дисциплины, по которым к тому же нужно было сдавать экзамен и зачёт. Но из-за штрейкбрехерства наших сокурсников, отслуживших в армии, которых от этих предметов освободили, оппозиция была обескровлена, и изучать нам всё это пришлось. Сейчас, по прошествии времени, многие девчонки с нашего курса пребывают в полном восторге от всесторонности нашего обучения и клянутся, что им, как ничто более, пригодилась эта медицина. Возможно, и так. Но мы (я говорю о своей компании) эти занятия, как правило, просто отбывали, хотя нам там говорили и о полезных вещах. Я помню преподавателя Картамышева – немолодого мужчину, говорившего немного в нос. Он, в частности, рассказывал о трёх К – кофеине, кордиамине, камфаре, которые необходимо было вводить не помню уж в каком случае. Ещё он давал народные рекомендации на случай обострения почечно-каменной болезни. Так, нужно было сесть в тёплую ванну, выпить бутылку пива и ждать облегчения. Прокоп, кстати, через несколько лет воспользовался этим рецептом, когда приспичило. Была ещё женщина-преподаватель, говорившая «фост» вместо «хвост». У девочек, конечно, было поувлекательнее. Их ещё водили в первую городскую больницу на практику, где они ставили настоящим пациентам уколы – кто-то удачно, кто-то – не очень.

Был ещё у нас так называемый факультет дополнительных педагогических профессий (ФДПП), на котором мы должны были приобрести дополнительную квалификацию, пригодную для работы в сфере образования в качестве руководителя какого-нибудь кружка. Помню, мы с Прокопом записались на курс фотографии, а Москаленко – на курс руководителя музыкального ансамбля. Вёл последний преподаватель с говорящей за себя (по словам Москаленко) фамилией Красноносов. Но эти занятия как-то не «зашли». Мы с Прокопом посетили два-три занятия; Москаленко – несколько больше. То ли они плохо стыковались с основными занятиями, то ли ещё по какой-то причине, но это дело как-то заглохло, а нас всех гамузом зачислили на историческое краеведение – формально, впрочем. Так что в итоге по окончании института мы ещё получили квалификацию руководителя школьного краеведческого кружка.

Но естественно, самые яркие впечатления от первого курса были связаны не с занятиями, а с общением с новыми друзьями – как в учебном процессе, так и вне его. Как я уже говорил, наша компания сложилась не сразу, но с Олегом Москаленко я стал дружить (или он стал со мной, но это не важно) практически с начала обучения. Нас связывали общие интеллектуальные интересы в сфере литературы и музыки, и, следовательно, тем для разговоров было предостаточно. К тому же оба мы имели склонность к задушевному застолью, хотя его стаж в этом деле был чуть больше моего. Но именно с ним моя склонность к дружескому застолью превратилась в практику.

Мы с ним нашли друг друга как в общем для нас обоих, так и в различном. Первое – это начитанность, любовь к книгам и музыкальные пристрастия. Мы оба любили русский рок, но он был несколько более продвинут в этом отношении. Тем не менее, мы с ним постоянно открывали для себя что-то новое и постоянно паслись в магазине «Мелодия» на остановке «Родина» (точнее, тогда это был «Проспект Ленина») – на северо-восточном углу Ленина (сейчас – Гражданского проспекта) – Богданки, скупая все новинки, выпускаемые одноимённой фирмой. Был ещё хороший отдел пластинок в универмаге «Белгород».

Что стало очень важным для меня, Олег познакомил меня с англоязычным роком, и мы заслушивались с ним пластинками «Дорз» и «Джетро Талл», купленными в «Мелодии» или в «Белгороде», а также – несколько менее любимым нами хард-роком – «Лед Зеппелин», «Блэк сабат» и «Дип пёпл». Из русского рока он открыл для меня «Пикник», а также «Телевизор», которым я очень проникся. «Встаньте за меня на колени, Бросьте на меня сильный взгляд. Я один, а вас – поколенье. В чём же я тогда виноват?»

Вторым фактором, сближавшим меня с Олегом, были его развязность в общении и, наоборот, моя сдержанность. дополнявшие и компенсировавшие друг друга как в нашем личном общении, так и в более широком кругу коммуникации. Если я туго сходился с людьми, то он – очень легко. Мне всегда был нужен толчок или даже пинок для дружбы, и его я сразу же получил от Олега.

Что касается объединяющей нас склонности к задушевным посиделкам со спиртным, то здесь он также был инициатором. Выпивать в то время, а это был 1989 год, было довольно сложно, поскольку и цены кусались, особенно на водку, и ещё к тому же продолжали действовать горбачёвские антиалкогольные указы с кучей ограничений. То есть покупка той же самой водки была сопряжена не только с финансовыми, но и с временными затратами, поскольку «давали» не всегда и не везде, а когда «давали», сразу же образовывались очереди.

Помню, на первом курсе у меня «случились» несколько бутылок сухого алжирского вина. Его некоторое время продавали в Белгороде, а мне это вино подруга матери вручила в качестве вознаграждения за выполненную для нее контрольную по обществоведению – где-то она училась заочно. Узнав о наличии горячительного, Олег сразу же раскрутил меня, и две бутылки мы выпили в один присест, что мне чрезвычайно понравилось – и сам процесс, и по результату. В дальнейшем эта практика продолжалась – когда-то чаще, когда-то реже. Но употребляли мы в основном всё же более крепкие напитки. Хорошее или просто нормальное вино как-то постепенно исчезло из продажи или стало недоступным по цене, и мы вынужденно перешли на водку. Олег был уже достаточно искушён в употреблении алкоголя, получив соответствующий опыт со своими школьными друзьями в Новом Осколе. В маленьких городах сложно не быть, как все, и пить и курить там все начинают одновременно. Я же разгульных компаний обычно сторонился и первый раз выпил водки недели за две до восемнадцатилетия – уже на первом курсе. Но не с Олегом – тогда мы ещё не успели близко сойтись или просто не дошли до «водочного» этапа наших отношений – а на проводах в армию моего школьного друга. Тогда я впервые ощутил лёгкую эйфорию от выпивки, точнее, от опьянения, поскольку сам процесс был не очень интересен – компания была в основном чуждая мне, поскольку мой друг на тот момент закончил ПТУ, и почти вся компания была оттуда. И тогда же я обнаружил, что могу оставаться относительно трезвым, когда многие уже доходили до кондиции.

Так вот, возвращаясь к нашим посиделкам с Олегом – нельзя сказать, что мы «бухали». Инициативная, то есть без повода, выпивка на первом курсе была нечастой в силу указанных выше причин, а также некоторых моральных ограничителей. Отдавать за бутылку водки почти десятку – «Пшеничная» стоила девять рублей восемьдесят копеек, «Русская» – девять рублей десять копеек – в то время, когда стипендия, даже повышенная, составляла семьдесят пять рублей (а в первом семестре – вообще пятьдесят), было нестерпимо трудно. И лично у меня рука на это поднималась редко. Но периодически, как правило, после стипендии, Олег звонил мне домой, ставя перед фактом, и тут уже я не мог отказаться внести свою долю и поучаствовать в распитии его трофея. А может быть, когда-то он и угощал меня, не требуя моего взноса. В то время Олег был несколько лучше материально обеспечен, чем я. Его родители были не последние люди в Новом Осколе, и деньги у них водились. Папа – Николай Иванович – в 1980-е годы возглавлял районный комитет народного контроля, мама – Тамара Семёновна – была директором школы. То есть зарабатывали они неплохо. Плюс было ещё своё хозяйство. У моих родителей зарплаты были поменьше, хотя часть расходов на еду мы тоже компенсировали за счёт продукции с дачных участков.

«Стипуха». С купюрами – староста нашей (второй) группы на 1-2 курсах Саша Дьяков. Кроме него, слева направо: Володя Романов, Оксана Кривенко, Саша Эйвазов, Ира Охрименко

Ведомость нашей группы об уплате членских взносов первичной организации ВЛКСМ, которые заполняла до 1991 года наш комсорг Люся Иванченко. Как видно из ведомости, размер стипендии в конце первого семестра составлял 50 рублей. А, если я не ошибаюсь, первые несколько месяцев она была ещё меньше – 40 рублей. Тем, кто был зачислен с тройками на вступительный экзамен, стипендию не платили. Повышенную стипендию стали давать со второго семестра — по результатам сдачи первой сессии.

Так вот, я хорошо помню, что определённую периодичность наши посиделки с Олегом приобрели ближе к концу первого курса. Эти встречи были нам необходимы, поскольку мы не выговаривались в институте, потому что числились в разных группах и встречались там только на лекциях и в коридорах на перерывах. Я помню, что в то время он вместе с Серёгой Тришиным жил в школе для слабослышащих на Харьковской горе, то есть не так далеко от меня. Я же тогда жил на Шаландина, 1, где и сейчас живут мои родители – Ленина Владимировна и Виктор Тимофеевич.

Надо сказать, что общежитие тогда давали, как правило, только со второго или даже третьего курса. Со второго – давали, например, тем, кто отслужил в армии. С первого же курса в общежитие заселялись лишь в виде исключения – сироты, например. Поэтому основная часть небелгородцев в начале обучения мыкалась по съёмным квартирам. Вначале Олегу родители сняли комнату недалеко от института, в так называемых Пьяных дворах – квартале между Богданкой и Некрасова, примыкавшем к институту, которые вполне оправдывали свое народное название. В их квартире был буквально притон с вечно пьяной хозяйкой и аналогичными посетителями, которые явно предпочитали водке или вину всякие суррогаты. Так, один из завсегдатаев этой «нехорошей» квартиры по кличке, кажется, Муля говорил, по рассказам Олега, так: «Да я лучше тряпку в бензин обмакну и понюхаю, чем за водку буду десятку отдавать». Хозяйка же любила гадать на Библии – открывать наугад страницу и читать первую попавшуюся строку. Одно из таких гаданий услышал Олег. «Опасность придёт с востока!» – важно провозгласила полупьяная хозяйка и добавляла: «Ага, я же говорила, китайцы всех завоюют!» А потом: «И с запада! И с юга!»

Шварц с Чаком (Костей Черняевым), кстати, тоже снимали на первом курсе квартире в Пьяных дворах. Их бабку-хозяйку звали Машка. И была она весьма вредной. И Прудских постоянно рассказывал нам, как он эту Машку дурит. Так, она давала ему денег на покупку диетических лепёшек, которые тогда стоили 11 копеек. Шварц лепёшки покупал, а потом требовал дополнительной компенсации – из расчёта 55 копеек за штуку. На вопрос Машки – чем обусловлена такая стоимость – Серёга сообщал, что эти, которые он ей купил – из вьетнамской муки. Может, конечно, это всё были его обычные байки, но мы ржали над Машкой и отдавали дань его находчивости.

В целом же, снимать комнату у частников было делом недешёвым и хлопотным. Поэтому отец Москаленко нажал на какие-то административные рычаги и выхлопотал комнату в школе-интернате для слабослышащих детей на Будённого, где Олег с Тришиным и поселились. Это было и намного дешевле, и спокойней в смысле отсутствия поблизости асоциальных личностей, хотя и далековато от института. Вот туда я к нему и наведывался. Их комната была на первом этаже, и я просто влезал в окно, поскольку на вахте следили за тем, чтобы посторонние в здание не входили. Правда, со временем я обнаглел настолько, что выдавал себя за Тришина и проходил через вахту в открытую. По-моему, один раз даже случился казус, когда вахтёрша, пропустив одного Тришина (точнее, Лжетришина), через какое-то время удивлённо взирала на второго, настоящего.

Так вот, мы садились рядышком, на табуретке расставляли бутылку и гранёные стаканы, что-то из закуски и так сидели и общались, получая колоссальное удовольствие и от ощущения лёгкого опьянения и, главное, от родства наших душ. Помню, один раз, когда мы зашли в близлежащий гастроном за недорогой закуской – типа хотя бы баночки рыбных консервов, мы увидели абсолютно пустые полки – продуктовый дефицит стал к этому времени тотальным. Я предложил выйти из положения, купив хотя бы банку морской капусты, которая обычно штабелями стояла на полках – но не было и её. Единственной доступной нам закуской оказалось ещё не полностью раскупленное населением яблочное повидло. В итоге мы закусывали водку хлебом с повидлом и запивали водой из-под крана.

Олег обладал прекрасным чувством юмора, хотя и часто переходил ту грань, за которой его шутки переставали быть безобидными для окружающих. Но если он не касался присутствующих, то слушать его рассказы – о случаях из его детства, о семье и родственниках – было большим удовольствием. Позже, когда я познакомился с его отцом, увидел, что это чувство юмора и талант рассказчика – от него. Помню, как Олег рассказывал о своей любви в детстве к конфетам и о том, как он однажды поставил своих родителей в неловкое положение. Родители, в силу своего номенклатурного статуса в масштабах района и обладавшие доступом к различной дефицитной в 1970-80-х гг. продукции, всегда имели запас сгущёнки, конфет, тушёнки и прочих вожделенных для тогдашнего рядового обывателя продуктов, которые хранились под кроватями и в прочих относительно доступных местах. Таскать всё это штуками и коробками было опасно – родители могли заметить и наказать, поэтому Олег овладел вроде бы нехитрой, но сложной в исполнении технологией. Надо сказать, что тогда наиболее дефицитные конфеты «Птичье молоко» (действительно, очень вкусные и дорогие) упаковывались с изящной простотой. Коробку опоясывала не очень широкая прозрачная плёнка, которую при распаковке конфет нужно было снять. Но надеть обратно её уже было нельзя. Так вот, Олег путём многочисленных опытов наловчился как-то так отгибать эту ленточку, что коробку можно было приоткрывать, не нарушая упаковки, и по одной вытаскивать оттуда конфеты. Мало того – чтобы сохранить исходный вес коробки, Олег додумался запихивать в неё всякую дешёвку – типа конфет «Школьные», продававшихся на вес. Эти махинации вскрылись, когда родители Олега пошли к кому-то в гости и в качестве сувенира прихватили с собой коробочку «Птичьего молока». Благодарность хозяев, увидевших «Птичье молоко» и раскрывших коробку к чаю, и радость гостей, так угодивших своим приношением хозяевам, были серьёзно омрачены увиденным внутри. Как говорится, занавес!

Помню ещё рассказы Олега о чудачествах его деревенских родственников, тяготившихся монотонностью жизни. Один из его двоюродных братьев, например, выдрессировал поросёнка при открывающейся в хату двери врываться в дом и запрыгивать в кровать его родителей. Особенно смешно и дико всё это выглядело спустя несколько месяцев, когда поросёнок вырос в здорового борова, и, тем не менее, всякий раз при открывающейся двери выбирающегося из грязи и с радостным хрюканьем бросающегося на хозяйскую постель.

Дорого бы я дал за то, чтобы воспроизвести сейчас всё, что мы переговорили за все годы нашей дружбы. Но наша память, а точнее – способность забывать, наверное, щадит нас – иначе можно было бы сойти с ума от тоски по своему прошлому, по тому абсолютному счастью, которое давала нам дружба, и по невозвратимости потерь.

Ещё Олег обладал потрясающей памятью на всякие житейские мелочи, происходившие не только с ним или с нами вместе, но и на рассказанные ему случаи из жизни – в том числе мною – о моей, например, семейной истории и моих родственниках. Особенно его радовали мои рассказы про моего дедушку – Тимофея Михайловича Реутова – человека простого, прижимистого и язвительного. Так, например, дедушка как-то поинтересовался, не собираюсь ли я жениться. Услышав, что пока нет, дедушка заявил: «Правильно! А то женишься, корми её потом! Ну ж его нахрен!» Ещё одной парадигмой дедушки была: «Деньги нужно в кулаке держать!» Но последнее, к сожалению, не сработало, когда в начале 90-х вся финансовая система страны пошла вразнос.

Дедушку Тиму, Олег, кстати, увидел вживую. Мы как-то подъехали к дедушке и бабушке, жившим в четырёхэтажке возле железнодорожного вокзала, на папином «Запорожце», чтобы забрать и вывезти в гараж старый холодильник. А так как Олег в то время гостил у меня, то и он был привлечён в качестве рабочей силы. Мой дедушка его восхитил тем, что, когда увидел на мне обтрёпанные шорты, сделанные мной из бывших папиных брюк, отдалённо напоминающих джинсы, сакраментально изрёк: «Срам и позор!»

Через много лет Олег частенько напоминал мне о таких деталях и ситуациях, которые я напрочь забыл, и лишь после его слов эти забытые образы вновь вставали в моём воображении, как живые. Так что эти воспоминания ему, несомненно, удались бы лучше. Но Олег умер в 2021 году. И, к сожалению, никто уже не исправит огрехов моей памяти относительно того, что было известно лишь мне и ему.

Здесь и далее – наши тогдашние алкогольные «трофеи»

Тришин иногда тоже разбавлял наш дуумвират в комнате на Будённого, но, будучи непьющим, мог испытать лишь часть того удовлетворения, которое испытывали мы. Но обычно мы с Олегом сидели вдвоём, поскольку Тришин постоянно пропадал в библиотеке, будучи чрезвычайно мнительным и педантичным по части учёбы и оценок. Подготовка к семинарам, зачётам и экзаменам составляла огромную часть его студенческой жизни и доставляла ему множество хлопот и терзаний. Помню, был у нас предмет «Культура речи», который вел небольшого роста коренастый мужичонка по фамилии Шоков (Николай Николаевич) – дотошный, но, в принципе, не такой уж и строгий и в меру въедливый. Он таскал с собой на занятия толстый портфель со справочной литературой. На одном из семинаров, по рассказу Москаленко, у них с Шоковым завязалась дискуссия о правильном произношении какого-то слова, и Олег стал апеллировать к наличию разных вариантов ударения даже у классиков. Шоков же был сторонником единообразия в произношении. И когда Олег с пылом спросил: «По чему же мы должны равняться?!!», Шоков с не меньшим пылом метнулся к своему портфелю, извлек оттуда толстенный том и, поднимая его, как Лютер Библию, провозгласил: «Равняться надо (пауза) по словарю!!!» Так вот, перемывая кости преподавателям в конце семестра, мы с Олегом посмеивались над некоторой примитивностью воззрений Шокова. А через какое-то время после этого, когда я уже ушёл, Олег услышал от ушедшего в себя Тришина: «Шоков, Шоков, какой бы ты ни был, лишь бы зачёт поставил…»

Тришин вообще выбивался из нашей компании, хотя и был её постоянным и полноправным участником. Во-первых, он страдал маниакальным усердием в учебных делах – об этом я уже сказал. Мы же с Олегом и Прокопом тоже были отличниками, но это у нас получалось как-то более весело и необременительно. Коля Филонов учился несколько хуже, но тоже выше среднего и так же, как и мы, без фанатизма. Серёга Прудских был середнячком и всячески демонстрировал собственное разгильдяйское отношение к учёбе, хотя это была по преимуществу лишь поза. Но Прудских полноценно влился в нашу компанию несколько позже.

Во-вторых, Тришин был консерватором в идеологическом отношении. Мы оба с ним до поступления в институт были читателями «Военно-исторического журнала», но мне, например, несколько претила ультрапатриотическая редакционная политика, хотя многие исторические публикации этого издания были интересны. Серёга же воспринимал эту линию на-ура и продолжал читать «ВИЖ», когда я, скажем, уже от него отказался. Отчасти в этом прослеживалось родительское влияние, но лишь отчасти. Так, отец Серёги – Анатолий Владимирович Тришин, был «бойцом идеологического фронта» – главным редактором борисовской районки – газеты «Призыв». Когда об этой странице тришинской биографии узнал Москаленко, то тут же разродился четверостишием – аллюзией на Маяковского: «Да будь я и негром преклонных годов, / И то, без особых капризов, / Любил бы я Тришина только за то, / Что он редактировал «ПрИзыв»». Мама Серёги – заведующая аптекой – также была женщиной строгих правил. Но в идеологическом отношении, в своих консерватизме и ультрапатриотизме, я думаю, Серега своих родителей превосходил. Анатолий Владимирович, как большинство представителей тогдашней номенклатуры и к тому же ещё журналист, обладал определенной вольностью в трактовке событий и некоторым цинизмом в оценках социальной ситуации.

Позже, когда Тришин избрал в качестве жизненной стези работу в сфере госбезопасности, это удивило его отца, как человека достаточно либеральных, хотя в то же время левых взглядов – достаточно распространённого сочетания в кругу околовластной интеллигенции. Тришин тоже, как и мы с Москаленко, неудачно поступал в МГУ – как и я, в 1988 году, и потом год работал на заводе. Но поступал он не как все порядочные люди, то есть мы с Олегом, на специальность «История», а на «Историю КПСС» – там конкурс был меньше, а возможно, сказались и его идеологические установки, потребность etre plus royaliste que le roi.

В-третьих, Тришин обладал причудливыми пищевыми пристрастиями, граничащими с вегетарианством, и был, в целом, фанатичным сторонником здорового образа жизни. Мясо он ел, максимум, куриное. От жирного его бросало в дрожь. Утренняя и вечерняя зарядка были обязательными. Одно время он страдал манией чистоты рук и мыл их буквально каждые пять минут. Все эти «фишки» (или, как тогда говорили – «залепухи») доставляли нам несказанную радость и стабильно поставляли поводы для острот. К слову, Анатолий Владимирович Тришин не одобрял все эти перегибы и полувшутку-полувсерьёз периодически говорил своему сыну: «Лучше бы ты пил!» А ещё у Тришина была ручка в форме гвоздя – тяжеленная и неудобная в пользовании, но трепетно им любимая. Наверное, она была у него талисманом, и он таки ухитрился сберечь её до пятого курса. С каким волнением он искал её, когда кто-то – или Олег, или Прокоп – спрятал этот «гвоздь». Помню ещё одну дружескую шутку Прокопа – абсолютно в его стиле – над Тришиным. На лекции, в коротком перерыве между часами, когда Тришин отлучился в туалет, Прокоп взял его тетрадь с конспектом и на всех до последней страницах толстой тетради ровно посередине каждой из них написал «хуй». Вернувшийся из туалета Тришин потом ещё минут десять старательно обводил кружком этот «хуй» на каждой странице, а потом – так же старательно, конспектируя, обходил текстом эти кружки, не переходя границ. Такую шутку Прокоп мог проделать и с библиотечной книжкой. Помню, как он логически завершил какой-то пассаж Энгельса в одном из томов их совместном с Марксом собрании сочинений (он был взят в библиотеке для изучения «Происхождении семьи, частной собственности и государства», которое мы штудировали, готовясь к семинару с Молевым): «Засим остаюсь с хуем. Ваш друг Ф. Энгельс». И это совсем не казалось нам дурновкусием, а было безумно смешно в том контексте – как реакция на дикую серьёзность и тришинского конспектирования, и теоретизирования самоучки Энгельса.

В-четвертых и, в главных, Тришин категорически не употреблял спиртного. В нашей пьющей компании и в более позднем и ещё более пьющем окружении общаги это был подвиг, и он с достоинством нёс его. То, что он не курил, не выделяло его из нашей компании, большинство которой было также некурящим. Курил из нашей компании лишь Москаленко. И это доставляло ему массу хлопот, так как уже с 1989 года в стране, наряду с дефицитом всех прочих товаров широкого потребления, нарастала и нехватка табачной продукции. Народ в то время изгалялся, как мог. Так, например, курили самокрутки из турецкого чая, который одно время продавался взамен грузинскому, пропавшему из торговой сети. И вкус, и запах такого курева были жуткими. Потом сигареты стали в организациях продавать или выдавать работникам из расчёта одну или две пачки в месяц. В этих случаях некурящие продавали свою долю курящим. Помню, моему отцу в его конторе один раз выдали сигары «Морские». Видимо, из-за экзотичности, их у него никто не купил. Так мы их с ребятами выкурили в один из моих дней рождения, получив несказанный кайф. Нам также один или два раза выдали сигареты в институте. Или продали по номиналу, я уже не помню.

Естественно, в такой ситуации тут же возникли коммерческие «точки», где те же сигареты продавали в четыре-пять раз дороже номинала. Так что Москаленко, кроме как на книги, пластинки и выпивку, был вынужден расходовать свой скудный бюджет ещё и на сигареты – недешёвое тогда удовольствие.

Так вот, непьющий Тришин был непременным участником наших нетрезвых посиделок на всем протяжении учёбы в институте, за исключением тех случаев, когда он находился в библиотеке, что также, конечно, бывало нередко. Потом, кстати, Тришин нашел себе соратницу по библиотеке – Таньку Лебедеву (впоследствии Тришину), и мы посмеивались над ним, спрашивая: «Ну как там Библиотека?» (именно так, с большой буквы).

Думаю, глядя на нас во время этих пьяных посиделок, он испытывал и некоторое превосходство, как человек, сила воли которого позволяет ему следовать своим путём, и, в то же время, определенную эйфорию, подпитываясь ею от нас. Вообще, пример Тришина свидетельствует об уровне плюрализма в нашей компании и, в принципе, в нашем кругу общения. Он, наверное, был наиболее своеобразным ее участником, хотя неординарными, так или иначе, были мы все. Но, несмотря на своеобразие и частое отсутствие, Тришин был органической частью нашей компании, поскольку и ментально нам соответствовал (с поправками на свою специфику), то есть был начитан, и участвовал практически во всех наших крупных акциях (раскопки, «колхозы», стройотряд и пр.), и выгодно (или невыгодно – как посмотреть) оттенял нас. К тому же непьющий член компании – это важно, потому что он может в ряде случаев удержать от явных авантюр, совершаемых в пьяном виде, и, наконец, может просто элементарно рассказать на следующий день, что же происходило накануне.

Потом Олега с Тришиным из школы для слабослышащих выселили за недостатком мест для воспитанников, и они были вынуждены снова искать квартиру. На втором курсе они жили в частном доме на Супруновке (тогда ещё – на улице Сумской) с колоритной хозяйкой – бабушкой за девяносто. Та, обсуждая всякие нерадостные перипетии социально-экономического курса страны, воздевала руку и выдавала всегда одну и ту же фразу: «И усё это Горбачёв!» Олег любил пересказывать её самобытные реплики. Например, ещё один – уже диалог. Тришин собирается в магазин. Бабка: «Ты куда?» – Тришин: «В магазин, бабуля». Собирается выскакивать. – Бабка: «Стой! Подожди!» – Тришин, переминаясь с ноги на ногу: «Что, бабуля?» Бабка: «Ты ж купи мене булочку!» – Тришин: «Ладно, куплю». Уже почти за дверью. – Бабка: «Стой! Стой!» – Тришин: «Ну чего?» – Бабка, воздевая палец кверху, нараспев: «Хо-ро-шаю!»

Помню, как мы всей гурьбой идём к ним в гости с «Родины» праздновать, кажется, день рождения Тришина 19 ноября или чуть позже. Идём, наверное, уже немного навеселе по мосту через Везёлку (тогда ещё понтонному) и дальше напрямик огородами. Калитка, ведущая на огород, заперта на крючок, и Олег молодецки подпрыгивает, ногой сбивая крючок, и падает в грязь на задницу. Особой чистоплотностью он в быту тогда не отличался, да и особых условий для личной гигиены не было. Так он и сидел потом за столом (или за табуретками, игравшими роль стола) весь перепачканный, но довольный.

Возвращаясь к Олегу, так и вижу его, сидящего, поджав ноги, на расхристанной кровати, с гитарой в руках, с немытыми волосами, свисающими на круглое потное и вдохновенное лицо. «Белый снег, серый лёд на растрескавшейся земле!» Цой, Шевчук, Гребенщиков, Кинчев, чуть позже – Саша Башлачёв – вот кого мы перепевали тогда на наших сборищах. При своём непростом характере и готовностью к постоянному обострению дискуссии с окружающими Олег был востребован в компании, потому что единственный из нас мог довольно прилично играть на гитаре, попадая в ноты, и довольно громко и связно петь. Я тоже пел, но только под его аккомпанемент. Прокоп тоже мог немножко наигрывать, но его репертуар составляла лишь одна песня «Белый конь», которая среди нас не котировалась. Он её пел только в компании девушек.

Песни мы с Москаленко «снимали» с кассет и виниловых пластинок. И то, и другое с наполнением из русского рока стало довольно активно распространяться с конца 1980-х. Кассеты продавались во множестве ларьков, правда, тогдашний кассетный репертуар русского рока в белгородских ларьках был небогат – то же «Кино», «Наутилус Помпилиус» и немного «ДДТ» с «Алисой». Уже «Аквариум» на массовом рынке считался запредельным андеграундом. Что-то Москаленко удавалось переписать у знакомых.

Кроме того, что-то приличное из русского рока можно было уже увидеть и услышать по ТВ. Уже была программа «Взгляд» с «роковыми» музыкальными вставками. Был «Музыкальный ринг», где в прямом эфире транслировали концерты и популярных, и даже малоизвестных в широких кругах групп. После программы «Взгляд», уже ночью, с 1989 года начала выходить «Программа А», постоянными зрителями которой мы с Москаленко были – и порознь, и, когда удавалось, вместе.

За пластинками, как я уже писал, мы ходили в магазин «Мелодия» на теперешней остановке «Родина» и в соответствующий отдел в универмаге «Белгород». В скором времени монополия «Мелодии» на издание виниловых пластинок закончилась, и года, наверное, с 1990-го или 1991-го рынок стал заполняться продукцией звукозаписывающей студии Андрея Тропилло. В Белгороде, кажется, официально ими не торговали. А вот в Харькове эти диски продавались.

В Харьков я начал регулярно мотаться году в 1988-м. Тогда у меня водились деньги, хоть и небольшие, поскольку я работал на стройке, срезавшись при поступлении в МГУ и ожидая следующей вступительной кампании. Часть заработка я отдавал репетитору по французскому языку, а остальными распоряжался по своему усмотрению – то есть на книги, литературные и исторические журналы, диски и значки, которые я коллекционировал (и коллекционирую до сих пор). В Белгороде всего этого, кроме журналов, которые я выписывал на почте, было по минимуму, и на этом фоне Харьков казался Клондайком. Там были прекрасные букинистические магазины, Южный (Пивденный) рынок с обширным «блошиным» участком, хороший магазин грампластинок в начале Сумской. Дорога в Харьков на электричке занимала немногим больше часа, а после объявления Украиной независимости и появления границы и таможни – около двух.

Обложка одного из дисков, купленных мною в Харькове с культовой для нашей компании заглавной песней

В Харьков я ездил регулярно – примерно раз в месяц, после зарплаты, впоследствии – стипендии. Потом стал периодически брать с собой Москаленко. С ним мы и затаривались пластинками, насколько это позволял ассортимент магазина и наш бюджет. Был там, правда, еще развал около оперного театра со спекулятивными ценами, и Олег там тоже что-то покупал. Мне же было жалко переплачивать, и я ограничивался магазинной продукцией. Мои регулярные поездки в Харьков продолжались ещё долго Собирается выскакивать.  и после провозглашения «нэзалэжности», не мешавшей транзиту. Просто тогда возникла ещё одна опция, точнее, две – обмена рублей на гривны плюс покупка (за очень небольшие деньги) талонов или купонов, которые были нужны для приобретения товаров в магазинах. Печатание талонов якобы должно было предотвратить скупку товаров в магазинах Харьков нехарьковчанами – белгородцами, прежде всего, поскольку талоны выдавались только местным жителям. Но, естественно, сразу же возник чёрный рынок торговли талонами (и наверняка – их нелегальная печать).

А один раз я увидел в продуктовом магазине, кажется, на Рымарской улице водку, продающуюся без всякой очереди и гораздо дешевле, чем в Белгороде, учитывая обменный курс, а на прилавке была табличка – что водка продаётся при условии обмена на пустые бутылки – одну к одной. Вернувшись в Белгород, я тут же оповестил ребят о таком коммунизме и подбил их ехать в Харьков за водкой. Через несколько дней мы, загрузив в сумку кучу пустой тары, отправились в Харьков. Но вот беда – оказалось, что водку продавали лишь при предъявлении паспорта с харьковской пропиской. Но пустую тару мы не бросили, а увезли назад. В то время пустая тара имела ценность. Помню, году в 1991-м в «Белвино» можно было обменять полтора ящика пустых бутылок на одну полную (водки). Ну, я, конечно, выслушал кучу подковырок относительно своей наблюдательности, которые я тут же вернул обратно – уже в адрес легковерности некоторых особей.

Тогдашние украинские деньги, которые в Харькове меняли на российские на каждом углу

Но возвращаюсь к Олегу Москаленко. В гости ко мне он наведывался постоянно, в том числе, и с ночёвкой. Благо комната у меня была своя, и был проигрыватель и некоторое количество пластинок, которые мы слушали по ночам. Если удавалось – то с бутылкой вина. К нему в гости я ездил тоже – конечно, не так часто и только на выходных или каникулах. Очень хорошо помню, как первый раз мы ехали в Новый Оскол в переполненном рейсовом автобусе, стоя – все 108 километров (расстояние я запомнил хорошо и помню до сих пор). И адрес его в Новом Осколе помню – Лебедева, 9. И дорогу с автовокзала наверняка нашёл бы и сейчас – через кладбище, примыкающее к площади Свободы (каково, а?), вот только идти уже не к кому.

Родители Москаленко были людьми на редкость хлебосольными и гостеприимными и накормить гостя до полной невозможности проглотить ещё один кусок считали делом чести. Тем более, что продукты в их доме водились. Я, правда, был таким напором гостеприимства очень удивлён, и несмотря на тогдашнюю мою страсть вкусно и много поесть, в какой-то момент забастовал – но не в этот раз, а где-то через несколько месяцев. В первый же приезд, после того как меня таким образом накормили, Олег потащил меня гулять, точнее, посидеть свободно от всех, поговорить по душам и выпить. С собой у нас по нашей бедности ничего не было, и Олег пошел добывать. В погребе или в сарае родители хранили самогон. Олег прокрался туда, отлил в бутылку, а ёмкость долил водой. Позже он рассказывал, что через несколько месяцев признался отцу в подмене, на что тот ответил, что надо было просто попросить. Так вот, спрятав под рубашку бутылку и захватив несколько конфет и котлету, мы пошли в огромный заброшенный сад, очень таинственный в сумерках, пили там самогон, закусывали конфетами и котлетой, Олег рассказывал про этот сад, разбитый когда-то помещиком (он вообще прекрасно знал историю Нового Оскола и очень любил свой город, а впоследствии – переживал, когда один за другим там разрушали старые дома). Теперь этого сада нет. Его выкорчевали, а территорию застроили коттеджами.

А потом, вернувшись к нему домой, слушали крайне паршиво записанную кассету «Аквариума» с «Синим альбомом» и «Днём серебра», пытаясь сообща реконструировать тексты. «Долгая память хуже, чем сифилис». Нет, всё-таки лучше. Так вот, у Олега я стал бывать довольно часто и с тех пор неплохо знаю Новый Оскол, точнее, знал, каким он был в то давнее время.

У них во дворе была ещё банька, и мы её, как правило, растапливали после приезда. А потом сидели вдвоём в уютной маленькой парилке, полностью автономные от окружающего мира.

Последний раз я был у него в гостях году в 2008-м, когда он на несколько лет вернулся в Новый Оскол в промежутке между жизнью в Сосновом Бору Ленинградской области и Астане, в которой он прожил последние свои годы. Тогда меня поразил контраст между тем, что я привык видеть там в студенческие годы, и тем, что увидел. И сам город носил следы многолетней депрессии, и ещё больше – семья Олега. Его родители были уже на пенсии, мама длительное время болела, да и отец был нездоров. Когда-то одни из самых уважаемых людей города, они, в-общем-то, прозябали. Николай Иванович не удержался у власти; в 1991 году за недостаточную податливость и гибкость его оттеснили, да и сами структуры народного контроля были расформированы. Власти понадобились совсем другие люди. Николаю Ивановичу пришлось уйти преподавать в Новооскольский совхоз-техникум. Теперь уже от былого хлебосольства не осталось и следа. Конечно, они угощали гостя, но стол был довольно скудный. Видно было, как тяжело далась им болезнь Тамары Семёновны.

С Серегой Прокоповым, как я уже сказал, я познакомился еще на подготовительных курсах, но очень близко не сошёлся – до второго семестра обучения. Он не был так открыт, как Москаленко, был крайне рассудителен и нетороплив в отношениях. Я же в начале первого курса тусовался с Володей Кощиным, Анжелой Верченко и Таней Масалитиной, с одной стороны, и с другой – с Москаленко. Я и на свой первый день рождения в период обучения – 11 ноября – пригласил только их. Тогда во время празднования всё было чинно-благородно, в отличие от позднейших гулянок. Но мне очень хотелось быть приглашенным Серёгой Прокоповым, который отмечал день рождения 19 декабря. Видимо, к тому времени я уже осознал свои приоритеты. Но несмотря на достаточно открытые намёки, я не получил желаемого приглашения – и поделом. Серёга отмечал этот день рождения не дома, а на квартире, которую снимали Москаленко и Тришин – в тех самых Пьяных дворах. Дома было неудобно, поскольку жила семья Прокопова на тот момент в общежитии, да и, видимо, Серёга решил немного оторваться. Но чтобы оторваться, нужно было купить спиртное, и сложность состояла в том, что на момент покупки Прокопу не исполнилось восемнадцати.

Рассказывал эпопею о покупке водки в гастрономе на 5 Августа Серёга с присущими ему чувством юмора и обстоятельностью. Так, на вопрос кассирши о его возрасте Прокоп начал горячо убеждать её, что ему не то что восемнадцать, а уже двадцать один, что он только что дембельнулся, и служил он на флоте, на крейсере «Черёмушкин», и божился, что если она выглянет из своей кабинки и посмотрит вниз, то увидит его ботинки флотского образца.

Наверное, моя дружба с Прокопом, как и вся наша компания, оформилась в день рождения Олега Москаленко – 27 февраля. Отметив его на квартире, которую снимали Москаленко с Тришиным, мы всей гурьбой: Олег, Коля, Тришин, я пошли пешком на Харьковскую гору провожать Прокопа на новую квартиру, которую незадолго до этого получила его семья на Спортивной, 6. Наверное, утром в тот день мы все ещё были приятелями; следующим утром мы уже были друзьями. О чем мы разговаривали во время этой прогулки, не помню, но помню, как крепла наша дружба с каждым пройденным шагом, и к концу этой прогулки было абсолютно ясно, что дальше по жизни мы будем идти только так – всей нашей дружной компанией.

Прокоп при всей своей обстоятельности и, временами, даже занудстве, обладал замечательным чувством юмора и прекрасным даром рассказчика. Рассказывал он обычно с таким простодушным, наивным видом, что это придавало дополнительный колорит и юмор ситуации. Вообще он был простодушен в самом лучшем смысле этого слова, то есть не считал нужным лицемерить перед друзьями, высказывая собственную точку зрения по тому или иному вопросу. Он также был по-хорошему болтлив, но не как Москаленко, который сразу переходил на личные темы, а просто любил поделиться теми или иными мгновениями жизни и, как я уже сказал, умел это делать без всякой искусственности. Так, например, его стандартной утренней репликой была: «Мужики, я сейчас ехал в троллейбусе. Давка! Двух женщин ко мне как прижало – спереди и сзади! У меня как встал!»

Он также видел уникальные сны, которые запоминал и рассказывал нам. Как правило, каждый сон представлял собой мини-пьесу абсурда. Один из его снов я до сих пор помню. Так, он рассказывал: «Мужики, снится мне, что мы сидим в 607 аудитории (это была большая поточная аудитория, но не амфитеатром, а плоская) на лекции. Но аудитория – не такая, как обычно – у задней её стены – такой туалетный подиум на несколько мест – примерно, как в общественных туалетах – только без всяких перегородок и загородок. И тут мне приспичило. Я встаю из-за стола и иду в туалет, делаю там свои дела по большому, а лекция Молева тем временем идёт. Закончил, спускаю воду. Молев терпеливо пережидает, пока вода, журча, стекает. А бумага туалетная висит почему-то возле кафедры. Я туда иду с болтающимися штанами, беру, возвращаюсь, подтираюсь, снова спускаю воду. И вся аудитория поглядывает на меня с пониманием, а кто-то даже заглядывает в туалет, интересуясь результатом».

Кроме снов и моментальных жизненных зарисовок он с потрясающим юмором делился какими-то смешными случаями со своими родственниками или школьными друзьями. Помню, мы покатывались со смеху, когда он повествовал, как летом к нему пришли два его школьных друга – Димон Кучереносов и Киса – с тем, чтобы Серёга, у отца которого был мотоцикл с коляской, а у него самого – права, отвез их на Пескарьер, чтобы выбрать место для пикника. Пошли они в гараж за мотоциклом, вывели, но шлемов оказалось только два. Их надели сам Прокоп и Кучереносов. Для Кисы отыскали валявшийся в гараже детский шлем из богатырского набора, кое-как прикрутили к нему проволоку, надели на Кису и посадили того в коляску, чтобы сильно не отсвечивал. Так они и ехали.

Прокоп был первым из нас, кто близко столкнулся со скоротечностью жизни и постоянным присутствием смерти где-то неподалеку. Афган наши сверстники проскочили, и «живых» свидетельств об этой войне было не так уж много, в армии никто из нашей компании послужить на тот момент не успел, и были мы достаточно беззаботны. Но школьного друга Прокопа – того самого Кучереносова привезли из армии в гробу через полгода после призыва, и Серёга, присутствовавший на похоронах и поминках, был потрясен резкостью и безжалостностью перехода от жизни к смерти. Он рассказывал, что у него на кладбище тряслись руки, пока он не выкурил несколько сигарет, хотя в принципе не курил.

К несчастью, уже в более зрелом возрасте мы испытали то же самое – уже по поводу смерти самого Прокопа. Его смерть вырвала из наших рядов первым – посредством автокатастрофы, которой не должно было быть в принципе: Серёга поехал подчищать хвосты с коллегами по работе, с которой он за несколько дней до того уволился. Вообще, после окончания института он был самым успешным из нашей компании: получил второе высшее, растил любимую дочь, построил дом, купил для дочери квартиру, хорошо зарабатывал, пользовался успехом у женщин. И вот всё это так резко оборвалось. Серёга погиб в 2012 году.

Но тогда, на первом курсе было далеко до болезней и смерти, хотя она и бродила периодически где-то рядом, выдергивая даже молодых. Так, у нас на курсе был парень – Юра Кольцов – красавец, душа компании, любимец девушек, смелый и уверенный в себе. Он был постарше – уже отслужил в армии. Мы с ним мало общались, он учился в первой группе; на раскопках мы тоже не совпали сменами. После первого курса он ушел, работал, по слухам, в нашем театре – не актером, а на какой-то технической должности. Вскоре он погиб в нелепой аварии – ехал в маршрутке, в которую въехал другой автомобиль.

Первый ряд слева направо: Лена Биценко, Юра Кольцов, Олег Денисенко, Женя Суслова, Андрей Мухартов. Второй ряд: Саша Диденко, Света Капица, приятель Масалитиной, Наташа Ушакова, чья-то подруга с другого факультета, Таня Масалитина, Коля Рощупкин, Наташа Байбикова

Ну а мы тем временем жили интеллектуальной и духовной жизнью, перемежая ее гулянками, впрочем, достаточно скромными в силу финансовых и моральных ограничений. Мой первый курс (а может начало второго, я плохо помню) был несколько омрачен сильным обострением артрозо-артрита правого коленного сустава, который приходилось долго и нудно лечить, ходить на процедуры и натирать мазью. Но после нескольких месяцев острой фазы болезнь перешла в стадию ремиссии, периодически впоследствии немного обостряясь и особо уже не мешая мне, а даже помогая – впоследствии на этом основании я был признан ограниченно годным и в армию не попал, в отличие от Прокопа, Фили, Тришина и Прудских.

О причудливом переплетении в нашей жизни лёгкого (а иногда и не очень) пьянства и чисто интеллектуальных и духовных интересов говорит такой эпизод. И он лишь один из многих. Уже на втором курсе, сдав Владимиру Семёновичу Кулабухову (Кулабуху или Семёнычу) зачет, мы с Прокопом, с которым мы уже дружили теснее всех, благо учились в одной группе, решили слегка отметить это дело. Я позвал его к себе домой, указав на факт наличия двухлитровой банки самодельной вишневой наливки. Дело было зимой, и понятно, что к той поре наливка утратила свежесть. Но мы её благополучно выпили и охмелели в достаточной мере. Тут Серёга вспомнил, что хотел купить книгу «Полководцы XVII века», которая продавалась в книжном ларьке на остановке «Телевышка». Эти книжные ларьки возникали тогда как альтернатива государственным книжным магазинам, и цены там были заметно выше. Но зато там можно было купить что-то стоящее. Я же, у которого эта книга уже была, вспомнил, что хочу обменять в отделе книгообмена книжного магазина имевшийся у меня дубль какой-то книги. Магазин располагался неподалеку от того ларька – теперь в этом помещении – Пушкинская библиотека-музей. Мы побрели туда по снегу, местами глубокому, купили в ларьке «Полководцев» и пошли в магазин. После стандартного обзора книжных полок я зашел в отдел книгообмена и стал там втюхивать свою книгу, а продавщица всячески отнекивалась, подозрительно на меня при этом поглядывая и определяя, насколько я пьян. Прокопу тем временем стало скучно и одновременно муторно, и он пошел на воздух. Я ещё какое-то время продолжал свои попытки, но тут краем глаза увидел в магазине еще одного книголюба – Семёныча. Решив, что не нужно искушать судьбу, я двинул на выход, а выйдя, изумился. Прокоп, поникший, сидел на парапетике крыльца магазина. Рядом весь снег был заблёван красной вишневкой. И, самое главное, сидел он, подложив под задницу «Полководцев XVII века», чтобы не замёрзнуть. Подозревая, что всю эту картину застал и Кулабух, я быстро повлёк Прокопа на остановку, и там мы расстались.

Но история на этом не закончилась. Примерно через неделю Москаленко пересказал, как он пожаловался Кулабухову на то, как его чуть не забрали в милицию – чем-то он показался им подозрительным. Кулабухов своей характерной скороговоркой проникновенно спросил его: «Олег, Олег, скажите, а Вы были трезвый?» На что тот ответил: «Конечно, трезвый, Владимир Семёнович, я же с зачета шёл!» Кулабухов выдержал небольшую паузу и произнес задумчиво: «Да-а… Видел я Реутова и Прокопова после зачёта. Мама рОдная!»

Подобных эпизодов было достаточно много, и какие-то из них я расскажу, если, конечно, вспомню. Возвращаясь же на первый курс, нужно сказать еще, что во мне пробудился талант складывать вирши в стиле чего-то среднего между Ершовым и Барковым, и этим я был обязан немного – Москаленко и очень много – Славику Лимарю (ударение на первый слог).

Славик Лимарь был колоритной личностью, безусловно, трагикомической, но, в принципе, малозаметной. Но в нашей с Москаленко интерпретации эта личность приобрела гигантский масштаб (по крайней мере, в пределах нашего курса) и положила начало одному из мифов, культивируемых нашей компанией и распространявшихся на курсе. Начало реальной истории Славика Лимаря было трагедией, середина – комедией, финал – драмой. Но, правда, начало мы узнали несколько позже. Оно было следующим.

У Славика был старший брат, который учился на истфаке незадолго до этого. Потом, во время пребывания его курса на сельхозработах брат Славика утонул. И для того, чтобы поддержать семью, которая жила в деревне Красное Алексеевского района в жуткой бедности, администрация истфака приняла решение принять вне конкурса младшего брата. Этим братом и был Славик. Происходя из глухой деревни и, вероятно, не отличаясь особыми способностями, он не усвоил школьной программы, соответствующей уровню среднего абитуриента, и к тому же разговаривал на диком суржике, с очень большим трудом переходя на обычный русский язык, в отличие, например, от Миши Северина. Так, например, в Белгороде Миша общался на совершенно нормальном русском языке, ну разве что с небольшим налётом южнорусского диалекта (не смягчая -го на -во в прилагательных в родительном падеже), а приезжая к себе в Козинку, как я впоследствии убедился (я был у него на свадьбе году в 1996-м), переходил на практически чистый украинский слобожанского толка.

Был Слава на вид совершенно простым пареньком, но с какой-то деревенской хитрецой, разговаривал на своем суржике размеренно, придавая своим словам таким образом значимость, и особо ни с кем не сходился. Последнее, впрочем, было практически невозможно – настолько он не соответствовал окружению, даже наиболее неискушенной его части – таким же деревенским парням, живущим в общаге, но успевшим за непродолжительное время приобрести хотя бы поверхностный городской лоск.

Москаленко сразу же почуял в Славике лёгкую добычу и объект для своих острот – но не ради банального издевательства, конечно, а в качестве упражнения в остроумии и мифотворчестве. Так, например, он всячески провоцировал Лимаря на разговоры о литературе, чтобы тот отмочил что-нибудь несуразное, и чтобы это потом можно было смаковать в компании. Например, в одной из таких провокационных бесед Олег спросил Лимаря, кого он больше любит – Майкова или Тютчева. На что Славик в неподражаемой манере медленно и с достоинством ответил: «Хто цэ такый Майков (пауза), я нэ знаю. А Тютчего (пауза) я мало читав!» Потом, когда мы втроём сидели в раздевалке перед физкультурой, Олег начал расспрашивать Славу о его деревенской жизни. Первый вопрос: «Слава, а как ваш колхоз называется?» – «Комынтэрна» («Коминтерна»). Второй вопрос: «Как фамилия вашего председателя?» – «Линник». Третий вопрос: «А кто у вас председатель сельсовета?» – «Колэсник». Четвертый вопрос: «А как фамилия парторга?» – «Козорэзов». Тут мы грохнули, а Москаленко – так даже упал с лавки. Позже эти люди, которых мы знали только со слов Лимаря, также стали частью мифа о нём.

Даже такой, казалось бы, мельчайший эпизод, как встреча со Славой у киоска «Союзпечати» (он там покупал журнал «Крокодил»), сразу же принимал характер чуть ли не «Песни о Роланде» и входил составной частью в наш миф. Москаленко потом так передавал простую, вроде бы, реплику Славы: «Кро-ко-дыл» (долгая пауза) дай-тэ (долгая пауза), по-жа-луй-ста!!!»

На одну или две недели Слава пропадал из нашего зрения – он лежал в больнице. Надо ли говорить, что мы с Москаленко с огромным нетерпением ждали его возвращения?

Я же мог наблюдать Славика не только на перерывах, но и на занятиях, поскольку он тоже был зачислен во вторую группу – вместе со мной, Прокопом и Тришиным. Естественно, на семинарах он старался отмалчиваться, но ему не всегда это удавалось, поскольку преподаватели не сразу поняли, что спрашивать его по предмету бесполезно, а может быть, кто-то из них сознательно стремился внести иногда юмористическую струю в своё занятие. Так, например, Молев на занятии, посвященном разбору Законов Хаммурапи, просил нас читать по очереди те или иные статьи Законов и интерпретировать их, то есть высказываться о том, какую информацию о древневавилонском обществе на основании конкретной статьи мы можем получить. Так вот, Славик, будучи следующим в опросе, продрался на своём суржике сквозь текст очередной статьи, в которой упоминались ножи из бронзы. Далее Молев спросил его: «Слава, так какие орудия труда, судя по этой статье Законов, были в Вавилоне?» Славик ответил: «Ножи». Молев: «А какие именно ножи были в Вавилоне, Слава?», надеясь получить ответ о материале их изготовления. Слава подумал и важно изрёк (а он действительно не говорил, а изрекал): «Ножи в Вавилоне были (пауза) вострые». Молев, давясь от смеха: «Что-что там было вострое, Слава?» Слава: «Лезвиё было вострое». Молев, ухохатываясь: «Что за лезвиё, Слава?» Слава с видом объяснения очевидного дуракам: «Лезвиё – это (пауза) конец ножа». Общее веселье.

В другой раз мы сидим у Молева на семинаре. Славы нет. Проходит минут пятнадцать. Открывается дверь и появляется Слава – в тулупе, краснощёкий, только что с мороза. «Можно войти, Евгэний Олэксандрович?» Молев: «Можно, Слава, только пойди разденься». Слава уходит и появляется только минут через сорок – ближе к концу занятия.

Я рассказал эту мизансцену Москаленко, и тот, восторженно потирая руки, на следующий день пристал к Славику с расспросами. «Слава, так что там у тебя вчера случилось на семинаре? Почему ты опоздал? Куда ты потом пропал?» Рассказ Славика был примерно таким: «Иду я по ынституту. Гляжу – сэмынар. Дай, думаю, зайду. Вхожу, спрашиваю: «Можно войти, Евгэний Олэксандрович?» А вин мэни каже: «Можно, Слава, тильки пойды роздэнься! Я и пийшов роздэваться в общагу. Роздэлся. А так как я роспарывся, то вытэрся полотэнцем, посыдэв у комнати, а потом опять пийшов на сэмынар». Конечно, представлять интеллигентнейшего и саркастичного Молева разговаривающим на суржике, было безумно смешно, и этот диалог Москаленко в лицах пересказывал сотню раз в самых разных аудиториях, и этот случай тоже стал частью мифа о Лимаре.

Но основную часть мифа создал всё же не Олег, а я. Когда мы в очередной раз пересказывали реплики Славы, Москаленко что-то такое, посвящённое Славику, зарифмовал. А, надо сказать, у Олега были хорошие задатки и стихотворчества, и музыкального сочинительства. Он их потом реализовал, записывая свои песни и даже создав уже после окончания института группу «ОМ», известную в узких кругах даже в Петербурге, где он жил во второй половине 1990-х (точнее, жил он в Сосновом Бору, но тусовался в Питере). И вот эта маленькая импровизация натолкнула меня на идею создания более крупного произведения, посвященного Славе Лимарю. И в тот же день перед сном, точнее, частично вместо сна, в порыве вдохновения и взяв за основу «Утопленника» Пушкина, я написал стих, который прогремел в нашей узкой компании и даже немного за её пределами. Вот он (орфография – в соответствии с оригиналом).

УТОПЕЛЬНИК (почти што как у Пушкина) Сочинение Р. Прибежали в избу дети, Побросали якоря. «Тятя, тятя, наши сети Притащили Лимаря!» Тот с испуга поперхнулся: «Что за рыба, огольцы?» «Он, – кричат, – как шар раздулся - Во все стороны концы. Тот Лимарь страшон ужасно. Ухи ломит — так орёт. Подходить к нему опасно, Сразу заживо сожрёт». Тут крестьянин пёрнул громко И в затылке стал чесать: «Не иначе, надо, Фомка, Всю деревню к речке звать». Бабы враз заголосили: «Ой, антихрист к нам идёт!» Мужики колы схватили: «Мы те врежем, сукин кот!» Тут собаки закатились. Кто-то крикнул: «Не боись!» Мужики перекрестились, Повалили к речке вниз. Подбежали: «Ну и рыло! На ушах дерьма куски. Буди с нами крестна сила! Кончим гада, мужики!» Началася тут потеха - По бокам и по спине. Вдруг взревел: «Побойтесь греха!» – С перепугу весь в говне, Лимарь: «Что ж вы, паразиты?», – Раскорячась от кола: «Али ни хрена не зрите? Я ж из Красного села!» Те и сели: «Ты ж, зараза, Ровно чёрт заверещал. Мы б тебя признали сразу. Ты же сам нас засмущал». Тут узрел мужик Телёпа: «Эва, братцы, вот дурак! Лимаря того за жопу Ухватил зда-аровый рак!»

Слава. Рисунок Олега Москаленко

Безусловно, у меня и в мыслях не было издеваться над Славой. Но, взбудораженные его своеобразием, мы с Москаленко не могли не опоэтизировать и мифологизировать его. И эта, и последующие поэмы о Лимаре были попыткой создать более или менее целостную мифологию, в которой Слава из такого посконного дурачка и недотёпы постепенно преображался в вождя курса, грозную демоническую силу, практически полубога. Кстати, в одну из этих поэм я включил и Молева с Римским как антагонистов Славы. Естественно, их персонажи на 99% были мифологизированы и с реальными прототипами не имели почти ничего общего, кроме некоторых шаржированных черт.

Также Слава в нашей мифологической системе превратился в локального государственного деятеля – диктатора лево-консервативного толка.

Валюта села-государства во главе со Славой

Предвыборная листовка Славы, сочинённая Москаленко

Моя рукопись «Оды» в честь Славы

Также Москаленко придумал фолк-панк-группу «Гарбузы», лидером и идеологом которой был Слава, а также её репертуар, в центре которого был хит «Шипр», исполнявшийся в ритме твиста:

У нас в сильмаге продавалы «Шипр»,
И мамка накупыла цього «Шипру».
А батька ей сказав, прыняв поллытр:
«Синяк поставлю та из хаты вы-ы-ыпру!!»
Шуба-дуба-дам-там-там!

Зачем я всё эту, казалось бы, чепуху рассказываю, да ещё с такими подробностями? Ну, тогда для нас это не было чепухой, а занимало внимание и будило фантазию и творчество – пусть и не бог весть какие. И, конечно, для того ещё, чтобы было понятно, что мы были все очень разные, но несмотря на происхождение, интеллектуальный багаж, жизненный опыт, волей-неволей как-то притирались друг к другу, хотя иногда и самым причудливым образом, как в случае с Лимарем или, например, с Андрюхой Сысовым, о котором ещё будет речь. При этом, будучи историками не только по профилю образования, но и по призванию, мы с Москаленко тогда замахнулись не просто на описание того, что представляло собой нашу повседневность, но на своего рода сотворение бытия – на создание мифа, который зажил самостоятельной жизнью.

Ну и, конечно, были мы также крайне легкомысленны, смешливы и падки до всяческих курьёзов. В-общем, жизнь била ключом, и на первом плане для нас были, конечно, её прекрасные и счастливые стороны.

Слава, к сожалению, продержался на истфаке лишь один семестр – до первой сессии. На ней его необучаемость наукам стала очевидной, и после сессии он был отчислен. Но во время экзамена по истории Древнего мира он успел выдать последнюю порцию своих мемов. Свидетелем этому был Прокоп. Готовились к ответу мы вместе, но я отстрелялся первым и вышел, а Славик пошёл отвечать перед Прокопом. Тот, в свою очередь, затаив дыхание, слушал ответ Лимаря на экзамене. В пересказе Прокопа это выглядело примерно так:

Молев: «Пожалуйста, Слава». Лимарь: «Евгэний Олэксандрович, можно я начну со второго вопроса?» – «Можно, Слава». – «Второй вопрос: Быблыя як исторыческий источник (пауза). Быблыя – это хороший исторыческий источник (пауза). Она усегда устрашала народы (пауза) потопами, наводнениями, стихийными бедствиями (пауза). Всё». – «А первый вопрос, Слава?» – «А первый вопрос я (пауза) нэ выучив».

После этого Славу мы уже не видели. Правда, через несколько месяцев наш одногруппник Дима Мирошников сообщил, что кто-то ему сказал о том, что видел Лимаря в парке аттракционов в Россоши – Слава якобы там работал. Но не исключено, что это тоже был миф. Однако парк аттракционов в Россоши всё же был (и есть сейчас – я лично видел), несмотря на небольшие размеры этого города, так что всё может быть.

Второй семестр начался с переезда. Новый девятиэтажный корпус по Богданке был, наконец, отделан, и мы несколько дней перетаскивали туда мебель, книги и документы. Особенно запомнилась переноска довольно крупного сейфа из деканата. С того времени погрузо-разгрузочные работы стали довольно регулярной «кармой» нашей компании. Несколько раз нас просили помочь наши преподаватели, которые или переезжали, или завозили стройматериалы на дачный участок. Помню, один раз нас отрядила сама Нина Ивановна – перевезти пианино из ее квартиры в институт. Нас очень насмешила тогда её квартира и её семья (пусть не обижается её сын – я говорю об этом без всякой издёвки). Просто, когда мы увидели небольшого лысого и немного суетливого мужичка, который оказался мужем Рудневой, нас поразил этот контраст с массивной, величественной и авторитарной Ниной Ивановной, которую многие на нашем и смежных курсах именовали Мамой. А квартира в доме по ул. Победы (в так называемой «Китайской стене») оказалась вполне типовой и до того заставленной всякой домашней утварью, что приходилось протискиваться боком, чтобы добраться до рояля.

Позже, когда я работал на кафедре у Михаила Владимировича Прокопова, Михаил Николаевич Свистунов (так звали мужа Нины Ивановны) также работал на нашей кафедре. Там же, кстати, числилась и сама Нина Ивановна, которая совмещала преподавание политологии с деканством. Свистунов действительно всегда находился в тени своей величественной супруги, но, в принципе, был хорошим человеком, насколько об этом можно было судить по достаточно поверхностному общению. Когда Нина Ивановна умерла (в 2009 году), Михаил Николаевич умер вскоре после неё.

Второй семестр был ещё веселее, чем первый, поскольку мы все уже перезнакомились, а если говорить о близком круге общения, то и сдружились.

Первым массовым сплачивающим всех его участников мероприятием на курсе, если не считать частных инициатив, была летняя археологическая практика. Если же говорить о самостоятельных коллективных акциях, наиболее крупной из них была поездка на концерт группы «Кино» в Харьков осенью 1989 года. Но я туда не поехал, поскольку еще не вошёл во вкус коллективной жизни и не успел к тому времени настолько полюбить русский рок. Из нашей будущей компании туда поехал Москаленко и был, разумеется, в полном восторге.

Вообще стандартным групповым развлечением было кино (уже без кавычек и с маленькой буквы). Обычно мы ходили в «Радугу» – это было близко от института, а тем, кто жил в общаге – и от места проживания. Частенько посещали незадолго до начала нашего поступления открывшийся четырёхзальный «Русич» на Харьковской горе, остроумно переименованный Москаленко в «Рабинович». Это было удобно мне, поскольку я жил рядом, на Шаландина, и отчасти – Прокопу, особенно в первом семестре, когда он с родителями жил в общаге на углу Щорса – Горького. Но после переезда ему ещё нужно было добираться до Спортивной.

В кинотеатрах в то время демонстрировали не только новые, но и старые фильмы, которые мы также с удовольствием смотрели, поскольку ТВ тогда еще не отличалось разнообразием каналов, и основного массива мировой классики кино мы просто не знали. Специализированные телеканалы, на которых транслировали фильмы, появились у нас чуть позже – в 1991 году, когда в Белгороде стало развиваться кабельное ТВ. Об этом я расскажу в свое время. Так что даже классика кинематографа нам была внове. Я уже упоминал о «300 спартанцах». Помню, в компании с Кощиным, Верченко и Масалитиной мы смотрели такой же классический приключенческий фильм «Горбун» с Жаном Марэ, и сразу же после него – уже глуповатую позднесоветскую комедию «За прекрасных дам!» Это тоже было в «Радуге». Позже я ходил в кино уже со своими ребятами – Колей, Прокопом, Москаленко, Прудских. Но с ними порядок просмотра был несколько иной. Частенько перед сеансом, если, конечно, была такая возможность, мы «заряжались» некоторым количеством алкоголя, и кинопросмотр шёл куда веселее. Но и без такой подпитки всё было отлично благодаря эффекту тесной дружеской компании. А так понравившийся нам с Москаленко фильм «Имя Розы», который мы смотрели в «Русиче»!.. После этого я купил книгу, и она, на удивление, оказалась не хуже, а в чём-то и лучше фильма. «Повсюду искал я покоя и в одном лишь месте обрел его – в углу, с книгою», – могли сказать с полным правом и Фома Кемпийский, и сам Умберто Эко, а по прошествии лет – и мы с Олегом.

Частенько мы с ребятами ходили в парк Ленина – и просто посидеть на скамеечке или брёвнышках с пивом, и покататься на аттракционах – карусели, «Орбите» и «Колесе обозрения». Последнее мы особенно любили за его неспешное вращение и возможность ощутить дружеское единение вдали от всех и выше. Мы с Прокопом, кстати, мистифицировали Шварца касательно надёжности «Колеса обозрения». Так, мы уверили его, что не функционирующее к тому времени «Колесо обозрения» на Харьковской горе было закрыто из-за того, что корзины с катающимися на нём людьми периодически отрывались и падали на землю и, следовательно, нет никаких гарантий, что и в парке не может произойти чего-то подобного. Прудских, как всякий фантазёр, был доверчив и к чужим фантазиям, и глубоко проникся нашим рассказом. После нам стоило немалых трудов разубедить его в опасениях и купить билеты на «Колесо обозрения» в парке. Мы очень полюбили этот неспешный подъём, когда в какой-то момент вы оказываетесь выше всех, и в обозримом пространстве, и во всём городе нет никого, кроме самых близких людей. У нас даже возникла идея распития втроём бутылки водки на крайней высоте – к сожалению, оставшаяся нереализованной – теперь уже – навсегда.

Ближе к середине 1990-х парк всё более приходил в запустение, но нас его неухоженность не пугала. Наоборот, было удобнее уединяться после покупки пива где-нибудь в зарослях или за какими-нибудь заброшенными павильонами. Так, помню, мы засели с пивом на лавочке, которую какая-то подобная нам компания затащила за павильон, в котором раньше были игорные автоматы – «Морской бой» и прочее. Автоматов к тому времени уже не было, а павильон стоял. Была осень – наверное 1992 года. Мы с Колей, Прокопом и Москаленко пили добытое с трудом пиво, наслаждаясь тем, что учебный день прошёл, а завтра будет такой же. Но нам он не доставит никаких проблем и неприятностей, и впереди будет ещё много таких же дней. А то, что живём мы от стипендии к стипендии – нас вполне устраивает, и нас не пугает будущее – мы просто о нём не думаем. Возможно, я додумываю сейчас всё это, и ничего такого в наших головах не было – мы просто плыли по течению.

В парке. Срочно отлить после пива. Слева направо: Шварц, Прокоп, я. (Фото на фотоаппарат Прокопа)

К нам подошёл какой-то дедушка, которому нужно было выговориться. Он рассказал, что только что вышел из больницы, где его особо-то и не лечили, а выпихнули при первом удобном случае. Жена у него недавно умерла, и общаться ему уже было не с кем. Выйдя из больницы, он купил бутылку водки по коммерческой цене – за двадцать или даже за двадцать пять рублей, и ему остро нужна была компания. Мы угостили его пивом, он налил нам водки. Прокоп отказался, и я выпил его порцию. Потом ещё раз. И дедушка удивлялся: «Что ж вы парню-то наливаете всё время!» Конечно, мы посочувствовали дедушке, хотя, в силу своей молодости и, главное, своего братства, не могли понять тогда, что он просто хочет как-то дожить, и у него уже нет и никогда (в пределах тех нескольких лет, что ему осталось) не будет никого, с кем он сможет поговорить по душам – кроме вот таких, как мы, случайных собутыльников.

Из культурной программы, кроме классических кинотеатров, мы активно посещали видеосалоны – незабываемое явление конца 1980-х. Ко времени нашего студенчества они уже стали более цивилизованными, чем несколькими годами ранее. Так, например, в 1987-1988 годах, когда я учился в школе, видеосалон представлял собой абсолютно любое помещение, где стоял телевизор с видеомагнитофоном, и рядами были расставлены стулья. Естественно, впечатления смотрящих с первого ряда кардинально отличались от впечатлений тех, кто сидел на последнем. Впрочем, и привилегированным зрителям нужно было обладать хорошим зрением и слухом, чтобы разглядеть детали на не очень большом телеэкране. Еще при этом и качество кассет, и, соответственно, качество изображения и звука было, как правило, паршивым. Многие из кассет были настолько заезженными, что просмотр фильма превращался в разгадывание ребуса. Однако к 1989 году видеосалоны, как я уже сказал, стали более цивилизованными. Это уже не были самодеятельные просмотры в приспособленных помещениях. Теперь они функционировали в небольших кинозалах с настоящими киноэкранами. Качество видеокассет стало более высоким, а озвучка – профессиональной. У нас самым любимым видеосалоном был тот, который располагался в кинотеатре «Родина» – в небольшом зальчике на втором этаже. Там мы посмотрели несколько фильмов со «Шварцем» – Арнольдом Шварценеггером – «Коммандос», в частности (тогда его название переводилось, как «Коммандо»), «Терминатора», а также «Рыжую Соню», «Конана-Варвара» и что-то еще; с Сильвестром Сталлоне – «Рэмбо», «Кобру». Наш «Шварц» – Серёга Прудских, подражавший своему кумиру в терминологии и интонациях, ещё долго потом вворачивал в свою речь, хрипя и похрюкивая: «Убери свой нож и закрой свой рот!», а также: «Все двери открываются вперёд и посильнее!» Позже открылся еще один «цивильный» видеосалон – напротив Преображенского собора. Там, помню, мы смотрели мистического «Чернокнижника», очень понравившегося тогда мне и Прокопу, и «Привидение» с Патриком Свэйзи.

Кроме кино, наша культурная жизнь включала чтение книг, иногда даже практически коллективное, поскольку часто мы покупали одни и те же книги. Книжный дефицит в 1989 году постепенно ослабевал, поскольку и государственные издательства стали переключаться на работу по массовому запросу населения, а не только издавать многотысячными тиражами второсортных советских авторов или брошюры с программными документами КПСС или постановлениями Совмина СССР. Всё больше становилось и книжной продукции, изданной частными или полугосударственными структурами. По-моему, в 1989 году, в соседнем со мной доме по ул. Королёва открылся новый книжный магазин, где периодически я, а также и Москаленко, покупали что-то интересное.

Но лишь Олег был способен «ухнуть» разом всю стипендию и ещё в придачу деньги, выданные родителями на прожитьё, на какой-нибудь многотомник в букинистическом отделе. Помню, как он облизывался на восьмитомник Жюля Верна в книжном на «Стадионе», выставленном за бешеные деньги – и купил-таки. А потом напропалую занимал деньги у всех, у кого было можно, чтобы дотянуть до поездки домой. Он это называл «урвать», и я тоже перенял это словечко: «Вчера на Королёва урвал двухтомник Уайльда!»

Я помню, как потом читал «Пять недель на воздушном шаре» из этого восьмитомника, когда был у Олега в гостях. Его родители селили меня во время таких визитов в маленькую комнату – узкую, но чрезвычайно уютную, одну стену которой занимали стеллажи с книгами. Я тогда ещё приболел. Тамара Семёновна дала мне таблетку, чаю. И я лежал там на диване и читал Жюля Верна, а Олег – в своей комнате – ещё что-то, и время от времени приходил ко мне поделиться впечатлениями. С того времени у меня и к этому изданию, которое я через много лет также приобрёл, и, особенно, к «Пяти неделям на воздушном шаре» – чрезвычайно личное отношение. И знакомство своих детей с Жюлем Верном я начинал именно с этого романа.

Уже позже, курсе на втором или третьем мы все (или почти все, но точно – я, Прокоп, Москаленко и Коля) купили в книжном магазине на «Стадионе» четырехтомник Ремарка. До этого я читал Ремарка только «Триумфальную арку» и «Жизнь взаймы». А тут мы все читали запоем и «Трёх товарищей», и «Чёрный обелиск» и, наверное, ассоциировали себя с героями Ремарка и в аспекте нашей дружбы, и потому ещё, что времена, которые надвигались на нас, были такими же смутными и непредсказуемыми, как и начало 1930-х годов в Германии. Много позже эта ассоциация стала ещё основательней. Из трёх товарищей, спаянных самой крепкой дружбой – меня, Коли и Прокопа, в 2012 году осталось двое. А тогда ещё живой Серёга Прудских, которого мы с Колей в середине 2010-х привезли на могилу к Прокопу, не преминул подметить этот ассоциативный ряд.

Году в 1993-м «Книжный мир» приказал долго жить – помещение выкупили у муниципалитета и сдали его более состоятельным арендаторам. Но мы продолжили ходить туда, поскольку вместо книжного там открылся фирменный магазин Курского ликёро-водочного завода. Водка была, кстати, неплохая – казалась нам лучше белгородской, а от 56-градусной «Крепкой» мы пришли в полный восторг.

Помимо «Книжного мира» на «Стадионе», мы ещё периодически шерстили на предмет книжных новинок незадолго до этого открывшееся «Слово» на проспекте Ленина (теперь – Гражданский) и «Книги» возле моего дома, на Королёва, 4, а также книжный магазин на проспекте Ватутина, где сейчас Пушкинская библиотека-музей. Но эта локация вообще была знаковой – там по соседству в 1990 году открыли магазин «Белвино», куда не зарастала тропа – и народная, и наша.

Часто посещаемой нами была также «Искра» – магазин политической литературы на северо-восточном углу Фрунзе (теперь – Славы) – Попова. Туда я регулярно заходил ещё со времён школы. Периодически там можно было отыскать неплохую монографическую, справочную и научно-популярную литературу по истории. А когда мы учились в институте, то кроме исторических книг, периодически покупали в «Искре» также философскую литературу. Помню, по совету Римского мы приобрели себе сборник Камю, вышедший тогда в СССР массовым тиражом. А может быть, не Камю, а Сартра. Или и того, и другого. В букинистическом отделе я там купил четырёхтомник Хемингуэя на первом курсе.

Книжный магазин был также рядом с гастрономом «Восход» – на остановке «Дом мебели» – близко от института. Это было очень удобно ещё и потому, что рядом с гастрономом был ларёк с разливным пивом. Помню, мы с Олегом купили в этом книжном «Опыты» Монтеня, который не раз потом служил мне примером своим глубоким и спокойным восприятием действительности. «Всякий, кто долго мучается, виноват в этом сам». И ещё: «Отличительный признак мудрости – это неизменно радостное восприятие жизни». Тогда мы все были стихийными мудрецами.

Про посещения «Молодой гвардии» на Некрасова, рядом с «Радугой», я почему-то не помню, хотя он в то время ещё должен был работать.

Был ещё магазин «Подписные издания» (северо-западный угол Победы – Театрального проезда), но там можно было купить лишь невостребованные и, как правило, разрозненные собрания сочинений и комиссионные книги. Но и там мы периодически что-то покупали – например многотомную российскую историю Соловьёва. Москаленко со свойственным ему юмором в разговоре между нами своеобразно сокращал название этого магазина, называя его «П.изда.».

У главного корпуса с видом на общагу. Слева направо: я, Тришин, Шварц, Коля, Прокоп

Источником хороших книг был также Харьков. Оттуда я, помимо всего прочего, привёз две книжки сказочных повестей про муми-троллей, которые с огромным удовольствие прочёл сам, а много позже читал свои детям. А вот теперь я и сам, как Муми-папа, сижу и пишу мемуары о своей бурной молодости.

Ну а третьим китом нашей духовной жизни была музыка – русский рок, бывший тогда на пике своего культурного и социального влияния, в меньшей степени – англоязычный рок и даже классика. Классику мы слушали с пластинок – в основном с Прокопом и Колей. По русскому року основными специалистами из нашей компании были Москаленко и я (он – больше, я – меньше), по зарубежному – однозначно Олег. Именно он познакомил меня с такими грандами, как «Дип Пёпл», «Лед Зеппелин», а главное – с «Дорз» и «Джетро Талл». Русский рок же мы не только слушали, но и пели на всех посиделках. Здесь я вдруг обнаружил в себе талант «кричащего» пения, которое было идеальным для исполнения песен ДДТ, а главное – Саши Башлачёва, где мой приоритет (конечно, с аккомпанементом Олега) был неоспорим. Первое публичное исполнение (конечно, в узком кругу) «Предчувствия гражданской войны» ДДТ, как сейчас помню, состоялось на дне рождения или просто в гостях у Вовы Кощина, где мы с Москаленко уже фигурировали в качестве неразлучных друзей, которых нужно приглашать только вместе. Башлачёва мы «сняли» с пластинки «Время колокольчиков», которую я привёз из Харькова и был буквально ошарашен мощью и поэтической глубиной практически неизвестного мне на тот момент исполнителя. «Эх, долго шли зноем и морозами, всё снесли и остались вольными. Жрали снег с кашею берёзовой и росли вровень с колокольнями». Или из другой нашей любимой песни: «Уберите медные трубы, натяните струны стальные! А не то сломаете зубы об широты наши смурные». Башлачёв, как и мы, творил миф, который начинал жить самостоятельной жизнью и был больше похож на действительность, чем она сама. Москаленко уже знал отрывочно творчество Башлачёва, но именно наш тандем возвёл СашБаша в ранг кумира нашей компании. Первый раз мы исполнили заглавную песню этого альбома на раскопках, и Олег, вначале подпевавший мне, сразу понял, что в данном случае мне нужно предоставить полную свободу, и ограничился ролью аккомпаниатора и популяризатора моего исполнения среди однокурсников. Кстати, Олег, как настоящий администратор и продюсер, никогда не выпускал меня без «разогрева» публики. Он понимал, что Башлачёва нельзя навязывать неискушенной и неподготовленной публике. Это было слишком серьёзно. Поэтому я вступал после того, как были спеты «Звезда по имени Солнце», «Группа крови», «Я хочу быть с тобой» и «Этот поезд в огне».

Если с Олегом мы слушали русский или западный рок, то с Колей и Прокопом – чаще музыкальную классику. У Прокопа тоже был проигрыватель и небольшая подборка пластинок классики. И я, и Прокоп покупали в «Мелодии» ещё и диски с классической музыкой. Моцарт, Чайковский и особенно Бетховен, наложенные на выпитое до этого или в процессе, давали замечательный эффект.

Но возвращаюсь к раскопкам. Для археологической практики на факультете предлагалось две локации – Китей в Крыму, который курировал Молев, и Хотмыжск под Борисовкой. Если я не ошибаюсь, наш курс начал первым проводить там раскопки. А руководить раскопками в Хотмыжске пригласили Александра Григорьевича Дьяченко – специалиста по восточнославянской археологии. С четой Молевых в Китей поехала наша, так сказать, элита – преимущественно из первой группы, а всех остальных, попроще, разделили на две смены и отправили в Хотмыжск.

Наша смена была второй. Мы заехали, если не ошибаюсь, где-то в начале августа и копали две или три недели. Мне кажется, что три, поскольку было очень много событий и впечатлений, которые, казалось, трудно вместить в двухнедельный срок. Правда, когда я пишу сейчас об этом, думаю, вряд ли набежит и несколько страниц.

Наша экспедиционная группа состояла примерно из тридцати человек. Попробую перечислить, кто был там. Я, Серёжка Тришин, Серёжка Прокопов, Коля Филонов, Олег Москаленко, Серега Прудских, Костя Черняев (или Чак – по еще одному кинокумиру эпохи видеосалонов – Чаку Норрису), Миша Северин (Север), Вова Кощин, Костя (Костян) Кошевой, Андрюха Сысов, Коля Рощупкин, Олег Денисенко, Сергей Беседин (Бес), Игорь Шептухин. Из девушек – Анжела Верченко, Таня Масалитина, Наташа Коденко (впоследствии Прокопова), Ира Сидельникова (впоследствии Филонова), Света Машкова, Света Холодова, Света Субочева, Таня Пинюгина, Инна Беланова, Люся Иванченко, Ира Охрименко, Таня Каменева, Таня Горлова, Таня Пустовет, Юля Алейникова, Наташа Моисеенко, Ира Кушнарёва, Лиля Новицкая, Наташа Слободенюк. Затесался в наши ряды еще один парень старше курсом – Виталик Абессонов, и были несколько старшеклассников, видимо, занимавшиеся краеведением. Мы их называли «пионэры». Из «взрослых» были Дьяченко (руководитель), Петренко (его помощник, имя и отчество не помню), жена Петренко и Кулабухов. Да, ещё Ира Кушнарёва незадолго до того вышла замуж и приехала вместе с мужем – парнем лет на пять старше её, который был тренером по каратэ.

Александр Григорьевич Дьяченко был немолодой, солидный и довольно грузный. Говорил он с заметной одышкой и с отчётливым проговариванием «О» даже там, где надо было произносить «А». Этим он был, вероятно обязан своим украинским (или, точнее, южнорусским) корням. Звучало это приблизительно так: «Вчера кОкие-тО дурОки пьяные прямо на трактОре в рОскОп зОехали». Этот факт, кстати, действительно имел место накануне нашего заезда.

Петренко был помоложе, а его жена – ещё моложе. Она любила потрепаться с Москаленко и мной о музыке и литературе и поделилась опытом своей молодости, который заключался в чтении Хемингуэя после дозы спиртного. Этим советом я, любивший Хемингуэя, воспользовался позже и, действительно, ощутил определённую эйфорию от мультиплицированного эффекта алкоголя, хемингуэевского стиля и депрессивно-стоического сюжета «Фиесты».

.

Раскопки, как я уже сказал, были первым коллективным и длительным отрывом от привычной обстановки, а для белгородцев – еще и отрывом от семьи. Накануне отъезда мы все предвкушали будущие приключения, а также, по мере наших скудных финансовых возможностей, пытались запастись горячительным. Честно говоря, не помню, удалось ли нам последнее – поставки алкоголя в торговую сеть в тот период работали с перебоями. Нет, кажется, две или три бутылки водки мы всё же смогли купить. Да, точно. И в этой покупке определённо участвовал Прокоп, поскольку, уже будучи в лагере и выпив свою долю, когда мы отмечали наш заезд, он для перемены обстановки полез в палатку к девчонкам, а потом, желая угостить и их, вернулся и стал требовать, чтобы мы отдали якобы принадлежащую ему (но мы-то считали иначе) бутылку водки.

Получив недвусмысленный отказ, Прокоп пошёл ва-банк: «Отдайте, а то закричу». Этого допускать было, естественно, нельзя – практически в соседних палатках спали Кулабухов и Дьяченко, и с презрительными ремарками в адрес скандалиста и чуть ли не плевками ему в спину бутылка была отдана. Не помню, выпил ли её Серёга с девочками. Кажется нет. Его пьяные поползновения были отвергнуты, и бутылка была возвращена в общий котёл. Но это «А то закричу» припоминалось ему ещё очень долго.

Жили мы там в палатках по два-три человека на вершине косогора, поросшем редкой акациевой рощей. Между нашим лагерем и селом был пустырь, точнее, окраина села, на которую выходил старый храм, закрытый, вероятно, ещё до войны, а может быть и при Хрущёве. Теперь он восстановлен, а в то время он выглядел мрачно и даже жутко, особенно в сумерках.

Заброшенный (в то время) храм Воскресения Христова (фото Прокопа)

Удобств, естественно, не было. В туалет ходили в акации – девочки в одну сторону, мальчики – в другую. Готовили сами из привезённых продуктов. Для костра собирали сухостой в ближайших посадках. Готовить помогала деревенская бабушка, жившая неподалёку, но мы могли обойтись и сами, поскольку обстоятельства сразу же выдвинули своих героев. Точнее, герои, а ещё точнее – герой выдвинул себя сам, попробовав неказистую бабушкину стряпню. Миша Северин (Север, Мишаня или тогда – Майкл) стал нашим бессменным поваром, и эта должность припечаталась к нему сразу же не только благодаря несомненным способностям и склонности к руководству, но и из-за представительной внешности. При среднем росте весу в нем было около 100 килограммов, ну может, тогда чуть меньше. «Компот варить в неограниченном количестве», – получил Миша напутствие Дьяченко и приступил к работе.

. В лагере. Слева направо: Олег, Тришин, я (фото Прокопа) .

Перед раздачей пищи. На первом плане — спиной – Сысов, слева от трубы – Шварц, справа от неё – Чак. Спиной справа – бабуся, помогавшая на кухне (фото Прокопа)

Не исключено, конечно, что самовыдвижение было обусловлено и более приземлёнными мотивами, а не только чистым альтруизмом и любовью к кулинарии. Повар в лагере освобождался от земляных работ. Что касается склонности к руководству, то повару она была необходима, поскольку ему каждый день выделяли двух дежурных, которых нужно было организовать на доставку воды, разведение костра, чистку овощей и прочую чёрную работу. Миша с этим справлялся прекрасно.

Сам Миша находился на вершине кулинарной иерархии, то есть манипулировал ингредиентами и выдавал на-гора суп, кашу, макароны с тушёнкой и кофейный напиток со сгущёнкой. Вдохновлённый своим новым статусом, Майкл тут же сочинил бессмертный хит «Ячменный кофе», который заунывно исполнялся им под аккомпанемент гитары Москаленко на мотив (с небольшими нюансами) популярной тогда народной песенки, реанимированной В. Маркиным, «Понял он, что лучше Таньки нету»:

Тяжела ты, поварская доля!
В нашей жизни часто так бывает –
Мы на вечер варим ячменный кофе.
От него полгруппы умирает.

Хор:

Он на вечер варит ячменный кофе.
От него ВСЯ группа умирает!

Миша:

Может, жизнь погибель мне готовит.
Счастья луч сверкнёт на небе редко.
Мне сказали: «Коль сваришь манную кашу»,
То, как соловья, посадят в клетку.

Хор:

Если только сваришь манную кашу,
То, как соловья, посадим в клетку!

Естественно, никто не умер и даже не заболел на гастрономической почве. Еда была вполне сносная, и Миша Северин вполне заслужил и отработал свои привилегии. В раскоп он спустился только раз – для фотосессии.

Мишка Север позирует в раскопе (фото Прокопа)

Что касается заболеваний, то меня они не минули, но на другой почве. После нескольких первых жарких дней заметно похолодало и пошли дожди. Это длилось несколько дней, а может и целую неделю. У меня резко заболело и даже распухло горло. Я даже не работал дня два, а слонялся по лагерю с обмотанной полотенцем шеей или лежал в палатке. У Серёги Прокопова тогда прихватило поясницу, и он обматывался какой-то тряпкой.

Кроме советов, дискуссий и подручных средств, лечиться особо было нечем, и я как-то достаточно быстро выздоровел и включился в работу. Проблема была только в том, что после дождей раскоп превращался в корыто с осклизлыми краями; на кеды и тапочки налипали килограммы грязи; и наше прозябание в раскопе, иногда под мелким дождём, казалось нам совершенно излишним, да, наверное, и было таковым объективно. Но Дьяченко, упёртый, «как каждый хохол» (в наших тогдашних представлениях), заставлял нас каждое утро в немыслимую рань спускаться в раскоп. В жаркие дни мы начинали работу около 8 часов, а может и ещё раньше, в пасмурные, возможно, чуть позже. Кроме характерной упёртости, им, видимо, руководило убеждённость в том, что безделье может превратить нас в разнузданную банду. На наш самоконтроль он не надеялся, а зря. Но жизненный опыт заставлял его рассчитывать на худшее и в этом, возможно, он был прав, хотя и не в нашем случае. Люди у нас подобрались достаточно рассудительные и спокойные; отъявленных авантюристов практически не было, в отличие от предыдущего заезда. Ни в какие конфликты с местными мы не вступали, за исключением одного – в клубе, на дискотеке – неизвестно с чего начавшегося. Потом местные гнали нас до лагеря, а мы рассыпались по его периметру, потом организовали аванпост и ожидали новой атаки, но они удовольствовались лёгкой победой и больше нас не тревожили. Утром я ходил искать свой кроссовок, который оставил по пути отступления.

Сама работа была довольно тяжёлой, но мы были молоды, крепки и достаточно выносливы, несмотря на городское происхождение многих из нас. Кстати, рабочих рукавиц нам не выдали. Вместо этого Дьяченко сразу же сказал, чтобы мы персонализировали свои лопаты и не путали свою с чужой. Один раз набитые мозоли, таким образом, становились надёжной защитой рук при дальнейшей работе. Поскольку я до поступления полгода отработал на стройке и к тому же регулярно вкалывал на даче, лопата была моим любимым инструментом, и я числился в лучших работниках, за что был даже премирован по итогам работы банкой сгущёнки.

По мере углубления раскопа происходила гендерная сегрегация. Мальчики оставались в раскопе – в глубине, девочки работали «на отвале», то есть, стоя на краю ямы, отбрасывали землю, вырытую нами, дальше и выше. По мере нашего заглубления формировалась, таким образом, двухступенчатая (а в некоторых местах и многоступенчатая) структура раскопа.

Возле раскопа. Слева направо: Шварц, Прокоп, я, затесавшийся не к месту Абессонов с курса старше, Москаленко, Тришин, Коля (фото Прокопа, точнее, на его фотоаппарат)

Утром мы слышали от Дьяченко две команды: «Подъём!» и «В рОскоп!» Между ними был еще призыв к завтраку, но его подавал Северин. Монотонность и неотвратимость команды «В раскоп!» напоминали нам времена строительства египетских пирамид или ГУЛАГа. Но если в сухую, пусть даже жаркую, погоду мы только посмеивались над этим, то в период затяжных дождей мы взбунтовались. Возиться в яме в грязи под моросящим дождём было нелепо и непроизводительно. Парламентёры во главе со мной направились к Дьяченко и высказали ему наши претензии, намекнув на возможность забастовки. Дьяченко был крайне недоволен, но осознал необходимость компромисса. Возжание в грязи было прекращено.

Через несколько дней погода наладилась, и мы получили возможность не только для просушки промокших вещей и прогрева своих тел, но и для отмывания недельной грязи, постепенно превращавшейся в корку, особенно на ногах. Речка была близко, нужно было только спуститься вниз с обрывистого косогора, и это был огромный кайф.

На речке. Стоят (слева направо): Шварц, Света Субочева, Москаленко, Прокоп, Володя Кощин, Коля, Лиля Новицкая, Тришин, Костян Кошевой, Ира Охрименко. Сидят: Анжела Верченко, я, два «пионэра», Олег Денисенко (в армейской панаме)

Тем временем отсутствие спиртного стало вызывать не напряжение (поскольку мы уже были достаточно спаянны, чтобы конфликтовать из-за пустяков), но беспокойство внутри нашей компании. Денег у нас было немного, но на одну-две экспедиции в магазин нам хватило. Будь мы чуть поопытней, то, наверное, нашли бы самогон в деревне. Но мы предпочитали оставаться автономными, к тому же устойчивой практики употребления самогона у нас тогда было немного. Магазин «Товары повседневного спроса» находился на полдороге в Борисовку, продавали там не всегда, и у нас периодически возникали даже проекты покупки дрожжей, воровства сахара из лагерных запасов и изготовления браги. Но эти проекты были признаны утопичными и отринуты. Как я уже написал, что-то нам удалось купить в магазине – кажется, не водку, а какое-то креплёное вино. И ещё один раз нам повезло. Серёжка Тришин, который был борисовцем, получил приглашение на свадьбу и был нами отпущен со строгим наказом не возвращаться без двух бутылок водки, что он и исполнил. Эту водку мы пили, закусывая пряниками из «Товаров повседневного спроса» и, почему-то, чесноком – возможно, из какой-то бравады, но больше – для того, чтобы отбить запах спиртного. Тогда мы ещё не знали, что этот якобы эффективный способ не даёт искомого результата, хотя и заставляет окружающих держаться подальше.

Кажется, это в тот раз, в очередной раз чокнувшись тихонько нашими кружками, мы услышали снаружи вкрадчивый голос Кулабухова: «Ре-бя-та, по-ти-ше». Своим натренированным слухом он уловил суть наших занятий и предупреждал, чтобы мы «спалились» перед Дьяченко.

Наутро. Слева направо: Сысов, Чак, Шварц (фото Прокопа)

Наша культурная программа состояла из наших с Москаленко выступлений с репертуаром из русского рока, а также из самопальных хитов Олега. Про «Ячменный кофе» я уже упоминал.

Света Машкова за обедом (фото Прокопа)

Вторым хитом, который дружно ревела наша команда, была «Королэва». Её героиней была наша сокурсница Света Машкова (Царствие тебе Небесное, Светка) – простая деревенская девочка основательной комплекции. Это была баллада, исполнявшаяся на суржике – как дань нашей региональной идентичности.  Москаленко проникновенно запевал: «Я выхожу за дверь и смотрю направо! Я выхожу за дверь и смотрю налэво! Я кажу: «Здравствуй, моя!…», Я кажу: «Здравствуй, моя Страстно влюбленная Королэва, страстно влюбленная-а-а!!»». И рёв нашего хора: «Мошко-о-о-ва!!! Мошко-о-о-ва!!!» И дальше: «Я зъим шматок сала, Я зъим кусок хлэба. Я кажу: «Здравствуй, моя!…», Я кажу «Здравствуй, моя Страстно влюбленная Королэва, страстно влюбленная-а-а!!»». И снова рёв: «Мошко-о-о-ва!!! Мошко-о-о-ва!!!»

Несмотря на то, что песня носила иронический характер (кстати не только по отношению к Светке; главным образом она пародировала хиты «Арии» и подобных ей групп, а также поддевала и уважаемую нами «Алису»), была она совершенно беззлобна и, кстати, сама Машкова, судя по донесениям нашей женской агентуры, была вполне довольна своей популярностью в наших кругах.

Песенка эта, хотя бы и в памяти нескольких человек, пережила Светку (она умерла в 2016 году), и в этом, опять же – сила мифа, который жив до тех пор, пока в нём нуждаются – в отличие от людей, к сожалению.

Раскопки тем временем шли своим чередом, но кроме неинтересных глиняных черепков, одной-двух бусин, кованых гвоздей и собачьего скелета, ничего обнаружить нам не удалось. В одном месте мы углубились метров на пять – гораздо ниже культурного слоя – но это уже вопросы к нашему руководству. Петренко рискнул даже высказать крамольную мысль, что копаем мы не совсем там – не в пределах детинца или на месте городской стены, а за ней, где в лучшем случае, могла быть лишь мусорная куча. А так как люди в то время ничего полезного старались не выбрасывать, то и все наши усилия были напрасны. Правда, в предыдущей группе Миша Курдяев совершенно неожиданно нашёл фибулу – зажим для плаща скандинавского образца, но, кроме этой находки, и в ту смену не было ничего путного.

Но результаты в виде археологических находок были важны не нам, а Дьяченко, поэтому нас вполне устраивала работа ради самой работы, но главное – ради общения в её процессе, а также до и после; ради того, чтоб быть вместе. Конкуренция и споры из-за сделанного возникали, но эпизодически и преимущественно в женской части коллектива. «Ты рыла??! А я что, не рыла??!», – доносилось с отвала. А мы в своей яме ухохатывались, понимая фонетическую двусмысленность этой дискуссии.

Поскольку мы тогда находились хоть и в поздне-, но всё же советской парадигме отношений, любая выездная деятельность студентов по линии «город – село» (как-то: стройотряды, раскопки, иные полевые экспедиции) должна была сопровождаться культуртрегерством в том или ином виде. Так было заведено еще с 1930-х гг., когда на селе отсутствовали не только передающие массовую информацию технические устройства, но и электричество. Да и газеты также были в дефиците. В этих условиях любой городской житель обязан был стать просветителем и проводником линии партии и государства. К нашему (тогдашнему) времени всё это стало уже почти анахронизмом (за исключением разве что культурного аспекта проблемы, поскольку «живые» концерты в сельской местности в основном ограничивались местной самодеятельностью), но, тем не менее, таких обязанностей с «городских» никто не снимал. К слову, об анахронизмах: Петренко уверял нас, что финансирование таких мероприятий, как наши раскопки, осуществляются в соответствии с нормативами, утверждёнными всё в тех же 30-х (он даже называл приказ какого-то наркомата или постановление Совнаркома).

Так вот, видимо, в плане наших раскопок все эти просветительские обязательства также присутствовали. На практике это было реализовано в так называемом выступлении агитбригады по инициативе, вероятно, Дьяченко, подхваченной некоторыми наиболее рьяными участниками нашего трудового коллектива. На импровизированной сцене возле нашего лагеря для немногочисленных сельских зрителей вокально-инструментальная группа, возглавляемая Люсей Иванченко, исполнила несколько песен уж не помню какой направленности – вероятно, что-то антивоенное. Из нашей компании на один или два номера туда затесался Олег Москаленко – из любви к чистому искусству. Пел он, скорее всего, что-то памяти Цоя, вести о гибели которого дошли до нас как раз в это время.

Выступление агитбригады. Её участники (слева направо): Таня Масалитина, Люся Иванченко, Костя Кошевой, Виталик Абессонов (с курса старше), Серёга Беседин, Игорь Шептухин

Самый патетический момент выступления

Те же и Москаленко

Окончание раскопок Дьяченко решил отметить праздничной шурпой. В колхозе купили двух баранов и варили их часа три. Бараны явно были не первой молодости, и шурпа сильно подванивала зрелостью, так что добавки никто не просил, а многие вылили на землю и первую порцию. Но это опять же, было неважно. Перед отъездом мы где-то достали две-три бутылки портвейна и выпили их, таясь от Дьяченко, а после старательно отворачивались от него при погрузке оборудования и его разгрузке – уже в Белгороде. Так в конце августа завершился наш первый курс.

Вскоре мы все вновь встретились – но уже не как салаги, а как ветераны, сплочённые общим прошлым и настоящим. Традиционным завершением раскопок должен был стать выпуск стенгазеты. Первая группа отметилась крымскими приключениями. Нам тоже нужно было как-то соответствовать. Правда, делать это никто не хотел. За дело пришлось взяться нашей компании. Газета была сымпровизирована за один день после занятий, но без меня. Я был в тот день чем-то занят, поэтому непосредственными идеологами и исполнителями процесса стали Серёга Прокопов и Коля Филонов, возможно, ещё Прудских. Документальной основой стали фотографии, которые делал на раскопках Прокоп. Недостаток технического профессионализма он восполнял остротой взгляда и неожиданными ракурсами. В основу концепции газеты лёг очередной миф – о Сысове, а большинство её сюжетов отражали «сны великого человека», то есть того же Сысова, и были проникнуты жёстким сарказмом. В этих «снах» Андрюхе представлялось, что все, кто его окружали, подверглись тем или иным неудачам, увечьям, в-общем, были развенчаны, унижены и низведены до состояния пресмыкающихся червей.

Сам Андрюха Сысов, ездивший каждый день на занятия из Масловой Пристани, был беспардонен, демонстративно прост и ещё с подготовительных курсов удивлял нас тем, что бесцеремонно лез в любую компанию и любой разговор вне зависимости от желания окружающих. Действительно, какого хрена обращаться к Прокопу, которому он не кум, не сват: «Прокоша-наркоша»? Мы, естественно, платили за это Андрюхе насмешками, утрированием его манер и пародиями. Любая его реплика подвергалась тщательному препарированию и доведению до абсурда. Так, например, в колхозе Москаленко, еле сдерживая смех, попросил Андрюху объяснить нам историю топонима Маслова Пристань. Андрюха повёл рассказ эпически: «Это было в те времена, когда Северский Донец был шире. И, короче…» Дальше мы ему говорить не дали. Грохнул смех. Ввёрнутое им слово-паразит стало содержательным, а выражение «Когда Северский Донец был шире и короче» стало, как сейчас говорят, мемом в нашей компании. Надо сказать, конечно, что Андрюха всё же немного пообтёрся к третьему курсу примерно и уже не вызывал такого раздражения своими манерами. Извини, Андрей, если прочтёшь, но что было, то было. Нас всех наверняка тоже нашлось бы за что упрекнуть.

И чтобы не забыть, ещё про Сысова. На втором курсе после очередного наезда на кого-то из нас со стороны Андрюхи мы организовали, говоря нынешним языком, троллинг. На пишущей машинке, которая имелась в семье Прокопа, мы печатали объявления примерно такого содержания: «Такого-то числа, в 12.00 в аудитории 607 состоится собрание факультета, на котором товарищ Сысов выступит с речью о перспективах развития исторического факультета». Далее – синяя печать и скопированная нами подпись декана.

Прокоп наловчился открывать запирающий на ключ застеклённый стенд с расписанием занятий и прочей официальной информацией, пока ещё двое стояли на шухере по краям коридора. Объявление помещалось на стенд, который вновь запирался. Через два-три дня студенты с других курсов уже заглядывали к нам в аудиторию, чтобы увидеть «товарища Сысова». Сам герой объявлений злился, но сделать ничего не мог. Естественно, дать делу официальный ход нельзя было по законам чести. Это продолжалось недели две, пока таинственными объявлениями не заинтересовались в деканате. Сама Нина Ивановна приходила к нам в аудиторию и грозно глядя на нас, делала вливания о недопустимости подобных акций. А потом, повернувшись к Сысову, в сердцах завила ему: «За что ж они тебя так любят?!» И хотя половина курса имела представление об авторах розыгрыша, в деканате так и не узнали конкретики. Никто не «стукнул». Но мы не стали искушать судьбу далее и прекратили помещать объявления.

Так вот, возвращаясь к стенной газете – она оказалась проникнута настолько жёлчным и специфическим юмором, что все, кто не был в нашей смене на раскопках, да и многие из тех, кто был, только пожимали плечами и с недоумением смотрели на её героев и, главное, авторов. Газета провисела около недели. Потом я снял её и увёз домой.

Второй курс принёс нам близкое знакомство с новыми легендами и полулегендами истфака. Величиной №1 был, несомненно, Евгений Владимирович Дворецкий. Под его началом я работал на кафедре отечественной истории и политологии в начале 2000-х – после того, как он сменил на этой должности Михаила Владимировича Прокопова.

Нам Дворецкий читал лекции по истории России до XIX века. Семинары в нашей группе вёл уже знакомый нам Владимир Семёнович Кулабухов, бывший, к тому же, куратором нашей группы. Жена Дворецкого, Алла Александровна преподавала историю Средних веков.

Дворецкий, бывший декан истфака, оставивший деканство ещё до нашего поступления, а в то время занимавший должность проректора по учебной работе, держал мощную психологическую дистанцию со студентами; естественно, не позволял никакой фамильярности и даже просто неофициального общения, но, тем не менее, был весьма уважаем студентами и как профессионал, и просто как человек с огромным чувством собственного достоинства. При этом у него совершенно не было какой-либо напускной строгости, да она была и не нужна. Этим первоначально грешил Кулабухов, но он был лет на 6-7 старше нас и потому боялся, что ему сядут на голову. Стандартной реакцией Дворецкого на какую-либо попытку неуместного остроумия в ходе занятия из аудитории была следующая: он несколько свысока ухмылялся, не удостаивая шутника и взглядом, и веско произносил: «Возможно, у меня притупилось чувство юмора…» А после, если, конечно, остроумие касалось непосредственно излагаемого материала, доходчиво объяснял и шутнику, и всей аудитории неуместность и научную ущербность реплики с места.

Не знаю почему, но Дворецкий у наших наиболее буйных фантазёров – Шварца и Чака (Кости Черняева) – почему-то ассоциировался с галстуком-бабочкой и роялем. Они в деталях обрисовывали нам такой образ – Дворецкий с весьма чопорным видом в смокинге или фраке и галстуке-бабочке исполняет на рояле что-то разухабистое типа «Чардаша» и тут же демонстрировали при помощи губ некое подобие этой мелодии, тряся щеками и разбрызгивая во все стороны слюни. Но тут ещё можно было отыскать какой-то ассоциативный ряд – хотя бы в безупречности внешнего вида Евгений Владимировича, соответствующего образу пианиста во фраке. Но совсем уж дико и безумно смешно они в этих своих фантазиях представляли нашего декана Нину Ивановну – в балетной пачке, торгующей петушками (леденцами) на палочке. От этого образа мы также были в полном восторге. И тот, и другой вполне удовлетворяли нашу страсть к мифологизации и расцвечиванию серой повседневности.

Семинарские занятия по истории с Кулабуховым мы с Прокопом любили, потому что они, во-первых, не требовали какой-то углубленной подготовки, особенно при наличии базовой исторической культуры. Главное, нужно было прочитать и правильно интерпретировать изучаемый документальный источник – «Русскую правду» или что-то вроде того. Во-вторых, мы его уже достаточно хорошо знали и понимали, что строгость его – напускная, и, несмотря на неё, студентов он понимает и защищает по возможности (что и подтверждалось и до этого, и впоследствии). Сам Кулабухов, как мы считали, тоже был не без греха и, как говорили, любил выпить, хотя судить об этом мы могли только по косвенным признакам. В-третьих, он уважал умных, острых на язык и независимых студентов, потому что сам был неглуп и любил пошутить. Мы с Прокопом, видимо, ходили у него в любимчиках, хоть это и не афишировалось. В-четвёртых, он обладал хорошим, хотя и скрытым чувством юмора, периодически проявляющимся в очень тонкой иронии по отношению как к туповатым, так и к чрезмерно возносящимся студентам. В-пятых, он нас забавлял своей манерой говорить – одновременно вкрадчивой и ироничной – и изобиловавшей к тому же словами-паразитами «по крайней мере» и «именно», которые он мало того, что вворачивал при каждом удобном случае, но и произносил очень специфически – что-то вроде «по крайней мэре» и «имано». В-общем, он тоже послужил прототипом для героя мифа об истфаке, как и все другие яркие личности нашего факультета.

Другими молодыми ассистентами, работавшими тогда на истфаке, наряду с Кулабуховым, были Иван Тихонович Шатохин и Владислав Анатольевич Шаповалов, но мы с ними, в отличие от Кулабухова, практически не пересекались вне аудиторий.

Если Дворецкого студенты уважали, то его супругу – Аллу Александровну Дворецкую – ещё и любили, поскольку она была не только профессиональна, но ещё и эмоциональна, а также стильна и симпатична. Помню, когда я на семинаре делал доклад о поэзии вагантов и заявил, что не смог взять в библиотеке на абонемент книгу, она заметно огорчилась, а выражение её лица говорило о том разочаровании во мне, которое она испытала. Но когда я стал зачитывать выписки из стихов Франсуа Вийона и других, Алла Александровна, увидев мою заинтересованность темой, воспряла, извлекла свою личную книгу, и также начала читать любимые отрывки. А когда я дошёл до «ibi deflorare» и «cuspide erecta», восторг со всех сторон был полный – я декламировал, Алла Александровна ликовала, аудитория тащилась.

С Евгением Александровичем Молевым мы вновь встретились – на спецкурсе по античной культуре, но во втором семестре курса. Он был так же блестящ, как и на истории Древнего мира. А сам курс был как-то камернее – и людей было поменьше, и культура вообще располагала к возвышенному.

Ещё у нас вёл семестровый курс по источниковедению Александр Михайлович Игнатов. Потом, на третьем курсе у него была с нами была уже двухсеместровая дисциплина – историография российской истории. Вряд ли Александр Михайлович пользовался массовой любовью студентов – он не был таким харизматичным, как Молев, хотя, в принципе, был мужчиной представительным и симпатичным. Ходил он в помятой и однообразной одежде (одно время – с чернильным пятном на кармане кофты), был саркастичен и язвителен по отношению к женскому полу, но мне и Прокопу, например, он нравился. Он был, во-первых, знающим свой предмет, лекции не читал, а рассказывал; во-вторых, никогда не прочь был отвлечься от излагаемого материала и рассказать что-либо интересное из своей жизни. К тому же, как и мы, судя по затрагиваемым посторонним темам и иным прямым и косвенным данным, любил интеллигентно выпить. Язвительность по отношению к женщинам, по-видимому, объяснялась невзгодами семейной жизни (впоследствии он развёлся). Ну и, видимо, какую-то общую неудовлетворённость жизнью он также ощущал. Наверное, ему было скучновато на факультете провинциального истфака и катастрофически не хватало денег. Последнее в то время, конечно, было не в диковинку – кому их хватало в образовании, хоть и в высшем? А Игнатов ещё и постоянно на семинарских занятиях во время наших ответов на листочках рисовал автомобильчики. Возможно, это была его нереализованная мечта.

Один из его неформальных рассказов был о том, как он по каким-то делам, кажется, связанным с его кандидатской диссертацией, приехал в Питер. Решив для начала выпить пива, он встал в очередь в ларёк. Тут же он просветил нас в том, что в те времена в холодное время года у покупателей разливного пива (естественно, тогда пиво на разлив давали только в кружках, а не наливали, как сейчас, в пластмассовые бутылки), по крайней мере, в Питере обязательно спрашивали: «Вам холодное или подогретое?» Так вот, взяв две кружки пива и отойдя в сторонку для распития, он, увидев человека интеллигентной, типично петербуржской внешности, стал расспрашивать, как ему добраться по нужному адресу. Тот не обманул первого впечатления Игнатова и действительно оказался милейшим человеком, и, вместо простого объяснения, вызвался проводить нового знакомого до места. По пути они останавливались у других ларьков и, когда дошли до Лебяжьей канавки, то даже не стали искать мост, а разулись и пошли вброд. Дело, напоминаю, было примерно в ноябре.

Образ Игнатова вообще стал для меня архетипичным. Потом, когда я уже сам стал преподавать в универе, особенно по прошествии семи-восьми лет, периодически ловил самого себя на заметном сходстве с Александром Михайловичем – в его серьёзности, перемешанной с иронией и сарказмом, в готовности, объясняя материал, перейти к личному опыту, тут же обобщая его до социального, да хоть просто в манере держать себя, не придающей особого значения соблюдению гласного или негласного дресс-кода. И, главное, Игнатов, несмотря на разницу в образовательном и культурном уровне, признавал в нас равных себе. А ещё, Александр Михайлович, как и я, любил Чехова.

На старших курсах мы периодически встречали его у пивного ларька на «Восходе», куда он приходил со своей кружкой – вероятно, отчасти из гигиенических соображений, а также потому, что кружки из ларьков постоянно воровали, и из-за этого в отпуске пива потребителям возникали задержки.

Позже, когда я работал на седьмом этаже в девятиэтажном корпусе во второй половине 90-х, то частенько с ним сталкивался. Он поднимался курить в туалет на нашем этаже. Александр Михайлович хорошо меня помнил и выглядел почти так же, как и раньше, только ещё более запущенным и безденежным. Я тогда ещё месяца три подрабатывал на стройке во вторую смену (мы строили здание Промстройбанка напротив Центрального рынка – теперь это «Металлоинвестбанк»), и Александр Михайлович, увидев меня там, посетовал на низкие заработки и желание также найти какую-нибудь подработку.

Потом я перешёл на другую кафедру в новый корпус на улице Победы и престал встречать Александра Михайловича. Но, проходя через несколько лет по Некрасова, я как-то увидел его на улице и ужаснулся – он страшно похудел. Вскоре после этого (в 2007 году) он умер.

Педагогику нам преподавал Евгений Вячеславович Тонков – довольно добродушный, хотя и закрытый человек в возрасте. Тогда он также занимал должность проректора по научной работе. Во время работы в универе я с ним потом неоднократно пересекался по кадровым и издательским вопросам. Он почти до последних лет жизни работал на разных административных должностях. С Тонковым был связан забавный курьёз. Когда мы учились на первом или втором курсах, в БГПИ была издана его брошюра, посвящённая каким-то педагогическим проблемам. Так вот, в процессе её издания корректор налажал и пропустил опечатку, которую заметили уже после выхода тиража. Пришлось, как тогда делали, вклеивать в конце книги маленький листочек с указанием опечатки. Там значилось: «На стр. такой-то вместо «пездагогической деятельности» следует читать «педагогической деятельности»». Так что у нас была та ещё «пездагогика» (но это не к Евгению Вячеславовичу, а к нам, студентам).

Была ещё на втором курсе околофилософская дисциплина – эстетика. Её преподавал Борис Петрович Скворцов – внешне доброжелательный, но очень-очень себе на уме. Помню, на зачёте, его чем-то не устроил мой ответ, и он начал пытать меня на предмет общекультурной базы. Так, он спросил, давно ли я бы в театре. Я незадолго до этого ездил с мамой в Питер, где мы посетили спектакль драматического театра имени А.С. Пушкина «Ночь в купе» по какой-то современной пьесе. Я назвал Скворцову этот спектакль, добавив, что он мне не понравился. Борис Петрович повеселел, сказал, что ему он тоже не понравился, и зачёт мне был выставлен.

Я также встречался со Скворцовым после окончания института. Он был членом экзаменационной комиссии, когда я сдавал вступительный экзамен по философии в аспирантуру. Тогда он уже ко мне не придирался, и я получил пятёрку, а вот следующему за мной парню Скворцов поставил «четыре» – тот не смог назвать настоящую фамилию Вольтера – Аруэ. Вскоре после этого Скворцов ушёл из университета и полностью сосредоточился на своём бизнес-проекте – частной школе «Искорка».

Центральным событием первого семестра второго курса, был, безусловно, «колхоз». На первом курсе «колхоз» у нас тоже был, но ненастоящий. Дня два или три нас вывозили в Белгородский район куда-то на поля собирать, кажется, морковку. Ближе к вечеру привозили обратно. Подобное нам было не внове, поскольку школьников в Белгороде возили на морковку или яблоки постоянно уже с пятого класса. А на втором курсе «колхоз» был уже серьёзным – с трёхнедельным проживанием в Новооскольском районе – в селах Николаевка (большая часть мальчиков) и Львовка (девочки и небольшая часть мальчиков). В Львовке же, с девочками, жило и наше начальство – сначала Николай Николаевич («Коля-Коля») Болгов, который на первом курсе вёл в двух группах семинары за Молевым, затем – Валерия Вячеславовна Дубинина, которая, кажется, была куратором в одной из групп, а также вела семинары по методике педагогики или воспитательной работы, но это позже – на последующих курсах. Мы же – те, кто жили в Николаевке, были полностью автономны и самоорганизованны. Нашим непосредственным начальством был староста – Юра Унковский. Юре было 28 лет, щетина начиналась у него на лице уже от глаз, он был плотен, представителен, давно отслужил в армии и поглядывал на большинство из нас свысока, на что, безусловно, имел все основания. Мотивы его поступления именно на «очку» остались для нас втайне, но после третьего курса он уже перевёлся на заочку, и с того времени его положение выглядело уже вполне естественным.

Заезд в колхоз (фото Андрея Мухартова)

Юра, как человек взрослый и бывалый, привёз двухлитровую банку самогона, которую мы и приговорили в первый же вечер. Разместили нас традиционно для подобных случаев – в спортзале школы. Школьники, наверное, занимались физкультурой на улице – было достаточно тепло. Юра, кстати, на следующий день уже не смотрел на нас свысока – по крайней мере, на нашу компанию. Пили мы не хуже его, умели говорить и слушать, а от Башлачёва в нашем с Олегом исполнении он остался в полном восторге.

Позже Юра организовал у себя в Шебекино успешный бизнес по производству пельменей и прочих мясосодержащих полуфабрикатов.

В аудитории 607. На первом плане – Юра Унковский, на втором – Света Просалова, Света Капица, Ира Долгополова

Фронт работ в колхозе составляла кормовая свёкла, а нашей задачей было собирать её, выкопанную трактором, с гряд и сваливать в бурты. Уровень трудового энтузиазма регулировался, насколько я помню, исключительно нашей внутренней этикой – так что мы особо не утруждались, но и так уж откровенно не филонили.

На рабочем месте. Слева направо: я, Тришин, Шварц (впереди), Прокоп (сзади), Коля, Саша Холод (фото Андрея Мухартова)

Кормили в колхозе централизованно – в местной столовой. Для нашего обслуживания одну или двух девчонок направили для постоянной работы на кухне, в том числе, Ленку Биценко. Здесь обязательно нужно сказать о ней. Бэца была запевалой нашего курса и душой различных компаний. Если Москаленко концентрировался на специфическом репертуаре из русского рока и был заметен, прежде всего, в нашей компании, то Лена – на более «народном» и широком спектре – от украинских народных песен до студенческого фольклора – и, как исполнитель, пользовалась, безусловно, большей популярностью. Но, как говорится, каждому своё.

Жрачка была предметом шуток, хотя не была такой уж плохой. Как-то посреди обеда раздался голос Прокопа: «Мужики, я, кажется баранью мошонку проглотил!» Вкусовые и эстетические недостатки столовской пищи мы восполняли большим количеством лука и чеснока, которые предусмотрительно привезли с собой. Девочки этим были крайне недовольны, хотя мы и контактировали с ними по минимуму – на поле, в столовой и в автобусе, который вёз нас на поля.

Перекур. Слева направо: Андрей Мухартов, я, Саша Диденко, Тришин, Шварц, Коля, Прокоп, Саша Холод (фото на фотоаппарат Андрея Мухартова)

Поскольку Юрин самогон был выпит, через несколько дней трезвости мы вновь загорелись идеей организовать небольшую гулянку. То ли у нас было две бутылки креплёного вина, то ли мы его купили, не помню. Осознавая, что двух бутылок на нашу компанию примерно из десяти человек не хватит, мы организовали мозговой штурм, и кто-то вспомнил старый зэковский и армейский способ обходиться малым – приготовить тюрю. То есть налить вино в миску, накрошить туда хлеба, и ложкой хлебать это месиво, тщательно пережёвывая. Алкоголь таким образом должен усваиваться быстрее и прочнее, и для опьянения достаточно гораздо меньшей дозы. Это, конечно, была мерзость. Одну миску тюри мы кое-как осилили, но остальное вино допили просто так, без изысков.

Через некоторое время часть нашей компании (меня, Колю, Прокопа, Тришина и Олега) командировали в Богатый – бывший хутор, а теперь село – для работы на зерновом току. Там мы проработали дней пять, наверное. Таким образом, от свободы мы пришли к ещё большей свободе. На току, естественно, было своё начальство, которое нами распоряжалось. Передаточным звеном был то ли инженер тока, то ли заместитель его директора – молодой парень, всегда слегка поддатый. Мы называли его Агроном. Его попытки мобилизовать нас на ударный труд воспринимались со снисходительным пониманием, и мы очень медленно и со смешками отправлялись на рабочие места. Наши задачи заключались во вбрасывании лопатами неотшелушенного зерна в электрическую веялку, а также в выполнении всякой неквалифицированной работы типа подгребания зерна, лежавшего в кучах, и пр. Как только очередная куча зерна была вброшена в веялку, а новую ещё не привезли, мы уходили в дальний угол тока и ложились на кучу гороха. Рядом была ещё куча кориандра, и этот пряный запах мы вдыхали и трепались о жизни, о девчонках, а также о том, что сегодня отмочил и ещё отмочит наш Агроном.

Тот же тем временем бегал по току и искал нас, поскольку пришла очередная машина с зерном. При веялке состоял ещё паренёк, вероятно, закончивший ПТУ, а может даже и техникум (или практикант), и бабка, которая в отсутствие Агронома упрекала нас в лени и ставила нам на вид наше разгильдяйство. Мы в трудовой иерархии тока находились в самом низу, но в любом случае рычагов влияния на нас колхозники практически не имели. О нашем реальном статусе красноречиво говорила такая реплика бабки. В очередной раз прибежав к куче, на которой мы лежали, бабка начала кричать, что у веялки никого нет. В ответ мы указали ей на паренька из техникума. На это бабка подняла указательный палец и с пафосом произнесла: «Так вин же моторыст!» И мы со смешками побрели к веялке.

Правда, Агроном, обладавший, несомненно, чувством юмора, в предпоследний день работы отплатил нам за насмешки и отлынивание. Не всем нам, точнее, а Коле с Прокопом, поскольку именно они в тот момент лежали на куче, а я с остальными, видимо, был всё же чем-то занят. Как обычно, в лёгком подпитии, он подбежал к ним и с трагизмом в голосе призвал: «Ребята! Нужна ваша помощь! Спасайте ток!» Те, естественно, на такой призыв не могли не откликнуться. Агроном загнал их в какой-то заглубленный бункер, где намокшее зерно уже практически превратилось в солод и прилично воняло. Им нужно было вычерпывать эту перепревшую массу и вытаскивать наверх. Для этого Прокоп, как самый ответственный из нас, полез вниз, а Коля остался наверху. После часа этого Сизифова труда их увидел директор тока и спросил, что они здесь делают и кто их сюда поставил. На что получил резонный ответ: «Спасаем ток! Агроном!» Директор обматерил Агронома и прогнал их, заявив, что чем меньше это всё трогать, тем лучше.

Обедали мы в том же Богатом – в местной столовой, для чего нам выдали талоны. Кормили там, кстати, заметно лучше, чем во Львовке, поскольку столовая работала для своих, а не для заезжих студентов. Столовая, кстати, была не капитальным помещением, как в Львовке, а домиком-кухней и лавками со столом под навесом. Наевшись, мы бродили по ближайшим окрестностям, и вскоре обнаружили заброшенный, а может, и чей-то личный сад с созревшими, а местами и перезревшими сливами. С того времени у нас каждый день был ещё и десерт. На удивление, особых проблем с пищеварением мы не испытывали, но сливы, так или иначе, давали свой очистительный эффект. Там же, в сливовом саду мы набрели на грузовой прицеп, в который мы влезали и сидели, опираясь спинами о борта. Правда, однажды нас застала какая-то бабка, возможно, хозяйка прицепа, и подняла жуткий хай, как будто мы собирались угнать этот несчастный прицеп. Одним из её эпитетов в наш адрес был: «Суки зассятые!» Мы этот наезд восприняли с юмором и неторопливо ретировались. А когда Коля гаркнул на бабку, она опешила, а потом завопила: «Да вин нажрався!», хотя на току мы все были абсолютно трезвые.

Как-то, бредя из сада на ток после окончания обеда и послеобеденного отдыха, мы увидели «газик», из которого выглядывал очень весёлый Николай Иванович – отец Москаленко. Проезжая по делам неподалёку, он решил заглянуть и к нам. «Ну, так как вы работаете, ребята?» – был его первый вопрос с явной подковыркой. Оказалось – приехав на ток и не застав нас, он стал расспрашивать местное начальство, где нас найти. Те, в свою очередь, опознав в нём районное руководство и считая, что он курирует работу студентов, стали жаловаться на нашу низкую производительность и нежелание выкладываться на всю катушку.

Конец сентября ознаменовался грандиозной попойкой. 22 сентября у Шурика Холода был день рождения. Он сам и все остальные предвкушали праздник. Утром его отец – Владимир Леонидович (он долгое время работал в БГПИ на кафедре педагогики) привёз на своих «Жигулях» полный багажник всякой снеди, но с присущим родителям коварством и непониманием истинных желаний подросших детей – всего две бутылки вина, одна из которых, к тому же была неполной. Шурик офигел от такого папиного сюрприза, выгреб всю наличность, бросил клич о народном займе, после чего Москаленко, как местный житель, и кто-то ещё с ним отправились в Новый Оскол. Им удалось купить ящик «Тайфи» – креплёного таджикского вина, марочного, но крайне противного при употреблении в больших количествах. Этого ящика хватило всем для буйного и весёлого разгула со снятием некоторых этических барьеров, а нам с Москаленко, особенно мне – чтобы напиться в хлам. Произошло так потому, что одну бутылку Москаленко банально спёр в общей суматохе, а вторую Коля Филонов решил припрятать на завтра, но её выпили тогда же, только чуть позже – и в более узком кругу. Таким образом, на мою долю пришлось граммов 500-600 лишних этого пойла.

.

Уйдя с Москаленко в разгар празднества подальше от всех, мы смотрели на звёзды и пили «Тайфи» из горла. При очередном запрокидывании бутылки я почувствовал, что мои ноги отрываются от земли, и я лечу, а потом довольно мягко приземляюсь плашмя на спину. Это с дороги я слетел в кювет. Москаленко помог мне встать и привёл меня к нашему спортзалу. Как говорил Джон Сильвер в фильме «Остров сокровищ»: «Родная мать не могла бы сделать для меня больше». Сам будучи весьма пьян, Олег трепетно старался привести меня в чувство. Где-то взяв молока, он пытался отпаивать меня им, наверное, чтобы снять мнимую интоксикацию. Он заливал порцию молока мне в рот. Поскольку молоко было холодным, он заботливо советовал, чтобы я не глотал его сразу, а подержал немного во рту. Я послушно кивал, а потом выплёвывал молоко на землю. Все остальные, немногим трезвее нас, стояли кругом и давали советы. Чуть позже я стал потихоньку трезветь, и процедуры были прекращены. Впрочем, пора уже было ложиться спать.

Часть гостей ушла к себе в Львовку, некоторые остались на свободных кроватях или же пристроившись к кому-то из хозяев. Мне удалось немного унять дурноту, и я стал пробовать засыпать, но сразу мне это не удалось – Москаленко очень громко ложился спать. Дело в том, что наши кровати стояли в спортзале в противоположном конце от входа. Выключатель был возле входа. То есть последний ложащийся должен был выключить свет и идти через весь спортзал в полной темноте. Пьяному это делать было затруднительно, но у нас был трезвый – Тришин. Он стоял у выключателя и ждал, когда Олег отольёт на улице и дойдёт до кровати. Но Москаленко, войдя в зал, скомандовал: «Выключай!» Тришин выключил. Раздался грохот. Он включил. Москаленко лежал на полу среди спортивных снарядов и нашей обуви, весь в пыли. Встав, он снова скомандовал: «Выключай!» И снова грохот. В следующий раз Тришин уже его не послушался и дождался, пока он лёг. Утром, к моему стыду, вчерашние излишества вновь дали знать о себе, и я (извините за такие подробности) наблевал в тазик, который Москаленко под утро предусмотрительно поставил у моей кровати.

Ну что ж. Жадность должна была быть наказана. Так и случилось. Урок мною был усвоен надолго.

В нашем спортзале. День рождения Саши Холода. Слева направо: Тришин, Марина Веригина, я, Света Субочева, Лиля Дубская, Саша Холод, Лена Агеева, Наташа Коденко, Прокоп (фото Андрея Мухартова)

Утром мы кое-как привели себя в относительный порядок, хотя запах вчерашнего «Тайфи» перебить было невозможно, отправились в Львовку и еле шевеля сквозь сушняк языками поставили Дубинину перед фактом, что мы – я и Тришин – едем в гости к Москаленко. Была суббота – короткий рабочий день, и мы, таким образом, прогуливали полсмены. Валерия Вячеславовна даже не нашлась, как отреагировать, и мы повернулись к ней спиной и отбыли. Дойдя до трассы и остановив рейсовый автобус, мы доехали до Нового Оскола и вывалили из автобуса, не заплатив, поскольку платить было нечем – всё накануне ушло на «Тайфи». К вечеру, благодаря гостеприимству семьи Москаленко, я уже был в норме. Вероятно, Николай Иванович даже дал нам опохмелиться.

Сейчас, когда детали ушли из памяти, на письме всё это кажется совершенно обыденным, проходным и не стоящим изложения эпизодом. Но тогда это был действительно яркий праздник, пусть и закончившийся (у некоторых) сильным похмельем. И об этом празднике все с дикой ностальгией вспоминали целый год, пока новый «колхоз» не затмил его другими впечатлениями.

Здесь у стороннего человека может возникнуть вопрос: «Почему опять о выпивке, о пьянстве? Что, на трезвую голову нельзя было весело и с пользой проводить время? Вы что, действительно не просыхали?»

Что на это можно ответить. Конечно, просыхали. Выпивка была регулярной практикой, но её регулярность не следует преувеличивать. В пьянство в нашей компании она перетекало очень редко. Пить постоянно не позволяли ни наши финансовые возможности, ни имевшиеся моральные ограничители, ни, собственно, образ жизни. Большинство нашей компании закончило институт с красными дипломами, а для этого нужно было банально ходить на занятия и читать книги. Забота о своём здоровье тогда не была доминантой, поскольку оно было достаточно крепким.

С добычей. У входа в «старый» корпус по Студенческой. Стоят слева направо: Тришин, Коля, Шварц. На первом плане — водка и я (фото Прокопа)

Но, во-первых, я не собираюсь ничего приукрашивать, а, наоборот, хочу передать обстановку, присущую и тому времени, и тогдашнему истфаку, и нашему узкому кругу. Это бытописание, а не панегирик и не ода истфаку. а, во-вторых, я описываю наиболее яркие эпизоды нашей жизни, и как раз на эти эпизоды выпивка и накладывалась. Она совмещалась с ними, усиливая их яркость и объективно (как фактор поиска приключений), и в субъективном нашем их восприятии. Алкоголь не только повышал градус в крови, но, прежде всего – градус эмоций и восприятия действительности. Даже малая принятая доза означала готовность к авантюре. Ну а как же без авантюр в 18-20 лет? Что бы, например, делал и вспоминал потом непьющий Тришин, если бы мы все были такие же непьющие и просиживали штаны в библиотеке. Даже и говорить не хочется. Тьфу!

Да и время было такое. Как у Пушкина в «Выстреле»: «Буйство тогда было в моде». Вот и у нас оно было в моде, конечно, с разной величины этическими и интеллектуальными барьерами.

Когда выпивка стала более-менее доступна и были сняты ограничения горбачёвского «сухого закона», многие «загудели» – это касается и всего российского общества, и студентов, в частности. Практически повально в общаге бухал спортфак. Истфак также старался не ударить в грязь лицом. Некоторые пропивали стипендию в несколько дней и потом побирались у соседей по этажу. Кое-кто допивался до чертей.

Жизнь в начале 90-х на низовом уровне социума, особенно в провинции, была достаточно монотонной и скудной, и выпивка была одним из самых доступных развлечений. Общество от эйфории начала перестройки постепенно переходило к более смутным временам с очень неясными перспективами, и выпивка как-то помогала заглушить страх перед будущим.

О скудости тогдашней культурной жизни в Белгороде говорит тот факт, что за весь период обучения мы, кажется, единственный раз с ребятами сходили на нормальный концерт. В 1990 году в Белгород приехал «Аукцыон», и мы впятером – я, Олег, Коля, Прокоп и Шварц купили билеты в ДК «Энергомаш». «Аукцыон» произвёл огромное впечатление. Пока Лёня Фёдоров пел «Мне было грустно, я нездоров. Мне было плохо, я нездоров…», а Гаркуша кривлялся со своей дудочкой, Весёлкин, одетый в какие-то белые лохмотья, зашёл публике в тыл, а потом – под припев «Остановите самолёт, я слезу!» – по спинкам кресел пробежал через весь партер чуть ли не по нашим плечам и прыгнул на сцену. А это – «Я веду книгу учёта жизни»? Тогда эта строчка просто зацепилась мне за ухо. А вот потом всё чаще и чаще это стало проявляться в моем стремлении сложить пазл прошлого из запавших в память эпизодов и сохранённых артефактов с одновременным пониманием при этом всей тщетности заполнения остающихся лакун.

Кстати, вместо запланированных в Белгороде трёх концертов, «Аукцыон» дал два – видимо, не было продано достаточного количества билетов. Мы их потом встречали в центре Белгорода – и Лёню, и Гаркушу (за Весёлкина не ручаюсь), выходящих из диетической столовой, когда мы, в свою очередь, сидели возле видеосалона на Коммунистической, перекусывая хлебом с ливерной колбасой и ожидая начала сеанса.

Ну, может быть, на самом деле всё было не таким уж мрачным. И развлечения, и увлечения были, конечно. Не в таком объёме, как сейчас, но были. Для интересующихся был, например, КВН. В БГПИ на рубеже 1980-1990-х была своя команда, вероятно, неплохая. Её тогдашними звёздами были Чиба и Шурик – Чеботарёв и Шуринов, ребята курса на три старше нас. Я помню своё присутствие на одном их выступлении. Было достаточно остроумно и смешно. С нашего курса в институтском КВН участвовали Саша Холод, Макс Бондаренко, возможно, кто-то ещё. Наша компания была от этого далека. Хотя один раз мы тоже приняли участие в каком-то творческом конкурсе то ли групп нашего курса, то ли курсовых команд истфака. В одной из интермедий я, Прокоп и Тришин изображали тройку – не оценку, а упряжку. Я, кажется, был коренником. У меня тогда были довольно длинные волосы, и длинная чёлка была вполне лошадиной. Аудитория нам аплодировала. Но, собственно, одно другому не мешало. КВН был своего рода богемой и прекрасно сочетался с выпивкой.

А уж когда в страну где-то с 1992 года стали завозить в огромных объёмах относительно недорогой импортный алкоголь – типа водки «Распутин», широко рекламируемой по ТВ («Смотрите, как он Вам подмигивает дважды – один раз – вверху, другой раз – внизу»), и, особенно, спирта «Ройял» (в народе – «Рояль»), проблема доступности вообще была практически снята, и радости пьяниц не было предела. Мы, конечно, старались не злоупотреблять этой гадостью, но «Ройял» пивали – слава богу, без последствий.

Был в общаге такой Стас, учившийся на курс младше, кажется, и большой любитель бухнуть, особенно на халяву. «Пошёл я в магазин за жувачкой, – рассказывал он, –- гляжу «Ройял» за тыщу рублей стоит. Взял, пошёл в общагу. Открыл для пробы. Иду, отхлёбываю. Пришёл в общагу, а там на донышке. Пошёл обратно. Взял ещё бутылку. Гляжу, на жувачку уже не хватает».

Пока отечественная водочная промышленность, подорванная горбачёвскими реформами, не восстановилась, насытить внутренний рынок коммерсанты старались чем попало. Помню, году в 1992-м или 1993-м в продуктовом магазине в Пьяных дворах мы увидели в продаже китайскую водку в простецкой бутылке, запечатанной сургучом. Стоила она примерно, как отечественная, и называлась что-то вроде «Хулан Хепай». Такую экзотику пропустить мы не могли – тут же поскребли по сусекам, купили и пошли в общагу дегустировать. Китайская водка оказалась с ярким бурачным ароматом, но ничего – пошла за милую душу под китайский же тост, который мы где-то вычитали: «Гань бэй!»

То есть наша тяга к выпивке была не вполне тривиальной и складывалась из нескольких мотивов. Во-первых, это было типичное для молодых парней желание подстегнуть свою физику и психику, а заодно проверить на прочность социальную норму. Это помогало вытащить наружу тот авантюризм, разный объём которого тлел или бушевал у каждого внутри. Кстати, немаловажным компонентом застолий был следующий день с рассказами о том, что было накануне, в которых участники событий зачастую открывали новые грани своей личности. Во-вторых, это осознание или, точнее, ощущение того, что совместная выпивка – это мощнейший катализатор нашей дружбы, желание почувствовать небывалую эйфорию от того, что с тобой рядом твои самые близкие друзья, спаянные с тобой прошлым, настоящим и будущим. В-третьих, как было сказано выше, то время было скудно на коллективные развлечения – кино, прогулки, выпивка – вот, собственно, и всё. В-четвёртых, это была и такая бравада, демонстрация. Вот, мол, какие мы гуляки, хоть в зачётках у большинства из нас и стоят одни пятёрки. В-пятых, мы были ещё и стихийными дегустаторами и считали долгом попробовать все появлявшиеся в продаже напитки – естественно, в меру своих финансовых возможностей и исключая дорогой импорт. Как раз в то время (с начала 1990-х гг.) Белгородский винзавод стал разнообразить линейку производимых им напитков, и мы старались держать руку на пульсе.

К слову, помню, как мы с Прокопом году в 1991-м облизывались, увидев в магазине, который открылся на «Родине» вместо «Мелодии» (от неё оставался уголок, распродававший остатки пластинок по сниженным ценам), чешское баночное пиво. Попробовать хотелось, а денег на него не было. И тут Шварц, у которого денежки водились, купил нам баночку. Мы пили по очереди из банки, сидя на лавочке на «стометровке», и нашей радости не было предела.

Внешний контроль тогда был не очень сильный, а самоконтроля хватало не всем. Нетерпимости к выпивке в то время не было. Первоначальный запал горбачёвской (или лигачёвской) антиалкогольной реформы к тому времени выдохся. К тому же всё более очевидным становились и негативные эффекты её мер – накапливающееся в обществе раздражение «корявыми» действиями реформаторов и власти в целом, рост токсикомании и смертности от отравлений суррогатами, развитие «чёрного» рынка и стимулирование теневой экономики в целом, фактическое уничтожение целой отрасли экономики, включая производственную базу и технологии и, главное, подрыв экономической, бюджетной базы общества в то время, как финансовая эффективность нефтяного экспорта стала стремительно падать. Крайне негативным оказался и один из моральных эффектов реформы – распространение и поощрение лицемерия и лживости, поскольку вчерашние (и остающиеся таковыми, только тайно) алкоголики громили с трибун и принимали организационные меры к таким же алкоголикам – только рангом пониже и не сумевшим сохранить своё влечение втайне. В полном соответствии с цикличной моделью российской истории сейчас наше общество переживает нечто подобное – но уже по другим мотивам.

Но если негативное влияние на экономику страны антиалкогольной кампании было долгосрочным, то «моральный» её аспект, как я уже сказал, к концу 80-х практически полностью нейтрализовался.  Наш одногруппник Ваня Кореньков после второго попадания в вытрезвитель был проработан на общем собрании курса; этим и ограничились. Правда, после частного разноса в кабинете Нины Ивановны он ещё припёр ей из своей Бехтеевки какие-то саженцы – причём, демонстративно поставив их прямо возле деканата. В итоге Ваня, не отличавшийся к тому же особым усердием в учёбе (как-то на экзамене по истории России «Троицу» Андрея Рублёва он назвал «Тройкой»), благополучно, хоть и на тройки (привет Рублёву!), закончил институт и поехал учительствовать в свою Бехтеевку. Но если уж я его упомянул, то нужно ещё сказать, что Ваня, несмотря на простоту, был яркой по-своему личностью. Обаятельный, красивый, хоть и невысокий, бесстрашный и абсолютно независимый человек. Он был чуть старше нас и поступил уже после службы в армии и подготовительного отделения. Подготовительное отделение (не путать с курсами) было как раз организовано в БГПИ для отслуживших в армии в 80-е годы. Обучение там длилось то ли полгода, то ли год, а его окончание практически гарантировало поступление (проходной балл был заметно ниже).

Кстати, на этом же собрании после вынесения вердикта по Коренькову ведший собрание Бычковский, поглядывая на нас, со значением сообщил, что у нас на курсе есть группа студентов, которых частенько видят в подпитии. Далее он подчеркнул – что именно не пьяными, а в подпитии. И этим студентам – он снова многозначительно посмотрел на нас – нужно быть очень аккуратными. Всё это опять же – без всяких оргвыводов.

Хотя, вероятно, всезнающая Нина Ивановна, не принимая жёстких решений, стремилась как-то отыграться на мелочах. Я, например, с третьего курса жил без студенческого билета. Я его потерял (или у меня его вытащили) в Харькове, куда я провожал маму в аэропорт – она улетала в Астрахань на похороны мужа сестры. Так вот, обнаружив утрату, я, естественно, обратился в деканат за дубликатом. Услышав мою просьбу, Нина Ивановна бросила: «Обойдёшься!» Ну я и обходился. Благо в то прекрасное время как-то обходились без формализма. Студенческие проездные продавали, не спрашивая документов, о пропускной системе в вузах тогда даже не фантазировали. Зато уже потом, работая в универе, когда времена стали построже, я лет до тридцати ездил по студенческому проездному, предъявляя при его покупке фиктивный студенческий билет, который мне делали за красивые глаза девчонки – секретарши деканатов, на подведомственных факультетах которых я вёл занятия.

Ещё вспоминаю такой эпизод – уже с Серёгой Прудских. Курсе на третьем, кажется, в аудиторию во время занятий входит Нина Ивановна и рассказывает нам, что кто-то из студентов факультета разбился в аварии, попал в больницу, и нужна кровь для переливания. Человек десять ребят встают, в том числе, я с Прокопом и Колей. Шварц же остаётся сидеть, потому что незадолго до этого перенёс какую-то болезнь, совершенно не способствующую донорству. Нина Ивановна: «А ты чего сидишь?» – «Да я…» – «А ну, живо!» И Серёга двинул вслед за всей компанией.

В-общем, возвращаясь к нашему предмету, то есть к выпивке, как писал малоизвестный мемуарист (Е.М. Феоктистов), передавая атмосферу 50-х гг. XIX века в литературных кругах Москвы: «Пьянство соединяло всех, пьянством щеголяли и гордились». А в России ведь всё циклично – и история, и, мать её, политика, и культура, и быт, и от этой цикличности – не уйти, как и от самого себя.

Так вот, попадая в общагу, студент мужского пола нередко ставился перед дилеммой – пить или не пить. И первый вариант был наиболее безболезнен и прост. Таким образом ты вливался в коллектив и становился таким, как все. Так, например, Коля и Миша Северин, получив места в общаге, «загудели» конкретно. Но как-то находили возможности взять себя в руки, когда это было необходимо. А Коля, например, решил в конце-концов вопрос радикально – бросил пить вообще в середине четвёртого курса.

Но до того, как это произошло, случился такой забавный эпизод. Как раз накануне в их с Мишей комнате что-то отмечали. Естественно, наутро стояла куча пустых бутылок. Материальные следы прежних попоек были распиханы по шкафам. Коля нашёл всё же в себе силы и пошёл на пары. Миша решил остаться на хозяйстве. И тут – непредвиденный случай. Колина мама приехала посмотреть, как поживает её сынок. Да ещё и не одна, а вместе с Колиной тётей. Трясущимися от волнения и с похмелья руками Миша успел распихать пустые бутылки по шкафам и стал отводить глаза маме. Но тётя, как женщина бывалая, сразу же прошерстила всё помещение. Вот тут и обнаружились залежи пустой тары. И как раз в этот момент пришёл Коля с занятий. Мамино горе было и неподдельно, и демонстративно. «Я ж тебя колбасой выкормила!» – сказала она Коле и остальной публике, как бы намекая на его сыновнюю неблагодарность. Потом уже, поуспокоившись, она стала разговаривать с Мишей и, между прочим, спросила, вздыхая: «Что ж, невесты у вас есть?» Услышав этот вопрос, тётя с презрением высекла: «Какия им нявесты! Они ж пиють!»

Ну и ещё – алкоголь в нашем кругу был опознавателем «свой – чужой». Если ты, напиваясь, не утрачивал способность и желание к философской беседе или восприятию музыки, ты признавался своим и входил в круг. Пьяная агрессия и отупение, наоборот, не приветствовались. Агрессии мы сторонились, на тупость смотрели свысока. Как у нашего любимого Ремарка: «Как узнают настоящего джентльмена, знаешь? Он ведёт себя прилично, когда налижется».

Собственно, вот и всё объяснение феномена выпивки – социологическое и психологическое. Все из нашей компании напивались достаточно похоже – но, конечно, с нюансами, иногда, впрочем, довольно ощутимыми. Забавнее всех был Шварц, особенно на первом курсе. Его организм был чрезмерно восприимчив к спиртному. Выпив первую, максимум вторую рюмку, он начинал буровить что-то забавное вроде: «Я восемь лет на лианах!», отождествляя себя с героями любимых боевиков. А после следующей рюмки отваливался от стола и падал на кровать. Отлежавшись с полчаса, он снова подскакивал, и начинался новый цикл. Но много после вся эта чепуха отвалилась, и Шварц в состоянии подпития становился таким же, как большинство из нас – трогательно-сентиментальным и более склонным к откровенности на те проценты, которые были запрограммированы нашими характерами. Прокоп, по мере выпитого, становился всё более рассудителен и ответственен – до полного занудства, но не утрачивал интереса и к абстрактным темам. У Коли просыпалась решительность и даже некоторая агрессивность, впрочем, не опасная для окружающих, тем более для друзей. Олег, естественно, хватался за гитару, потом начинал отпускать в адрес окружающих шутки и подковырки, превышающие, как правило, порог индивидуальной терпимости. О себе говорить не буду по причине необъективности собственного взгляда. Но мне кажется, я становился чуть более сентиментальным, сохраняя трезвость мысли вплоть до тех пор, пока последнее было уже невозможно физически. Слава богу, последнее бывало нечасто. Как говорил Саша Эйвазов после одного из чьих-то дней рождений, отмечаемых «на хате» – съёмной квартире, точнее, комнате в частном доме на Апанасенко: «Я смотрю на Женю, а он пьёт и не пьянеет, только глаза безумные делаются». Тришин, в свою очередь, подметил как-то: «Северин пьёт для веселья, а Реутов пьёт, чтобы напиться». Возможно, в этом была и своя экзистенциальная правда (на тот момент), но прежде всего, это была констатация моей способности выглядеть и оставаться трезвым до самой последней минуты, когда скрывать обратное не было уже никакой возможности. Миша же, действительно, веселился, правда, в очень своеобразной форме. То он рвался набить морду неприятному ему Улезько, учившемуся на курс старше, то просто бегал по коридорам в поисках кого-то столь же антипатичного. «Роги мать!» – разносилось тогда по всему этажу, и слышался Мишин топот. А один раз он размотал пожарный шланг и за малым не включил воду. Слава богу, Коля его остановил. Его авторитет на Мишу действовал даже в пьяном виде. Иначе бы Мише с общагой пришлось распрощаться.

В общаге. Коля и Миша

Тем не менее, еще раз повторяю, выпивка, хоть и была регулярной, но в пьянство в нашей компании переходила редко. Хотя и такие эпизоды в нашей тогдашней биографии, безусловно, случались.

Естественно, важными поводами для встреч с выпивкой были дни рождения, которые со второго курса вся наша компания (и примыкавший к ней Миша Северин) отмечала в полном сборе, бурно и весело. Мы все были одногодками – 1971 года рождения, кроме Москаленко, который чуть запоздал и родился в следующем году, но был, тем не менее близок хронологически. Причём, все наши дни рождения шли очень плотно: 9 октября – Шварц, 13 октября – Коля, 21 октября – Северин, 11 ноября – я, 19 ноября – Тришин, 19 декабря – Прокоп, 27 февраля – Москаленко. Если учесть ещё Новый год и 23 февраля, то это была сплошная череда праздников – с середины осени и до конца зимы. И практически каждый день рождения был эпическим событием, о котором ещё долго потом вспоминали. Конечно, в общаге всё было проще (в смысле угощения) и разгульней. У «домашних» – меня и Серёги Прокопова – с более богатым столом, но и с оглядкой на родителей, которые, впрочем, как правило, удалялись, посидев немного для порядка. На моих днях рождения фирменным блюдом был плов, который моя мама готовила в большом количестве, зная, каким успехом у моих друзей он пользуется. В качестве десерта – опять же мамин «Венгерский» торт – недорогой и простой в изготовлении, но очень вкусный и питательный.

В принципе, несмотря на скудные времена, питались мы неплохо, хоть и без деликатесов. Так вот, плов сметался, как правило, подчистую. Остаться он мог лишь в том случае, если компания сразу начинала частить с тостами и немного погодя становилось уже не до закуски. Но и в этом случае всегда могло открыться второе дыхание. Так, очень долго все вспоминали такой эпизод. Перед тем, как приниматься за десерт, который, впрочем, не останавливал тостов, основные блюда, точнее, то, что осталось от них, убрали со стола и отнесли в кухню. Поскольку стол из кухни был вынесен для гостей в комнату, всё это поставили на пол, в том числе, и блюдо с остатками плова. После десерта все как-то рассредоточились по квартире — кто курил на балконе, кто продолжал сидеть за столом и пр. Когда кто-то из нас вошёл в кухню, то увидел такую картину. Над блюдом с остатками плова на полу сидел Москаленко и рядом – моя собачка, болонка Кутя. И оба ели из этого блюда – Олег, естественно, руками.

Сейчас, к сожалению, уже не помню всех забавных эпизодов, но их было предостаточно. Например, на втором курсе, когда я впервые собрал у себя всех своих ребят плюс Ирку Охрименко из нашей группы – чтобы разбавить нашу мужскую компанию. В памяти всплывает такая картинка или, точнее, визуальный ряд. Шварц, который хмелел обычно после второй-третьей рюмки, удалился в другую комнату, чтобы вздремнуть минут 15-20. Придя в кондицию, он увидел штык от трёхлинейки, который я когда-то нашёл в сарае в деревне, привёз домой, отчистил и положил в книжный шкаф. Как же Ирка подпрыгнула на стуле, когда вдруг у неё за спиной бесшумно нарисовался Шварц и что-то похрюкивая, стал покручивать штыком у неё за ухом.

В другой раз, курсе на четвёртом, в день моего рождения Миша Северин по какому-то поводу основательно выпил днём у себя в общаге, а вечером они с Колей и Тришиным поехали ко мне в гости. В тот год в ноябре уже подморозило, и вместо луж уже был ледок. По пути с остановки, Миша поскользнулся на очередной замёрзшей луже и упал. Но не стал банально подниматься на ноги, как сделал бы обычный трезвый человек, а стал делать плавные движения руками и ногами: «Смотрите, я тюлень, я тюлень!» – приговаривал Миша, и все прохожие ему почти верили – было на самом деле очень похоже. После, уже усевшись за стол и ещё выпив, Миша разошёлся и стал отпускать Прокопу подзатыльники за какие-то мнимые нарушения Серёгой словесного этикета в присутствии моей мамы. На третьем подзатыльнике Прокоп увернулся, и Миша, попав по столу, разбил два фужера. После этого ему стало так стыдно, что он по-английски удалился и уехал в общагу, где у него ещё что-то оставалось недопитое с обеда.

Мишины пьяные похождения в общаге, естественно, сразу же становились известны в деканате – но были терпимы – в силу отмеченных выше обстоятельств, которыми были отчасти нежелание выносить сор из избы, отчасти – доминирующая на истфаке патриархальная (точнее, матриархальная) атмосфера, но в большей мере та самая нормативность выпивки, о которой я так много уже написал. Помню, мишино буйство (точнее, его потенциал) даже использовалось в благих целях. Так, одно время к нам на факультет зачастил один чудик – здоровый и мордатый мужик с лёгким, а может и не очень, прибабахом. Он периодически заглядывал в аудиторию во время занятий или заходил на одну из кафедр и с заговорщическим видом говорил кому-то из преподавателей: «Тут дело Нобелевской премией пахнет». Не знаю уж на чём он подвинулся, но явно это была какая-то чепуха. Сначала это было просто смешно, но скоро он стал чрезмерно навязчив. А когда он дошёл до деканата, Нина Ивановна не выдержала. Она зашла к нам на пару и обратилась к Северу: «Миша, наведи порядок». Миша подорвался с места, и этот мужик, завидев решительно настроенного Севера, выходящего из аудитории, дал тягу. Потом Мишу пришлось вызывать ещё несколько раз, но чудика он в итоге отвадил. Тот, видимо, стал предлагать свои идеи в каком-то ином месте.

Вообще, Миша знал в Белгороде хорошо лишь четыре локации: автовокзал, первую общагу вместе с гастрономом «Луч», Центральный рынок и мой дом. Даже областную научную библиотеку, из которой многие из нас периодически не вылезали, он посетил лишь в момент подписания обходного листа перед получением диплома – и то после долгих Колиных объяснений о том, как дойти от общаги до остановки на троллейбус «пятёрку», где слезть с троллейбуса и как пройти в библиотеку.

Тем не менее, учился Миша неплохо – благодаря природной сообразительности и базовой начитанности.

На улице Студенческой возле института. Слева направо: Тришин, Север, я (фото Прокопа)

Кстати, о Центральном рынке. Он был привлекателен для студентов, особенно иногородних, тем, что там была отличная пончиковая с пончиками в сахарной пудре по 8 копеек (цена 1989-1990 гг.) и ларёк с разливным пивом. А рядом с рынком – на углу Попова – Коммунистической (теперь – Преображенской) – пельменная, где регулярно столовались Шварц с Чаком. Миша Северин также с упоением повествовал о шашлыках, которые готовили на рынке.

Если говорить об алкогольных предпочтениях, то, не исключая употребления широкого спектра напитков, второй курс, а частично и третий, прошёл у нас под знаком пива. До этого я лично пиво пил редко («пивной» просмотр «300 спартанцев» был, скорее, исключением), тем более, не посвящал ему дружеские посиделки. Для пива нужно было место и время. Время было, места зачастую не было. Дома у меня было не всегда удобно из-за родителей – мозолить им глаза регулярными алкогольными посиделками явно не следовало. В общаге ещё никто из нашей компании не жил. Пить пиво на улице на первом курсе было нельзя – могла «свинтить» милиция – тогда, как и сейчас, пиво приравнивалось к иным алкогольным напиткам, и распивать его в общественных местах было нельзя. А вот году в 1990-м или 1991-м этот запрет сняли, и мы уже свободно пили пиво в парках и скверах на лавочках. Да, собственно, и компания наша на первом курсе ещё не сложилась как следует. А вот на втором курсе Коля уже жил в общаге, и там познал очарование пивных посиделок, в которые втянул и нас. Нужно также отметить, что посиделки с пивом были лишь наиболее желанным и кульминационным, но не единственным этапом сложного процесса.

Это сейчас вопрос приобретения пива прост, как таблица умножения на 2 – естественно, при наличии хотя бы небольших денег, количество которых определяет уже качество. В то же время пиво оставалось ещё дефицитным товаром, и даже наличие денег не гарантировало достижение итогового катарсиса. За пивом нужно было побегать. На весь город было 10-15 точек, где продавали разливное пиво, и подвоз был крайне непредсказуемым. Ну а бутылочное в магазины завозили также нерегулярно, и оно к тому времени тоже превратилось в дефицитный товар. К тому же бутылочное стоило намного дороже из-за стоимости тары, которую нужно было потом сдать, чтобы компенсировать затраты. Основными точками, где разливали пиво, в северной и центральной части города были тогда так называемые «трёшка» – ларёк при гастрономе №3 на углу Некрасова – Мичурина, «стекляшка» – при гастрономе по Богданке между остановками Гагарина и Мичурина. Чуть позже открыли «точку» при гастрономе «Восход» на Богданке (остановка «Дом мебели» – теперь «Сокол») и на «Луче» (перекрёсток Некрасова – Студенческая). Был ларёк на Центральном рынке; ещё ларёк – во дворах за гастрономом «Салют» на Савино. В южной части города помню точку в гастрономе на юго-западном углу Победы – Воровского (теперь – Князя Трубецкого). На Харьковской горе был ларёк на Щорса – у поворота на Костюкова, а также известная точка, носившая народное название «Кафель» – на пр. Ватутина напротив телевышки. Ещё позже свой ларёк открыл Белгородский пивзавод – прямо на месте – у заводоуправления на «Родине». Но это было уже значительно позже. Бутылочное пиво теоретически продавалось во всех продуктовых магазинах, но на практике купить его было не легче, чем разливное.

Тем не менее, первый опыт добывания (именно добывания) пришёлся именно на бутылочное. Наверное, это было в начале второго курса, когда мы, снарядившись тарой – складной пластмассовой канистрой и двумя трёхлитровыми банками – отправились на поиски пива. На ближних к нам «точках» пива не оказалось, и мы поскакали на «Салют», точнее, во дворы за ним. Там тоже ничего не оказалось, но, возвращаясь обратно, мы увидели, как возле самого гастронома образуется импровизированная «точка» с бутылочным пивом – штабель ящиков и переносной прилавок. Мы тут же договорились о сдаче бутылок и, купив целый ящик – 20 бутылок – стали открывать их, сливать в наши ёмкости, а бутылки возвращать продавцу. Так что почти за те же деньги мы получили пиво лучшего качества, по крайней мере – неразбавленное, и вернувшись к Коле в общагу, в полной мере насладились им. В дальнейшем нам уже не везло так, да и бутылочное пиво постепенно исчезло из торговой сети. Так что мы довольствовались разливным, за которым, как правило, образовывались громадные и беспорядочные очереди, где царило право сильного. Самые наглые завсегдатаи во главе с какой-либо полууголовной или прямо-таки уголовной личностью, как правило, достаточно высокого роста, таранили скопление народа возле окошка ларька, которое неизбежно образовывалось – даже в самой строгой очереди, и под этим напором, сопровождаемым матом и угрозами, мирная часть очереди расступалась. Обычно ожидание в очереди длилось от получаса до часа. Если удавалось застать процесс подвоза и перекачки пива в ларёчные ёмкости, время ожидания сокращалось.

Качество разливного пива в таких жёстких условиях не могло не упасть. Во-первых, торговая сеть давила на производителей, и те были вынуждены оптимизировать производственный процесс, сжимая до минимально допустимого время дображивания пива. Во-вторых, безбожно мошенничали киоскёры. Каждая пивная точка в те времена была своего рода Клондайком. Продавцы без очереди – через заднюю дверь – продавали пиво «своим» клиентам, которые расплачивались с ними либо по повышенной ставке, либо теми или иными услугами. Для извлечения дополнительной и, естественно, незаконной прибыли пиво клиентам не доливалось или разбавлялось водой, а в некоторых случаях – и то, и другое разом. Ходили также разговоры о подсыпании киоскёрами в пиво стирального порошка – для пущего пенообразования и увеличения объёма, но это, скорее всего – легенда.

На втором курсе – на зимних каникулах – Олег позвал меня в Подольск. Родители отправляли его навестить старшего брата и заодно привезти ему гостинцев от домашнего хозяйства. Олег позвал с собой лучшего друга, то есть меня. Я приехал в Новый Оскол, и там мы сели на московский поезд. Родители Олега постарались на славу. Один из баулов с продуктами был набит так, что мы с Олегом, будучи совсем не хилыми, вдвоём с трудом его поднимали.

Ну, как-то добрались. В Москве нас встретила жена его брата. На автобусе доехали до Подольска. Не помню уже, сколько дней мы там пробыли – дней пять или шесть, наверное. У брата Олега была двухкомнатная квартира, сам он работал тогда в городской администрации. Помню, планировка квартиры была, как в типичной пятиэтажке – у нас была такая же двухкомнатная, когда мы в Белгороде жили на улице Жданова (будущей Студенческой) – проходной зал и спальня. Нас с Олегом как раз разместили в спальне.

Утром мы обычно шли на автобус и ехали в Москву. Не помню особо, где мы там шатались. Большую часть времени бродили по книжным магазинам, поскольку оба мы отличались завидным книголюбием, а Белгород тогда нас не баловал книжным разнообразием. В Москве тоже тогда выбор был не ахти, но всё ж получше, чем у нас. Я себе там купил две книжки Хаггарда в мягкой обложке и ещё что-то. Хотя, мне кажется, купил я их всё-таки не в Москве, а именно в Подольске. Из культурной программы помню наше посещение Музея истории народов Востока. Он тогда ещё произвёл на меня впечатлением своим почти домашним уютом и какой-то милой обветшалостью. Ходили ли куда-то ещё – не помню, но поездка была запоминающейся круглосуточным дружеским общением, ещё больше сплотившим нас.

Следующей знаковой поездкой на втором курсе – уже всеобщей – стала экскурсия в Киев, которую нам организовал деканат в начале мая 1991 года. До распада СССР оставались считанные месяцы, так что мы застали Киев в процессе поиска новой идентичности. Гид в музее истории то ли Киева, то ли Украины с восторгом рассказывал о признаках государственности Запорожской Сечи и демонстрировал дипломатические документы, направлявшиеся туда из стран Западной Европы. А в самом начале поездки наши руководители из поехавших с нами преподавателей инструктировали нас не ввязываться ни в какие идеологические и политические дискуссии – ни научного, ни бытового плана. Руководить нами поехали Владимир Владимирович Бычковский, Наталья Владимировна Молева и Владимир Семёнович Кулабухов – все нам прекрасно знакомые. Был ли кто-то ещё из «взрослых», не помню. Кажется, только они.

Поездку мы предвкушали, поскольку туда уже ехала вся наша компания, кроме Миши Северина. Предчувствие праздника, который всегда с тобой, погнало нас в магазин, и в винно-водочном отделе гастронома на Некрасова (у выхода её на Садовую) мы обильно запаслись водкой. Не знаю, на что мы рассчитывали, но купили мы восемь бутылок – максимально возможное количество – давали не больше двух в одни руки, а нас было в этом походе четверо. Учитывая то, что мы ехали на трое суток, а из нас шестерых один был непьющий, это было несколько самонадеянно. Тем не менее, мы рассудили, что запас карман не тянет, а покупать мало в те времена было не принято, поскольку «давали» далеко не всегда, и нормальные люди запасались впрок. Плюс к этому, на саму дорогу Серёга Прокопов прихватил трёхлитровку домашнего вина – чтобы было веселее ехать, а также – для той же цели – песенник с народными песнями.

Везли нас в автобусе – человек тридцать-сорок – то есть поехала примерно половина курса плюс несколько человек с третьего – поскольку оставались свободные места. Наша компания расселась сзади, прихлёбывала из банки, спрятанной в сумку, и пела народные песни – всё в высшей степени культурно, так что придраться к нам старшим товарищам было не за что. Помню ещё, Макс Бондаренко, бывший постарше нас – после армии и подготовительного отделения – засёк, что у нас там происходит на самом деле, подсел к нам и помог уговорить нашу баночку. Доехав за световой день с одной или двумя остановками до Киева, мы разместились в гостинице то ли Министерства автомобильного транспорта УССР, то ли «Совтрансавто» – в-общем, чего-то автомобильного. Гостиница располагалась по Дарницкой ветке метро, кажется, это была станция Дарницкая, а может быть, и следующая за ней. Нас расселили по второму и четвёртому этажам, а на третьем жили, собственно, водители.

Ошалевшие от ощущения свободы и независимости, оказавшиеся на совершенно новом месте, скреплённые узами тесной дружбы, «разогретые» поездкой, мы сразу же пустились во все тяжкие. Это относилось не только к нам, но и практически ко всем, оказавшимся в этом круизе. Ну, девочки, вероятно, вели себя поскромнее – открыто и бурно куролесила мужская часть.

Каждая малая неформальная группа, занимавшая комнату или две, объединилась, и устроила сабантуй, через какое-то время превратившийся в стихийное братание всех или почти всех локальных группировок. Мы, например, пошли на четвёртый этаж, где примерно в такой же комнате находились Серёга Беседин, Игорь Шептухин, кто-то ещё из их компании. По пути мы заглянули в комнату, где жили, если не ошибаюсь, Серёга Воскобойников, Костян Кошевой и Андрей Гончаров, а не найдя хозяев, которые тоже где-то куролесили, и обнаружив комнату открытой, пошалили в стиле Карлсона – забросили на люстру чьи-то брюки, поставили на шкаф ботинки и, смеясь, убежали. Сидеть в гостях в полутьме, разговаривать негромко, наливать и тихо чокаться было классно и сплачивало всех ещё в большей степени. Но всему приходит конец. Наверное, те самые отсутствующие в своей комнате Гончаров и иже с ним «спалились», и коридорная побежала жаловаться на наше аморальное поведение Молевой.

Кстати, Костян Кошевой обладал фантастической способностью попадаться и вляпываться в разные истории в силу своей простоты, которая, как известно, бывает хуже воровства. Так вот, Наталья Владимировна выдернула из комнаты Бычковского, который наверняка занимался вместе с Кулабуховым тем же, что и большинство из нас, и устроила рейд по этажам. Услышав о шухере, все начали разбегаться по своим комнатам, но это, естественно, было нелегко, поскольку нужно было переместиться на другой этаж, а в коридорах было уже темно, и где-то близко были Молева с Бычковским и коридорная. Ну и к тому же мы были нетрезвы, что внушало нам ложные представления о собственной неуязвимости. Помню, мы рассредоточились – проще говоря, разбежались, разделившись на ещё более мелкие группы. Мы с Прокопом оказались в конце коридора четвёртого этажа. Дальше идти было некуда, а по лестнице уже поднималась Молева с Коридорной. Мы думали пересидеть шухер и просто присели на корточки, а когда тревога стала близиться, встали и вжались в дверной проём, который, впрочем, был весьма неглубоким. А я к тому же был ещё и в белой футболке, которая явно демаскировала нас. Тут Молева скомандовала: «Включите свет!», и вся диспозиция открылась, как на ладони. Мы с Серёгой стояли, как распятые, в проёме чужой двери, а метрах в пяти-шести от нас было начальство.

Поняв, что явка провалена, мы отлепились от двери и, сохраняя чувство собственного достоинства и практически не покачиваясь, прошествовали мимо потерявшей дар речи Молевой к лестнице, спустились на свой второй этаж и затаились в своих кроватях, где, наверное, уже были и все остальные, а Тришин – так вообще не покидал её.

Другие, наверное, были застигнуты в не менее пикантных положениях. Но нас интересовала, прежде всего, своя собственная судьба, поскольку Молева явно была разъярена и вопила, что она нам всем покажет. Но все разборки она благоразумно отложила на утро.

Что интересно, Костян Кошевой, по ошибке заскочивший на третий этаж – к шоферне, обнаружил там разгул не чета нашему. Там все были абсолютно упитые, и дым стоял коромыслом. Но весь свой гнев коридорная обратила на нас, посчитав, видимо, что с постоянных постояльцев-работяг взятки гладки, а вот недоделанную интеллигенцию следует приструнить.

Утром все были чрезвычайно помяты и придавлены грузом вины. Молева ходила перед нашей шеренгой, как взводный командир – или, лучше, как майор, распекавший разгильдяев-лейтенантов, накануне нажравшихся и попавших в лапы патруля. Она рвала и метала, угрожая нам всяческими карами по приезду. Особое раздражение у неё вызывал, не помню уже почему, Серёга Прудских, которого она упорно принимала за Игорька Лихошерстова из его же, третьей, группы, но оставшегося в Белгороде. Впрочем, гнев её был вполне объясним – Серёга постоянно казался пьянее, чем был на самом деле – наверное, в силу всё тех же фантазий, которыми он был одержим на ранних курсах. К тому же ему реально нужно было немного, чтобы окосеть. Молева метала в него яростные взгляды, а потом припечатала: «А Вы, ЛихошОрстов – больше не студент!» Мы не стали разубеждать её в ошибке, а Серёгу задвинули в задний ряд. Слава богу, немного снизила градус напряжённости коридорная, которая, желая ещё больше прищучить заезжих студентов, выкрикнула: «А громче всех шумели в комнате такой-то!» Тут Молева смешалась и уже обычным голосом заявила, что такого быть не может, поскольку в этой комнате размещаются преподаватели – Кулабухов и Бычковский. К тому же уже были поданы автобусы, и пора было ехать на завтрак, а потом – на экскурсию. Нас разделили на две группы, причём, в одну из них свели всех самых, по мнению Молевой, буйных и повинных во вчерашнем разгуле, и Наталья Владимировна лично возглавила её. Наша компания, естественно, в полном составе попала в эту группу, и первым – так называемый ЛихошОрстов. И мы отбыли.

Кстати, программа экскурсии почему-то отличалась у двух этих групп. Нас Наталья Владимировна в большей степени сориентировала на древнюю историю, а группа Бычковского в основном посещала места, связанные с Великой Отечественной войной. Первое место, куда нас повезла Молева, было Аскольдова могила, расположенная на круче над Днепром. Тут же она наложила на нас епитимью. Как известно, по поверью, обойдя три круга вокруг Аскольдовой могилы, можно было очиститься от грехов (наверное, не самых сильных). Когда мы обежали свои три круга и радостно доложили об этом Наталье Владимировне, она воскликнула: «Три?! Этого мало! Ну-ка ещё три круга!» И мы стали наворачивать круги снова.

У Аскольдовой могилы. Крайний справа — Владимир Семёнович Кулабухов.

Следующей по программе была Киево-Печерская лавра. Тогда она ещё только переходила в распоряжение церкви и имела двойственный – светско-религиозный характер. В её музеях размещались всякие абсолютно не связанные с церковью и даже историей Киева выставки – типа микроминиатюр – резьбы по зернам, книжки размером с ноготь и пр., а вот подземную часть с мощами уже закрепили за собой монахи. При этом экскурсии туда водили лишь по самой небольшой части. Когда мы осмотрели всё наверху, Наталья Владимировна бросила клич – кто пойдёт в пещеры. Все мы, естественно, вызвались – и потому что нам на самом деле было интересно, и потому что видели, что Молева потихоньку оттаивает, и успех необходимо закрепить. Большая же часть группы осталась наверху, сославшись на клаустрофобию и нелюбовь к мертвецам.

Быстро пробежавшись по открытой для массового посещения части пещер, мы не обнаружили там мощей святого покровителя историков – летописца Нестора. Молева договорилась с находившимся там монахом, представившись коллегами Нестора, и тот (монах, а не Нестор) согласился отвести нас к искомым мощам. Совершив дополнительный круг под землей, побывав у Нестора и исполнившись почтения и благочестия, мы вышли на поверхность умиротворённые и полные впечатлений. Причём, это относилось абсолютно ко всем, включая Наталью Владимировну. Видно было, как ей понравилась наша любознательность и склонность к позитивному авантюризму и что она нас почти простила. Сбегая вниз от ворот Лавры по брусчатке, Молева отдала свою сумочку Серёге Тришину, нас с Прокопом схватила под руки и, время от времени поджимая ноги и хохоча, спускалась с нами таким образом до автобуса. Остальные вприпрыжку бежали следом. Затем мы были торжественно прощены – в том числе, и «ЛихошОрстов» – но под торжественное обещание сохранения полной трезвости в оставшиеся дни.

Часть нашей экскурсионной группы в Киеве. В центре – Наталья Владимировна Молева, за ней – Владимир Владимирович Бычковский.

Слово мы сдержали, но неприятностей, тем не менее, не избежали. Оказавшись вечером в гостинице, полные впечатлений, мы нуждались в коллективном неформальном общении, которое лучше всего проходит в формате дружеской выпивки. Но, будучи связаны словом и опасаясь худших последствий, мы разложили на газетке закуску, выставив туда же армейскую фляжку, наполненную водопроводной водой. Посидев таким образом с полчаса и нуждаясь в дополнительной эмоциональной подпитке, мы извлекли песенник и организовали хоровое исполнение народных песен. Но мы не учли, что комната Молевой находится хоть и на четвёртом этаже, но аккурат над нами. Вскоре мы услышали вопль: «Я им покажу «Дубравушку»»! (мы как раз исполняли эту песню) Владимир Семёнович, разберитесь!» Сама Молева, видимо, посчитала излишним, а может и неделикатным врываться к нам лично и устраивать очередной разнос. Через несколько минут дверь приотворилась, ровно настолько, чтобы не видеть ничего лишнего, и в неё просунулась голова Кулабухова, судя по всему, оторванного от культурного общения с Бычковским. С непередаваемой смесью укоризны и сарказма Семёныч полушёпотом спросил, в чём дело, бросив при этом взгляд на накрытую поляну с фляжкой воды из-под крана, которая, к сожалению для нас, была неотличима от гипотетической фляжки с горячительным. Услышав наши горячие заверения в совершенной трезвости, Кулабухов бросил очередной укоризненно-саркастический взгляд, закрыл дверь, а через секунду, вновь приоткрыв её, таким же полушёпотом проговорил: «Ре-бя-та, вы всё поняли?» Мы вновь заверили его, что всё в порядке, и Семёныч исчез. Утром мы уведомили и Молеву, что абсолютно ни в чём не виноваты, и, возможно, она нам таки поверила, поскольку вид у нас был уже не помятый, и от нас явно не несло перегаром.

В этот день нас возили на Андреевский спуск, потом мы были в музее истории Киева (или Украины, не помню). Может быть, в этот, а может и на следующий день мы посетили мемориал в Бабьем Яру. Наверное, всё-таки на следующий. Потому что на второй день у нас ещё было свободное время, и мы уже гуляли своей компанией, причём, на обратном пути ошиблись станцией метро и вышли на одну раньше – наверное, на «Левобережной». Потом, или выспрашивая дорогу, или по наитию мы добирались до своей гостиницы и подтрунивали над Москаленко, который купил в букинистическом магазине какое-то собрание сочинений и пыхтя, тащил его. А погода была довольно жаркая. После очередной дружеской подковырки со стороны Прокопа Олег, рассвирепев, набросился на него, но был оттеснён всеми нами в сторону. Потом они ещё несколько дней дулись друг на друга.

У Андреевского собора вместе с Молевой (третья во втором ряду) и Бычковским (первый в третьем)

Прокоп, к счастью, и в эту поездку взял фотоаппарат, и, увидев достойный памятник, выстраивал из нас диспозицию – то мы «поднимали» камень, на котором было написано что-то памятное об основании Киева, то поддерживали ладью, на которой в Киев приплыли «Кий, Щек, Хорив и сестра их Лыбедь» (как мы все помнили из «Повести временных лет»).

«Атланты» вносят в Киев ладью с Кием, Щеком, Хоривом и сестрой их Лыбедью. Постановочное фото Прокопа

В пути домой мы уже умиротворённо и с чувством выполненного долга отдыхали от впечатлений, испытывая, правда, и лёгкое беспокойство из-за Молевой и её предубеждённости в нашем отношении.

Эта история имела три продолжения. Одно из них – с Молевой. Через неделю или две после этого у нас на семинарском занятии с Кулабуховым по истории России было собеседование по изученному материалу, по итогам которого выносилось решение о, кажется, полуавтомате – то есть выставлении либо четвёрки, либо сдаче на экзамене у Дворецкого одного вопроса из двух. Когда прозвенел звонок, в аудиторию вдруг вошла Молева, и для проформы спросив у Семёныча разрешения присутствовать, а всем своим видом показывая, что ни в каком разрешении она не нуждается, уселась недалеко от него – так, чтобы слышать, о чём он спрашивает студентов и какие ответы получает.

Из нашей компании в группе было трое – я, Прокоп и Тришин. Мы с Прокопом переглянулись – понятно было, что Молева пришла по нашу душу. Я кивнул ему, и мы вышли отвечать первыми. Тришин тоже подтянулся к нам. Собеседование Семёныч проводил одновременно с несколькими студентами. Он старался максимально защитить нас и поэтому чуть ли не шептал свои вопросы, да ещё и прикрывался рукой, как сейчас делают футболисты и тренеры, чтобы их слова не прочитали по губам. «Серёжа, Серёжа, – шептал он, – Скажите, именно какое нововведение в государственных финансах было при Елене Глинской?» Прокоп начинал отвечать. «Достаточно, Серёжа. Женя, продолжайте». И всё такое прочее, и всё это полушёпотом. Потом, увидев, что мы, собственно, не тушуемся и отвечаем, как надо, Семёныч осмелел и стал говорить громче. После нескольких вопросов, на которые мы дали вполне квалифицированные ответы, он нас отпустил. Молева тоже встала и тотчас же ушла. Проделала ли она подобную процедуру в третьей группе, где учились Москаленко, Коля и Прудских, уже не помню. Вполне возможно, что сочла излишним после того, как удостоверилась, что мы можем не только в пьяном виде бегать по этажам и петь «Дубравушку».

Второе продолжение было с Молевым, которому, надо полагать, супруга пересказала наш вояж во всех подробностях. На одной из лекций по истории античной культуры Евгений Александрович демонстрировал изображения античных гемм – украшений из полудрагоценных камней, на которых вырезали портреты, орнаменты или даже целые жанровые сценки.

И тут Серёга Прудских не нашёл ничего лучшего, как спросить: «Евгений Александрович, а сколько такая гемма может стоить?» На это Молев прищурился и с отчётливым сарказмом, с расстановкой ответил: «Вам, Прудских, с вашей компанией хватит пить до конца жизни!» Все заржали, Шварц обиженно заворчал, и дискуссии был положен конец.

Да, ещё я помню, как Евгений Александрович вразумлял нас насчёт пития и необходимости меры в этом деле. Он в тот момент рассказывал о практике употребления вина древними греками и о том, что они пили его разбавленным водою. При этом он многозначительно добавлял, что в то время, естественно, вино было исключительно сухим, в отличие от того, что пьём мы (он окинул взглядом аудиторию) и, соответственно, в разбавленном виде никак не могло быть крепче 5-6 градусов. Тут же последовала реплика с места, кажется, Костяна Кошевого, о том, сколько же этого вина нужно было выпить, чтобы захмелеть. На это Евгений Александрович, во-первых, высказался об отсутствии у древних греков такой задачи. А, во-вторых, рассказал нам историю из своей студенческой юности, смысл которой был в том, грубо говоря, что свинья везде найдёт себе грязь.

Тогда они пили в основном сухое вино стоимостью то ли рубль десять бутылка, то ли вообще девяносто семь копеек. И вот в их компанию затесался кто-то посторонний. И этот посторонний слегка пренебрежительно отнёсся к такой практике, заявив, – а есть ли толк во всём этом. Дескать, я хоть ведро этого выпью – и ничего! Сказано – сделано! Тут же был куплен ящик этого вина и предложен спорщику. На половине ведра тот сломался. Мораль всего этого состояла в том, что пить можно, но нужно обязательно знать свою меру. Этот вывод он также проиллюстрировал старым анекдотом о том, как два мужика устаивались на завод, и кадровик спросил каждого, сколько он может выпить. Первый сказал: «Когда как. Под настроение», а второй сказал: «Два литра, если водки». Первому отказали, а взяли как раз второго. А на возмущение первого тем, что взяли не его, а такого пьяницу, кадровик ответил: «Мы его взяли, а не тебя, потому что он свою меру знает».

И вдобавок – ещё один замечательнейший сон Прокопа на эту тему. Ему приснилось, как Евгений Александрович стал на лекции распекать нас всех: «Ребята, ну нельзя же столько пить!» – говорил он проникновенно в изложении Прокопа. И тут (во сне) кто-то из задних рядов вдруг заявил: «Евгений Александрович, а Вас ведь самого на днях видели – так Вы на ногах не стояли». И тут (Прокоп сделал паузу) он сел и заплакал. Занавес!

Третье продолжение киевской истории было с Кулабуховым. В начале третьего курса, будучи нашим руководителем во втором «колхозе», Семёныч, который жил в одной комнате с Москаленко, решил всё же расставить все точки над i и, вызвав того на откровенность, попросил сказать, пили всё же мы во второй вечер в Киеве или нет, поскольку сильно сомневается в нашей невиновности, уж больно подозрительно мы тогда выглядели. На это Олег клятвенно заверил его, что никто не пил, а в особенности это касается Тришина, который не пьёт вообще. Кулабухов в ответ лишь недоверчиво покачал головой, иронически усмехнулся и произнёс своей скороговорочкой: «Тришин? Я бы не сказал, я бы не сказал».

Тем временем второй курс заканчивался, мы сдавали сессию, а между экзаменами ходили вдвоём с Серёгой Прокоповым на городской пляж. Там мы или беседовали о возможных экзаменационных вопросах, или просто трепались о жизни. Но, кроме этого, мы ещё думали, чем приятным и одновременно полезным нам следует заняться на летних каникулах, поскольку практики в этом году у нас не предвиделось. Расставаться на два месяца нам не хотелось, поскольку мы уже как-то и не мыслили своей жизни вне нашей дружбы, ну и было ещё желание хоть немного подзаработать.

То ли мы сами вспомнили о такой институции советского студенчества, как стройотряд, то ли об этом упомянул кто-то из старшекурсников на каком-то институтском мероприятии – неважно, но мы этой идеей загорелись. Предварительно заручившись согласием всей нашей компании (минус Северин, но плюс Костя Черняев, живший с Прудских на одной квартире), мы с Прокопом отправились в горком комсомола, располагавшийся на ул. Красина (теперь Чумичова) в здании, которое сейчас занимает управление судебного департамента. Там крайне деловой молодой человек (лет на 6-7 постарше нас) без долгих разговоров огласил условия: комсомол находит нам работу и из фонда оплаты нашего труда получает 10% комиссионных (а может, и 5%, но думаю, что всё-таки десять, поскольку на мелочи комсомол вряд ли бы стал размениваться). После нашего принципиального согласия он тут же созвонился с дорожной организацией из Валуек, удостоверился, что им всё ещё нужна рабочая сила, дал нам их адрес и отправил договариваться о деталях лично.

На следующий день мы с Прокопом двинули на автовокзал и отбыли в Валуйки. Не без труда отыскав нашу ДСПМК (дорожно-строительную передвижную механизированную колонну), базировавшуюся где-то на окраине, мы обговорили фронт и сроки работ, заключили договор и поехали домой. Кстати, я совершил ошибку, снаряжаясь в эту поездку – надел новые ботинки, причём, довольно грубоватые – папе их выдали в виде спецобуви на его стройке. Домой я еле дополз. Позже подобную ошибку совершил Коля, но об этом позже.

И сразу к слову – почему я ходил в ботинках, выданных в качестве рабочей обуви и сшитой явно без заботы о потребителе – чтобы было ясно, как мы в то время жили. Купить более-менее сносную обувь, в принципе, было можно, но это пробивало ощутимую брешь в скудных семейных бюджетах большинства из нас. Ну а чтобы приобрести что-нибудь приличное, надо было ещё и побегать, поискать. Экономить старались на всём. У мамы была вязальная машина, и я всю юность и молодость (да и позже) проходил в её свитерах и шапочках. Детство, в принципе, тоже, но тогда она ещё вязала вручную. Когда в начале 90-х стало совсем туго и с ширпотребом, и с финансами, она покупала вязальные нитки, и вязала мне носки – не толстые, шерстяные, а для повседневной носки. Даже на занятия по физкультуре в институте я ходил одно время в связанных ею из тонкой шерсти штанах. А сумка, которую я таскал через плечо в институт, была сшита ей из старой болоньевой куртки и куска пристяжного автомобильного ремня, найденного где-то папой. И всё это никого не удивляло – в нашем кругу, по крайней мере. Кстати, в конце1980-х – начале 1990-х мне не покупали готовые брюки, поскольку, кроме варёных джинсов, мало-мальски приличные штаны купить было сложно, а шили их у портнихи, благо пошивочная ткань на тот момент ещё была в магазинах, хоть и в скудном ассортименте, и стоила сравнительно недорого. Портниха жила на Народной, в одноэтажном доме на две семьи – он уже давно снесён. До сих пор помню одни из этих брюк – в контрастную и крупную черно-белую клетку – Каспаров бы обзавидовался.

Прокоп, в свою очередь, все эти годы, разумеется, в тёплые сезоны, проходил в довольно затасканной ветровке бледно-зелёного цвета – он нежно называл её курточкой. Серёга вообще любил уменьшительные названия. Один раз курсе на втором мы шли с ним и с Колей с остановки Мокроусова через теперешний Южный парк ко мне домой. Мы где-то в центре взяли пива, выпили немного на лавочке, и шли ещё посидеть у меня. Был ветер, который трепал полы этой прокоповской курточки. А Коля, у которого в процессе выпивки просыпался кураж с примесью агрессивности, стал насмехаться над курточкой и дёргать за разлетавшиеся концы. После очередной попытки курточка треснула по шву. От времени, видимо, нитки подгнили, а может, и были изначально некондиционными. Эта курточка, кстати, ещё всплывёт в моём дальнейшем повествовании. Обиженный Прокоп потом бубнил всю дорогу ко мне, и потом ещё не один год припоминал Коле его коварство. Но, правда, уже часа через два мы морально поквитались с Колей. Когда мы допивали пиво у меня на кухне, а в процессе выпивки инцидент с курточкой неоднократно ставился Коле на вид, и также в него была посвящена моя мама, так что Коля был окончательно пристыжен, он не выдержал и первый выскочил во двор, чтобы подождать нас там – мы пока не собирались расставаться и должны были проводить Прокопа домой на Спортивную. Мы же с Прокопом, не торопясь, допивали своё пиво и смотрели в окно. Я жил на втором этаже, и двор хорошо просматривался. Через минуту мы увидели, как Коля стоит, слегка нагнувшись, перед мусорным контейнером и очень внимательно в него смотрит. Что он там увидел, он и сам не мог нам толком объяснить, когда мы вышли во двор, но это зрелище доставило нам немало весёлых минут. И теперь уже всю дорогу объектом подковырок был Коля, который неловко отбивался от наших обвинений в стремлении покопаться в мусорке.

Но вернёмся к стройотряду. Заступать на работу в нашей ДСПМК мы должны были 1 июля и были в полной физической и моральной готовности к трудовым подвигам. Но была, скажем так, организационная проблема. Прикинув с Серёгой объём предстоящей работы, мы засомневались, вытянем ли её всемером. Нужны были ещё бойцы. Но добровольцев больше не оказалось. К тому же уговорить кого-либо ещё было трудно и по причине того, что сессия уже закончилась, и все разъехались по домам. Тогда мы решились на небольшой подлог, выбрав в качестве возможных членов нашего отряда Андрюху Сысова и Федю Бирюкова – обоих из Шебекинского района. Один проживал, как я уже писал, в Масловой Пристани, другой – чуть дальше – в Большетроицком. Вызнав в деканате их адреса, мы отпечатали на пишущей машинке, которая была в доме Серёги Прокопова, краткие оповещения от имени деканата о необходимости явки с вещами 30 июня и отослали им заказными письмами. Мерзавец Сысов не откликнулся, за что впоследствии, признав свою неправоту, был вынужден принести нам литр спирта, к которому кто-то из его родителей имел профессиональный доступ. А с Федей мы, кажется, предварительно созвонились и, получив согласие, успокоились. Восемь – это всё же не семь. В назначенный день, 30 июня, мы все (кроме Кости Черняева, который жил в Валуйках) подгребли к институту, нагруженные кто рюкзаком, кто спортивной сумкой большого размера. Нас удивил Федя, который прибыл с одним дипломатом. Нас это посмешило, но не заставило насторожиться, а должно было бы.

Мы прибыли в Валуйки, ещё раз обсудили с руководством ДСПМК фронт работ и условия нашей жизни, после чего отправились непосредственно на место – в село Яблоново километрах в восьми-десяти от райцентра, если по дороге, и в трёх-четырёх, если по прямой (потом мы вспомнили эту прямую!). Нас заселили в отдельно стоящий одноэтажный дом на территории Яблоновской школы, недавно построенный, но пока без внутренней отделки, и предназначенный для проведения школьных занятий с одним из классов. Главное школьное здание, построенное ещё на рубеже XIX-XX веков для размещения земской школы, было стильным и красивым, но уже не отвечало потребностям населения села по своей полезной площади.

Чуть позже под предводительством приданного нашей бригаде мастера – молодого парня, которого звали Александр Вениаминович (а мы – Витаминыч), мы отправились на осмотр вверенного нам участка и несколько опешили. Нашей задачей было строительство по обочинам недавно проложенной трассы на достаточно длинном спуске водосливных лотков шириной примерно метра два с половиной каждый. Технология была проста – в подготовленные до этого пологие канавы засыпался щебень, разравнивался, а после на него необходимо было укладывать и укатывать асфальт. В наши функции входило всё, кроме засыпки щебня. Но нас огорчило следующее – крупный щебень лежал довольно беспорядочными грудами, и его подготовка – разравнивание под укладку асфальта – было крайне трудоёмким делом. Мы поняли, что вручную мы тут проваландаемся до осени и уж точно не уложимся в отведённый нам месяц или чуть больше. Витаминычу мы справедливо указали на необходимость механизации процесса, и он принципиально с нами согласился. После этого мы в небольшом расстройстве, но и с надеждой на лучшее отправились на новое место жительства.

Да, ещё мы получили инструмент – совковые лопаты, гладилки, вёдра и ручной каток. Лопаты мы взяли обычные совковые, а треугольные «совки», которые часто используют при работе с асфальтом, Витаминыч брать отсоветовал: «Ребята, эти лопаты не берите, они хуёвые, тьфу, плохие», – поправился он, вспомнив о нашем незаконченном высшем образовании. Их неподходящесть, видимо была обусловлена тем, что верх лепестка лопаты был слегка закруглён, и нога при нажиме на него соскальзывала, в отличие от обычной совковой лопаты. Также он научил нас нехитрой, но крайне важной в нашем будущем деле премудрости. Горячий асфальт имел крайне неприятное свойство прилипать к внутренней и внешней поверхности лопаты, и для предотвращения этого лопату необходимо было время от времени смазывать соляркой.

Так вот, вернувшись в наше жильё, мы стали обустраиваться – расставили кровати, застелили их, а Федя Бирюков взял на себя даже устройство дверной задвижки, чтобы запираться изнутри на ночь. Эта мелкая деталь была воспринята нами, как должное, и также нас не насторожила. Вероятно, мы немного выпили в честь заезда, строго условившись, что в дальнейшем мы будем это делать по минимуму – чтобы не страдало качество работы, поскольку предвидели весьма жёсткие её условия и значительные объёмы. Лето тогда было жарким, и горячий асфальт, с которым мы должны были работать, ещё больше поднимал градус.

Проснувшись за час до начала работы, отряд заметил потерю бойца. Федя Бирюков таинственно исчез, воспользовавшись для тихого выхода установленной и хорошо смазанной им щеколдой. От него осталась лишь забытая им майка, которую мы потом демонстративно постелили у порога – вытирать ноги.

Но делать было нечего – хоть и всемером, но к работе нужно было приступать. Слегка покопавшись в грудах крупного щебня и поняв всю бесперспективность ручной подготовительной работы, мы дождались Витаминыча и ещё раз изложили наше требование механизации. Клятвенно заверив в скором его исполнении, он отбыл в ДСПМК, и после обеда в наше распоряжение поступил грейдер с водителем Андреем. С ним дело пошло намного веселее, и за несколько дней мы подготовились к укладке асфальта, заодно выслушав от грейдерщика кучу баек про работавшую в ДСПМК на шабашке (а может, это были исправительные работы, судя по незаинтересованности в конечном результате) бригаду с поэтическим и вполне заслуженным названием «Гнутый хуй». Заслуженным – судя по объёму и качеству выполняемой ею работы.

Одна из историй была посвящена периоду работы бригады по укладке асфальта на дороге возле какого-то пруда. И, поскольку с привозом асфальта постоянно были какие-то перебои, которым бригада была только рада, все её члены сидели рядком на обочине и швыряли щебёнкой с подушки дорожного полотна в лягушек, квакавших в этом пруду. Когда наконец асфальт привезли, укладывать его было не на что – весь щебень оказался в пруду.

Героем второй истории был один из членов бригады, который, не выдержав воздержания от алкоголя в течение нескольких дней и в то же время испытывая определенную физическую слабость и неготовность добраться до магазина пешком (а ближайший магазин со спиртным был только в Валуйках), сел на асфальтоукладочный каток и со скоростью примерно два километра в час отправился за водкой. Путешествие туда и обратно заняло весь световой день, а привозимый на объект асфальт тем временем остальные члены бригады были вынуждены вываливать в ближайший овраг.

После подготовки щебня начали возить асфальт. Тут тоже оказались свои тонкости. Первый блин оказался комом. Шофёр самосвала вывалил весь привезённый асфальт в одну кучу. А пока мы её растаскивали по площади лотка, подоспела вторая машина, и началась запарка. К тому же перетаскивать тяжёлый и горячий асфальт лопатами на 10-20 метров – значило терять не только время, но и силы, которые также были не безграничны.

Но уже на третьей-четвёртой машине мы отработали грамотную технологию. Серёга Прокопов загонял самосвал в лоток и командовал шофёру, чтобы он помалу – в пять-шесть приёмов рассыпал асфальт небольшими кучами, передвигаясь на два-три метра вперёд. Для этого он выработал специальную систему вербальных и невербальных сигналов, посредством которых управлял действиями водителей самосвалов. «Вываливай!» – орал он шофёру и буквально через две секунды жестом отсекал этот процесс и командовал передвигаться ещё на два-три метра. И вскоре снова: «Хоп! Вываливай!» Мы же тем временем налетали на эти кучи с лопатами, и бывало так, что к полному освобождению кузова весь выгруженный асфальт был уже разбросан и разнесён равномерно по асфальтируемой площади. Далее асфальт разравнивался деревянными гладилками, похожими на длинные швабры. И уже потом в дело вступал ручной каток – вращающийся металлический цилиндр с длинной ручкой. Мы попарно и по очереди уплотняли катком асфальт, а затем обрезали кромку.

На третий день такой работы ритм был полностью установлен, и с десятью самосвалами в день, которые раньше показались бы нам недостижимой мечтой, мы справлялись – не скажу играючи, но и без изматывания. Проблемой была стоявшая жара, умноженная парившим асфальтом. Взятое утром ведро воды мы успевали выпить до обеда, к тому же она быстро нагревалась. И тогда Костя Черняев подскакивал к проезжающим по дороге машинам с криком: «Вода – пить – есть?» Но машины проезжали редко, к тому же диковатый вид Чака отпугивал потенциальных благотворителей, и рассчитывать приходилось только на свои ресурсы.

Мой стройотрядовский значок, выданный в штабе ССО, и шеврон ВССО

Кормились мы в местной столовой стандартными, но питательными завтраками, обедами и ужинами с возможностью неограниченного получения добавки. При этом повара каждый день баловали нас простыми десертами в виде оладий. По договору с ДСПМК половину стоимости нашего питания должны были вычесть из нашей зарплаты, а половину оплачивал работодатель. Впоследствии, впечатлённое темпами и результатами нашего труда, начальство оплатило наши завтраки, обеды и ужины полностью.

Вне трудового графика жизнь мы вели абсолютно вольную – но исключительно в рамках нашего коллектива, постоянно держась вместе. Да, в-общем-то, и в трудовом процессе мы были абсолютно самостоятельны. Витаминыч наезжал раз в день и, вполне удовлетворённый нашей работой, отчаливал. Более высокое начальство побывало раза два, поспорило, кстати, с Витаминычем о направлении лотка на одном участке, и тот был вынужден согласиться на более экономичный, но явно халтурный вариант. Чак потом говорил нам, что этот кусок на следующий год действительно подмыло во время дождей, как и предупреждал Витаминыч, и он рухнул в овраг.

Считая себя абсолютно взрослыми людьми, полностью полагаясь на силу самоконтроля и нашу личную и коллективную ответственность, мы были весьма удивлены, когда в один из дней нас навестил проверяющий из областного штаба студенческих отрядов. Мы как раз возвращались с участка, поскольку приближалось время обеда, а Чак уже был там – мы его отослали пораньше, чтобы немного навести порядок. Его и застал проверяющий, который стал ему пенять за неидеальный порядок в нашем жилище. Также он задавал довольно абсурдные вопросы, например, о том, сколько у нас умывальнико-сосков на человека, как будто нас была целая рота.

Один «умывальнико-сосок» вполне удовлетворял наши гигиенические потребности, а руководство ДСПМК, естественно, было довольно нашим минимализмом. Также проверяющий посетовал на то, что, имея в нашем жилище классную доску и мел, мы не удосужились начертить на ней график социалистического соревнования. В-общем, комсомол, зарабатывая уже в те времена большие деньги на посреднических и иных операциях, продолжал навязывать молодёжи замшелую идеологическую туфту, в которую продолжала верить лишь незначительная часть мелких функционеров и вряд ли кто-то – из крупных.

Директор местной школы, на территории которой мы располагались, тоже пытался присматривать за нами, но не с целью контроля, а, видимо, что-то пытаясь выгадать с нашей работы. То он просил дать ему на выходные каток, то отсыпать ему асфальта, постоянно мотивируя свои просьбы такими словами: «Я ж не себе, я ж детишкам». Он нам казался каким-то скользковатым и чрезмерно навязчивым. Отчасти из-за его надоедливости, отчасти от жажды приключений мы совершили довольно аморальный и противозаконный поступок. Заметив, что в оконных рамах отдельно стоящего домика, в котором размещался кабинет то ли директора, то ли завуча, стекла держатся по-деревенски – вбитыми в перекрестье рам гвоздиками – мы с Колей одним тихим вечером, оставив Тришина на стрёме, отогнули гвоздики и влезли в окно. Пошарив по кабинету, мы поживились двумя-тремя книжками и пионерским значком. Сборник сказочных повестей – про Карлсона, Маугли и Мэри Поппинс – до сих пор у меня, и я его читал позже много раз обоим своим сыновьям.

.

Кстати, ещё одна история о похищении книг. Подобные истории нас, конечно, не красят, но в оправдание могу сказать, что библиотечные книги (в условиях тогдашнего книжного голода) были единственным потенциальным объектом наших посягательств, и ни на что иное наши криминальные позывы не распространялись. Ещё на первом курсе нас как-то отрядили в институтскую библиотеку, располагавшуюся на втором этаже нашего девятиэтажного корпуса. Там нужно было перетаскивать книги с места на место в процессе какой-то реорганизации книжного фонда. Занимаясь этим делом, книголюбивая часть нашей рабочей группы с завистью отмечала те или иные бестселлеры того времени для детей и юношества типа Дюма или ещё каких-либо авантюрных или детективных романов. Когда я переносил стопу книг, вверху которой был сборник В. Обручева с «Плутонией» и «Землёй Санникова», Юра Унковский вздохнул: «Такую книжку я бы увёл». «Плутонию» я сам очень любил, прочитав её ещё классе в седьмом, поэтому то, что Юра посчитал несбыточной мечтой, я решил воплотить в немедленное действие. Я спрятал книгу под свитер за ремень, вышел за дверь, открыл небольшую дверцу в стене, за которой располагался пожарный кран, спрятал книгу и вернулся продолжать работу. А Прокоп тем же манером обошёлся с какой-то популярной сексологией махрового года выпуска. Когда мы закончили в библиотеке, директор библиотеки Юлия Петровна подозрительно нас оглядела. Но мы были абсолютно чисты, и нас отпустили. Выйдя за дверь, мы достали нашу добычу, вновь спрятали её под свитера и были таковы. Эту книгу я также потом читал своим детям.

Рабочий день в стройотряде у нас был стандартным, но мы, как правило, прихватывали ещё полчаса, чтобы справиться с повышенными обязательствами, принятыми на себя. Рабочая неделя также была обычной – пятидневной. На выходных мы или оставались в Яблоново, отлёживаясь и купаясь в Осколе, кроме Чака, которому было рукой подать до дома, или разъезжались по гостям к недалеко проживающим членам нашей бригады. Так, помню, мы ездили к Москаленко с Тришиным, Колей и Серёгой Прудских. Прокоп, наверное, поехал тогда в Белгород.

Но одни выходные вошли в анналы устной истории нашей компании, а теперь я её запечатлею и, так сказать, на скрижалях. У этой истории была свою предыстория. В нашей группе училась Марина Веригина, к которой мы с Колей – ну, не сказать, чтобы были неравнодушны, но периодически флиртовали, особенно в колхозе в начале второго курса. Ни к чему определённому этот флирт не приводил, но какая-то незримая связь всё же была между нами, и это впоследствии дало основание Прокопу, когда стало известно о том, что Маринка выходит замуж, заявить ей полувшутку, полувсерьёз: «Ну ты ж на свадьбу нас пригласи!» Она ответила, улыбнувшись: «Конечно!» Все посмеялись и отвлеклись на что-то иное. Но тот же Прокоп, когда стала известна дата свадьбы, озаботился указать Маринке наше будущее местоположение. Сама же Маринка проживала в селе Большие Липяги Вейделевского района.

И вот совершенно неожиданно для нас яблоновская почтальонша принесла письмо с приглашением на свадьбу – мне, Прокопу и Коле Филонову – на ближайшую субботу. В субботу с утречка мы поднялись, побрились под колонкой (кстати, как правило, во всех наших экспедициях мы не брились, из-за чего обрастали клочковатыми бородками; наиболее приличной по форме борода вырастала у Прокопа, но, правда, почему-то — режущего глаз ярко-рыжего цвета), надели брюки и рубашки и выдвинулись. Да, ещё необходимая деталь. Мы с Колей были налегке, а Прокоп, как самый предусмотрительный и хозяйственный в нашей компании, прихватил ветровку – ту самую «курточку» – на случай дождя и анальгин, положив их в небольшую спортивную сумку (немаловажная для дальнейших событий деталь). Добравшись до Валуек на рейсовом автобусе, мы пересели на другой – в Вейделевку, не доезжая до которой вышли и стали пешком добираться до Больших Липягов. К слову, о хозяйственности Серёги – по пути к дому Марины в Липягах он увидел хозяйственный магазин и затащил нас туда. Тщательно осмотрев все полки, он остановился на дверной задвижке и ёршике для туалета, которые и приобрёл для дома, для семьи.

К Маринке мы заявились вовремя, даже с некоторым упреждением, поучаствовав в обряде «подложной невесты». Прокопа нарядили в фату и предъявили приехавшим выкупать невесту гостям со стороны жениха. После шумного выкупа, все, как положено было по ритуалу, выпили и закусили, а потом отправились на регистрацию и собственно свадебный банкет. Ехать нужно было не далеко и не близко – в село Белый Колодезь, близ границы с Ровеньским районом.

Разогретые суетой вокруг выкупа невесты и выпивкой, а также заражённые общим предвкушением праздника, мы ехали в заказанном хозяевами автобусе. Женщины пели песни, а несколько мужиков скучковались сзади для игры в секу. Коля, к тому времени уже год как проживавший в общаге, поднаторел в этой игре с поправкой на диковатую общажную компанию, подсел к мужикам и, включившись в игру, громко сопровождал каждый свой ход репликами с использованием ненормативной лексики, явно перебарщивая в этом деле. Все остальные игроки, если и матерились, то потихоньку – с оглядкой на женщин и детей. Коля же не знал удержу, пока не вызвал недовольное шиканье и замечания с женской половины автобуса, не говоря уже о нашем с Прокопом одёргивании. Кое-как мы его утихомирили, но с того момента он разделил с Прокопом роль основного ньюсмейкера этого мероприятия, а впоследствии – и переплюнул его.

После торжественной регистрации брака в сельском доме культуры Белого Колодезя мы также централизованно отправились непосредственно на точку – в дом, точнее, двор жениха, готовившийся к приёму гостей, кстати сказать, довольно многочисленных (человек 60-70). Правда, против ожидания, мы, приехав, увидели не накрытые столы, а только их прообраз. Импровизированные столы во всю длину двора с лавками и под навесом присутствовали, но абсолютно пустые. Через какое-то время на столах появились миски с фаршированными яйцами, ещё примерно через полчаса стали расставлять кувшины с компотом. Гости тем временем переминались с ноги на ногу под музыку из магнитофона, бродили по двору или курили в сторонке.

Наконец была подана команда – к столу, и все побежали рассаживаться. Тут, кстати, тоже были некоторые сбои в организации праздника. Свадьба претендовала на статусную, и среди гостей был даже первый секретарь Вейделевского райкома КПСС. Но его посадили почему-то не среди почётных гостей (если такие места вообще предусматривались), а ближе к концу стола – как раз напротив нас. А может быть, посадкой гостей никто не озабочивался в принципе, и места занимались стихийно. Впоследствии, через много лет я идентифицировал первого секретаря. Им был Владимир Михайлович Грязнов. Первым секретарём его избрали незадолго до этого и пробыл он в этой должности совершенно недолго по причине скорого распада СССР и ликвидации КПСС. Но впоследствии он много лет бессменно возглавлял одно из наиболее мощных в области хозяйств, не подмятых агрохолдингами – АО «Должанское» – там же, в Вейделевском районе.

Так вот, всех позвали за стол и стали обносить окрошкой. Здесь тоже проявились организационные недоработки (хотя, вероятно, так и было запланировано) – индивидуальной посуды гостям не давали, а ставили миски с окрошкой посредине стола из расчёта одну – на четверых гостей. Ну, собственно говоря, не в ресторане же, а на сельской свадьбе. Далее обнаружился ещё один нюанс. Во избежание воровства спиртного со стола, а в те времена водка ещё была в дефиците и оставалась в статусе универсального ресурса и всеобщего эквивалента, выпитые бутылки меняли на полные – по счёту, и никак иначе. То есть лишь присутствие на столе пустой бутылки подавало сигнал к подаче новой порции спиртного. Отсутствие же бутылки таких последствий не вызывало, но могло вызвать другие, о чём будет речь позже. Кроме этого, как мы поняли позже, осуществлялся и визуальный контроль за питейным и иным поведением гостей.

Постепенно к окрошке стали добавляться иные блюда., а по мере выпитого все огрехи в организации явно уходили на второй и третий план. Периодически гостей приглашали танцевать – там же во дворе, который, естественно, не был заасфальтирован или, как делают сейчас, уложен тротуарной плиткой, а представлял собой утоптанную и довольно пыльную землю с редкой травкой, по которой между танцующими бродил отец жениха, то есть уже новоиспечённого мужа, в какой-то затрапезной спецовке, с ведром воды и брызгал всем под ноги, чтобы унять поднимающуюся от танцев пыль.

Мы, тем временем, разогревались всё больше. Прокоп раскраснелся от выпивки и жары и, улучив минуту, стал втолковывать мужу Маринки, отошедшему покурить с друзьями, какую девушку он, можно сказать, украл у всех нас. Тогда эта болтовня казалась мне вполне органичной, но была, естественно, совершенно излишней на деревенской свадьбе, да ещё из уст городских парней с непонятным статусом. Тем не менее, мы развлекались уже часа два – в соседстве с первым секретарём и рядом сидящими тётками, которые пристально наблюдали за нами и какой-то момент даже потребовали, чтобы Прокопу больше не наливали, так как ему уже хватит. Правда, чуть позже смилостивились над ним, когда одна из них вдруг заявила, что у неё разболелась голова, и Прокоп тут же угостил её таблеткой анальгина из своей волшебной сумки.

Через небольшое время – во время произнесения тоста кем-то во главе стола – Коля совершил финт, показавшийся мне крайне удачным. В то время, как все смотрели на тостующего, Коля молниеносно схватил со стола бутылку водки и сунул её в прокоповскую сумку. «Ребята в стройотряде порадуются», – подумал я и выпил за новобрачных. Правда, ни я, ни Коля не подумали о том, что на главный стол смотрели не только ближе нас к ним сидящие гости, но и те, кто сидел дальше нас, хоть их и было немного. Соответственно, они не могли не заметить и колиного трюка.

Вскоре из нашей группы я остался один за столом, поскольку Прокоп решил всё же немного проветриться, а Коля пошёл вместе с ним. Мы чинно-благородно кушали и выпивали. Я предлагал первому секретарю компота, он мне наливал водки. Мы чокались и, улыбаясь, кивали друг другу. Вдруг сзади ко мне подошёл Коля, бросил: «Уходим!», и двинулся к выходу. Не задавая лишних вопросов, я тут же встал пошёл за ним. У ворот, между тем, происходил какой-то скандал. Прокоп в чём-то оправдывался, а его подталкивали от ворот к улице. Осознав нежелательность нашего дальнейшего присутствия на свадьбе, мы с Колей ускорились и выскочили на улицу. Прокоп, который всё ещё находился в плену иллюзий о возможности решить проблему вербально, был вытолкнут, а потом ещё получил небольшое ускорение в виде пинка под зад или даже двух. По ходу движения Коле удалось даже слегка зацепить подвернувшегося ему тестя Маринки локтем по скуле, хотя это и было весьма рискованно по своим возможным последствиям, и поэтому мы максимально ускорили дальнейший отход. «Идите в Липяги!» – успела крикнуть мама Маринки, и мы, не оглядываясь, почесали в сторону трассы.

По дороге подоплёка инцидента стала проясняться. Так, Прокоп, почувствовавший довольно сильное опьянение, понял, что нужно проветриться, и решил немного прогуляться за пределами двора. Он взял свою сумку, где лежали ветровка, анальгин, ёршик и дверная щеколда, и попытался выйти за ворота. Но не тут-то было. На выходе был контроль – по той же причине, по какой полная бутылка обменивалась на пустую – во избежание кражи стратегического ресурса. Прокопа попросили показать содержимое сумки, и он абсолютно спокойно расстегнул молнию и стал его демонстрировать: «Вот это я купил в хозяйственном, вот курточка, вот…» Бутылка водки в сумке оказалась для него полнейшим сюрпризом. Он был уличён в попытке кражи, и близстоящая аудитория радовалась его позору, а кто-то наверняка припоминал ему и неосторожные реплики относительно Маринки. Тут же подвернулся и Коля, которого также обвинили в пособничестве, а может быть, нашлись и свидетели, видевшие, как он свистнул бутылку со стола. Таким образом, их выгнали на все четыре стороны. Отсидевшись немного в сторонке, они посовещались в отношении меня. Сначала они решили оставить меня в покое и дать допраздновать, но потом здравый смысл всё же возобладал – разделяться нам, во-первых, не следовало, в принципе, и, во-вторых, бог знает что со мной могло произойти дальше. Было, таким образом, решено забрать и меня. Они вернулись к воротам, и Коля прошёл во двор за мной. Что было дальше, я уже описывал.

Итак, ускоренным шагом мы шли к трассе, а потом – по её обочине в обратном относительно прибытия сюда направлении. Время от времени мы оглядывались, опасаясь погони и даже свернули с обочины в посадку по-над дорогой, чтобы скрыться из вида. Но нашим позорным изгнанием и парой пинков, отпущенных Прокопу, сельские парни, видимо, вполне удовлетворились, да и от стола отходить им было неохота. Поэтому через какое-то время мы вновь вышли на обочину и попёрли по направлению к Вейделевке. Вариант с возвращением в Липяги мы, кратко обсудив, сразу же отмели – он сильно задевал наше самолюбие. Мы рассчитывали подсесть на рейсовый автобус и добраться до Вейделевки, а может быть и до Валуек. Но была уже половина седьмого, суббота, и рейсовых автобусов по пути что-то не встречалось. А один-два встретившихся заказных не остановились на наш призыв. Времена уже были довольно смутные, и три здоровых неместных парня на дороге внушали подозрения. Так что нам пришлось идти дальше, сохраняя темп.

Вскоре пошёл дождь. Прокоп надел свою ветровку, а мы с Колей, наоборот, сняли рубашки и положили ему в сумку. Благо было достаточно тепло, и, учитывая темп нашей ходьбы, замёрзнуть мы не боялись. Мы шли и напевали из звучавшего на свадьбе танцевального репертуара: «Я хочу-хочу-хочу в Москву! Разгонять-гонять-гонять тоску!» И потом заново.

Дождь закончился, мы надели рубашки и продолжали идти. Примерно через час и брюки, и обувь высохли – наши тела от интенсивной ходьбы и недавнего алкоголя вырабатывали тепло, как печки. Мы продолжали пробовать остановить попутный транспорт, всё более уверяясь в бессмысленности этих попыток. Чуть погодя Коля обнаружил, что, собираясь на свадьбу, совершил ту же ошибку, что и я, когда мы с Прокопом ездили в Валуйки заключать договор. Он надел то ли новую, то ли просто неудобную обувь. Конечно, он не рассчитывал на случившийся с нами казус, и это ему обошлось в несколько лишних мозолей и ран на ступнях. Он был вынужден снять туфли и шлёпать дальше босиком. Наша же с Прокопом обувь достойно выдержала испытание. Помню, что ходил в то время в дешёвых кроссовках ереванского пошива на пластмассовой подошве.

Где-то невдалеке от Вейделевки нас подобрал военный грузовик, и километров пятнадцать мы проделали в его кузове. К сожалению, дальше он сворачивал с трассы и, поблагодарив хозяев, мы покинули его. При этом, спрыгивая с борта, Прокоп не удержался на ногах – мы уже были достаточно уставшие – и хлопнулся на «пятую точку». К несчастью, в этом месте на обочине лежал крупный булыжник, и Серёга приземлился прямо на него. Потом еще долго он демонстрировал нам огромный синяк на одной из ягодиц.

Расставшись с дружелюбными военными, мы прошли мимо поворота на Большие Липяги, сделали им ручкой и продолжили свой путь. Уже смеркалось, а идти до Валуек было ещё очень далеко. В темноте шансы поймать попутку снизились до нуля, но мы были рады и тому, что хоть немного сократили свой путь благодаря военным. Мы заметно устали, но старались держать темп, понимая, что даже после кратковременной остановки мы можем и не пойти с той же энергией. Когда стемнело, мы стали обдумывать возможность ночёвки. Но проситься к кому-то в дом мы, во-первых, стеснялись, а, во-вторых, справедливо считали, что получить нужный результат будет ещё труднее, чем поймать попутку. К тому же в том районе сёла были немногочисленны и располагались в основном в отдалении от трассы. Не попадались нам и стога сена или соломы, где можно было остановиться и защититься от ночного холода. Так что волей-неволей мы шли дальше.

Мы шли на огни. Миновав один населенный пункт, мы в полной тьме шли до следующих огней, и потом всё повторялось. Примерно после пяти часов пути мы стали ждать, что скоро мы увидим огни Валуек. Но прошёл ещё почти час, когда они, наконец, показались. Ночные огни – обманчивая штука, и расстояние до них может оказаться как немножко ближе, так и значительно дальше, чем кажется (обычно последнее). Дороги не всегда прокладывают прямо, и наша дорога также начала уводить нас в сторону. Потом она вновь повернула, и огни снова стали приближаться. Но эти огни были только окраиной Валуек. Нам же нужно было идти в центр – до автовокзала, где можно было отдохнуть. Последний час пути дался крайне нелегко, и до валуйского автовокзала мы еле доползли. Было около двух ночи. На крайне неудобных и жёстких сиденьях, которые не позволяли откинуться и немилосердно давили на задницу, мы промучились до утра, и пошли узнавать расписание автобуса до Яблонова. Шли мы с трудом. Ноги как следует не разгибались, и каждая мышца в них болела. Страшно болели и растёртые ступни.

И тут нас ждало жестокое разочарование. По воскресеньям рейсов в Яблоново не было. Это был удар ниже пояса. Но мы уже стали привыкать к ударам судьбы. Мы вновь пошли. Близость Яблонова была обманчива. Прямой дороги туда не было, и примерно три-четыре километра по карте превращались в реальности в восемь-десять. Но делать было нечего, и мы шли. Этот путь занял часа три – наша скорость была раза в два, а может и в три ниже, чем накануне. Уже под самим Яблоновым нас подхватил проезжающий «газик», но это была капля в море, хотя и ей мы были рады. Дойдя до нашего жилища, мы разулись и рухнули на свои кровати.

Ближе к вечеру стали возвращаться с побывки остальные бойцы и, входя, они сначала видели наши растёртые ноги, высунутые из-под одеял, а уже потом – наши умиротворённые лица. Проперев за шесть часов около сорока километров, ну или чуть менее того, мы имели все основания гордиться собой.

Примерно через сутки мы уже вошли в форму и работали с той же интенсивностью, что и раньше.

Работа постепенно приближалась к завершению, и мы предвкушали финал, тем более что у нас были припасены две бутылки водки, чтобы отметить окончание трудовой вахты. Их, кажется, привез Москаленко. Правда, одну из них пришлось открыть раньше – у Прокопа заболело ухо, и он ныл, что закапанная в него водка ему поможет. Как мы ни отбрыкивались, аргументируя возможным выдыханием спирта из распечатанной бутылки, пришлось уступить. Ухо закапали, но был ли полезный результат – уже не помню.

Помню ещё, однажды за ужином мы со Шварцем устроили соревнование. Шварц всегда бравировал своей прожорливостью, хотя и был довольно худ. Так что я вызвал его на поединок, а нашим оружием стали оладьи, которыми нас угощали в нашей столовой, не считая. После основной еды мы стали их поглощать, а счётная комиссия из всех остальных членов коллектива – вести учёт. На шестнадцатом оладье, видя, что Серёга готов сломаться и сам испытывая ощутимую тяжесть, я предложил ничью.

Здесь же я расскажу ещё о Серёгиной тяге к съестному. Он, как я уже сказал, бравировал своей прожорливостью и действительно очень любил пожрать. Помню, как он, будучи вместе с нами во время второго колхоза в гостях у Москаленко, у родителей которого стол ломился от разносолов, низко наклонясь над тарелкой, полной спагетти, всасывал их одну за другой, отдуваясь и благоговейно приговаривая: «Шпаге-етти», а мы смеялись и вслух гадали, что у него там внутри – турбонасос или какое-то другое устройство. В общаге у него, как правило, всегда был запас провизии в виде приготовленной его папой – Борисом Петровичем в специальном устройстве тушёной курятины с фасолью, закрытой герметически в поллитровые банки. Так что, когда мы на втором, третьем или четвёртом курсе, купив бутылочку, заруливали в общагу, насчёт закуски могли не беспокоиться. Серёга, кряхтя и похрюкивая, лез в свой загашник и извлекал заветную баночку.

А как-то на втором или третьем курсе у Серёги вырезали гланды. Отпустив его из больницы, ему, естественно, строго-настрого наказали не жрать ничего, кроме жидкой или полужидкой пищи. Борис Петрович, который забирал его из больницы и привёз в общагу, тоже чуть ли не со слезами упрашивал: «Серёжа, потерпи! Там же тоненькая плёночка!» – и пытался изобразить своими мощными пальцами эту плёночку. Но Серёга не выдержал и в тот же вечер нажрался буфетных котлет, от чего «плёночка», естественно, прорвалась, появилось кровотечение, и для него пришлось вызывать «скорую».

Возвращусь к стройотряду. Последний вечер был прекрасен. Выпив водки, мы вышли из своего домика, и наслаждались чистым ночным воздухом и оглядывали смутные очертания окрестных холмов. К тому же мы испытывали небывалое единение, хотя и перебрасывались шутками и колкостями. Шварц, погрузившись в свои фантазии, похрюкивая, хрипел: «Что-то мне серебряная цепочка шею жжёт». А Коля в ответ дружелюбно провозглашал: «Мужики, это говно считает себя вампиром!» И все дружно ржали.

Справка-благодарность, выданная нам ДСПМК по итогам работы в стройотряде

На следующий день мы поехали получать расчёт. Заработали мы весьма неплохо для студентов – по 1050 рублей на брата. Правда, покупательная способность денег тогда уже чувствительно падала. Помню, купил я себе на эти деньги модную тогда джинсовую рубашку с нашивкой «U.S. Army», собрание сочинений Майна Рида в букинистическом, ну и так, осталось на мелкие расходы. Кто же не успел их потратить или ещё хуже – положил эти деньги в сберкассу (так тогда это называлось), через полгода уже остался практически ни с чем – цены на товары успели вырасти в 2-3 раза, а новая Россия по минимуму отвечала по банковским обязательствам СССР.

«Павловские» деньги, которыми нам выдали зарплату в стройотряде. Эта сотня – десятая часть стройотрядовской зарплаты – через год «стоила» уже настолько мало, что я без большого ущерба для своего бюджета решил сохранить её на память.

Менее чем через три недели после нашего возвращения из стройотряда случился августовский путч, и СССР резко ускорил путь к своему концу. Правда, тогда это воспринималось без излишнего трагизма. В обществе, с одной стороны, сохранялся изрядный запас оптимизма, несмотря на недавно проведённую «павловскую» денежную реформу, беспрецедентную по своей беспардонности и наглости, с другой – ощущение, что хуже не будет. Кто же знал, что через какие-то два с небольшим года – в октябре 1993-го – в центре столицы нашей родины будет идти локальная гражданская война с попыткой захвата Останкино; ещё через несколько месяцев после этого начнётся уже не такая локальная чеченская война, и аналогичные войны будут идти по периметру новой России – в бывших советских республиках. Коля, кстати, впоследствии оказался на волосок от чеченской войны. Его, как и Прокопа с Тришиным, призвали сразу после окончания института. После учебки, в 1995 году его направили в часть, которую, в свою очередь, отправили в Чечню. Доехав до Моздока, и пробыв там две недели, он был отозван в связи с рождением дочери. Впрочем, об этом я, кажется, уже писал.

Стройотряд окончательно определил наше узкое (а может, широкое – как посмотреть) братство. Теперь уже никакие временные отклонения от общей линии не могли разрушить сформировавшуюся между нами тесную связь. Значительно позже я имел возможность испытать прочность этой связи и её неразрывность ни течением времени, ни пространственным отдалением, ни даже отсутствием общения. Так, например, после окончания института я продолжал тесно общаться со всеми участниками нашей компании – с Серёгой Прокоповым, Колей Филоновым, Олегом Москаленко, Серёгой Тришиным – правда, отчасти по переписке (поскольку трое из них загремели в армию, а Москаленко уехал жить в Сосновый Бор под Питером) – за исключением Прудских. Шварц, женившийся раньше всех, в начале четвёртого курса – благодаря папе, желавшим ввести сына в более жёсткие рамки – после получения диплома уехал к себе в Старый Оскол и пропал для всех нас. Объявился он почти через 15 лет. Он связался со мной, приехал в гости и жил у меня несколько дней. И за эти дни то ощущение братства и дружбы между нами было полностью восстановлено и, может быть, стало ещё крепче, поскольку я отчётливо видел, насколько Серёга нуждается в такой дружбе, да и во мне, наверное. Может быть, я додумываю, может быть, он сам тогда обмолвился о чём-то таком, но у меня сложилось убеждение, что для Серёги те наши годы в БГПИ и наша дружба были не просто лучшим временем в его жизни (это, наверное, мог сказать и каждый из нас), но единственным заслуживающим истинного внимания. И все те десять с небольшим лет, что Серёге оставалось жить, дружеская, братская связь между нами уже не прерывалась, несмотря на то, что видеться нам удавалось максимум два раза в год, и взаимная приязнь лишь укреплялась.

Перейдя на третий курс, мы продолжали катиться по наезженной нами колее, в которой дружеские посиделки перемежались с учебным процессом – или наоборот – у каждого немного по-разному и в зависимости от семестровых циклов. Из учебных дисциплин у нас появилась Новая история, которую вёл Владимир Ефимович Михайлов. Отечественная история продолжилась XIX веком – тут возникла Галина Ивановна Старченко. Уже знакомый нам Александр Михайлович Игнатов стал читать историографию российской истории. Кроме исторических дисциплин были, как обычно, предметы психолого-педагогического цикла, но я плохо помню их очередность. Была на третьем курсе какая-то психология – кажется, возрастная. Её вела довольно вредная бабулька по фамилии Анкудинова, которая мне и ещё многим влепила четвёрки на экзамене, невзирая на прошлые заслуги – отсутствие в зачётке других оценок, кроме «отлично». Что-то на неё нашло, а возможно, она уже была тяжело больна, и это лишило её сочувствия к окружающим. Примерно через полгода она умерла, и Серёга Прокопов, которого отрядили на её похороны от нашего курса, с недоумением рассказывал о, мягко говоря, отсутствии эмпатии её немногих близких родственников к умершей. Но это к слову. Я же воспринял четвёрку с некоторым удивлением, но также, как и определённый урок – с тем, что не нужно зарываться и быть чересчур самонадеянным. Щелчки по носу от судьбы – вполне закономерное явление, и рассчитывать на безоблачное небо и яркое солнце над головой всю свою жизнь всё же не стоит. Кстати, и Галина Ивановна Старченко в том же семестре закрепила это мироощущение, вкатив мне четвёрку за отстаивание какой-то дискуссионной позиции в вопросе о декабристах, в котором она, мягко говоря, сама очевидным образом «плавала».

В дальнейшем я четвёрок уже не получал (хотя нет – была ещё одна – по методике преподавания истории), а две эти четвёрки на одной сессии мне были даже в чём-то выгодны. Получив их в течение одной сессии, я заслужил полуповышенную стипендию (75 рублей против 90 повышенной), которую мне выдавали в течение одного семестра. Если бы четвёрки я получил на разных сессиях, то стипендию в таком же размере я получал бы, соответственно, в течение двух семестров. Обычная стипендия составляла к тому времени 60 рублей. Но уже в скором времени она стала хаотично повышаться – вслед за галопирующей инфляцией. Окончание первого семестра третьего курса совпало с распадом СССР и дальнейшим усугублением социально-экономических проблем.

Кроме возрастной психологии, у нас потом была ещё педагогическая. Её преподавала Рыбкина – тоже бабулька, но крайне энергичная. Её любимой присказкой была – «Ребятки научаются». А может, я и путаю, и она вела какую-то другую психологию. Был ещё молодой психолог, который вёл семинарские занятия – Коля Грибанов – очень обаятельный, в отличие от своих старших коллег.

У нашего корпуса. Слева направо: Прокоп, Тришин, я, Москаленко

Тем временем жить в материальном плане становилось всё труднее, хотя при этом уже брезжили зачатки новой экономики – торговая сеть постепенно избавлялась от хронических дефицитов тех или иных товаров за счет частной инициативы. Правда, стоимость этой продукции широкого потребления была уже гораздо выше. Так, например, водку, которая ещё оставалась в дефиците даже при её относительно высокой цене – в 9.10, 9.80 или 10 рублей, стало можно купить в разных ларьках, но уже по цене 20 или даже 25 рублей. Аналогичной была разница и на продукты питания – колбасу, сыр, мясо и пр. Можно было выбирать – дёшево, и этого нет – либо дорого, но в наличии. А чуть позже и само понятие государственной цены кануло в лету.

Помню, как на том же третьем курсе, в конце декабря, когда уже объявили о распаде СССР и становлении новой России с её рыночной экономикой и программой гайдаровских реформ, нас, студентов пригласили для участия в общественном контроле процесса переоценки товаров в рамках так называемой либерализации цен, которая должна была произойти в новом, 1992 году. Это было аккурат 1 января. Поэтому нас стимулировали обещанием выплаты материальной помощи. Кто-то согласился, кто-то нет, но мы с Прокопом всегда были рады любым доходам, поэтому, естественно, согласились. Тем более, что мы оставались в Белгороде на новогодних праздниках. Наше участие в процессе свелось к тому, что нас заводили в складские помещения в универмаге «Белгород», демонстрировали весьма скромные запасы товаров и в нашем присутствии меняли ценники. Либерализация цен тогда сводилась к их умножению на два.

Наверное, на третьем, а может быть и на четвёртом курсе у нас ввели ещё такую меру социальной поддержки студентов, как бесплатные талоны на питание, которые имели определённый денежный эквивалент и ими можно было воспользоваться в институтской столовой или буфете. Иногородние ребята, жившие в общаге, ели на них в столовой, а мы с Прокопом, как правило, в конце месяца, перед получением очередной порции талонов, спускали остающиеся в буфете. Помню, один раз я накупил кучу 50-граммовых шоколадок «Dolche Vita» ирландского производства на грани или за гранью срока годности (не исключено, что из какой-нибудь гуманитарной помощи) и потом очень долго пил с ними дома кофе. Прокоп тогда же, как более практичный человек, купил на все свои талоны батон варёной колбасы. Ну а также мы периодически перекусывали в буфете сочниками с кефиром или чаем. Продавался там также неплохой весовой торт типа медовика. Мы тоже покупали его на талоны.

Стипендии катастрофически не хватало даже на книги и выпивку, не говоря уже о чём-то более серьёзном, а возможностей для подработок, в отличие от нынешнего времени почти не было. И экономика в целом, и сфера обслуживания работали через пень-колоду и лишние рабочие руки им были не нужны. Некоторые из наших, как Сашка Эйвазов, уже тогда занялись бизнесом (он, кстати, довольно успешным – вплоть до того, что бросил обучение в институте как совершенно излишнее в его жизненной перспективе занятие). Кто-то что-то перепродавал по мелочи. А мы могли рассчитывать лишь на совершенно случайные заработки или на материальную помощь, которую иногда выписывали за какие-то мелкие работы в институте. Так, на втором курсе мы дня два или три ковырялись в какой-то яме во внутреннем дворе БГПИ, за что нам потом выписали по двойной матпомощи. Про участие в переоценке товаров я уже упомянул. Летом мы тоже старались трудоустроиться – кто где мог. Меня выручал папа – на стройке люди если даже и не были особо нужны, его начальник всегда шёл навстречу и меня принимали бетонщиком третьего или даже четвёртого разряда. Зарплату тогда задерживали на месяц, а то и на два – это была нормальная практика. Так что свои летние заработки я получал уже в сентябре или даже в октябре.

Как-то курсе на четвёртом папа сообщил мне о возможности поработать два-три дня вместе с двумя друзьями. Я тут же сообщил об этом Прокопу и Коле. Посещаемость нас с Прокопом не волновала, поскольку Тришин стал к тому времени старостой в нашей группе и прикрывал нас. Коля, учившийся в третьей группе, такими вопросами не загонялся в принципе, поскольку в тот период и без того частенько прогуливал занятия из-за неумеренности в общажных посиделках. Работать мы должны были на Студенческой недалеко от пересечения с Чичерина. Там прокладывали коммуникации к строящемуся керамзитовому заводу, и нужно было раздолбать дорогу (отбойным молотком) и выкопать (при помощи экскаватора) траншею поперёк неё.

Утром Прокоп уже был у меня. Мы погрузились в папин «Запорожец» и поехали за Колей в общагу. Зайдя к нему в комнату, мы увидели классическую картину «После вчерашнего» – Коля лежал на кровати, а на наше недоумение по поводу его неготовности мычал, что он не в состоянии, и чтобы мы ехали сами. Но мы были абсолютно не расположены вникать в его проблемы, поскольку сами неоднократно испытывали нечто подобное и не считали данное состояние уважительной причиной неявки ни на занятия, ни на работу. Так, например, как-то на третьем курсе после особенно жёсткой гулянки в общаге я вернулся домой почти что в невменяемом состоянии, но утром встал, сделал зарядку, позавтракал и с опозданием минут на тридцать приехал в институт, гордо вошёл на лекцию Игнатова, который, вероятно, вполне адекватно оценил моё состояние, и сел на своё место, поражая окружающих жутким перегаром. Когда Коля спросил о моих планах на вечер, я заявил, что иду с мамой в филармонию. Услышав это, Серёга Тришин заявил, что вот, мол, настоящий русский интеллигент – вчера был пьян, как свинья, а сегодня он идёт слушать классическую музыку.

Так вот, возвращаясь к этой ситуации: мы вытащили Колю из постели, пинками и уговорами заставили одеться, вышли и уселись в «Запорожец». Колю мутило, и он с огромным трудом доехал до места работы, хотя там было пути минут десять, не больше. Хреново ему было весь день, но он мужественно держался. Работали мы с отбойным молотком, долбя асфальт, и постоянная вибрация вытряхивала из Коли остатки хмеля, переворачивая при этом все его внутренности. Но на следующий день он уже был, как огурец, и дело пошло намного лучше. К концу второго дня перепились уже рабочие, и мы со смехом наблюдали, как мой папа, матерясь, восстанавливал порядок и следил, чтобы никто из работяг не убился, упав в траншею или с автокрана. Деньги мы за эту работу получили примерно через месяц, а то и больше, но были рады и тому.

Этикетка вина, торжественно выпитого мной и Колей в середине четвёртого курса перед его «завязкой»

Как-то раз курсе на четвёртом меня с Тришиным, а может быть, и ещё с кем-то упросил Бычковский помочь разгрузить кирпичи на его дачном участке. Мы согласились, отчасти из-за надежды на небольшой заработок, но по большей части – из-за неудобства в отказе преподавателю. Потратив на это дело часа три, а то и больше, мы получили от Бычковского такую смехотворную сумму, что она ненамного перекрывала стоимость проезда из Северного, где и был расположен дачный участок. Матерясь, мы пошли в город пешком. Но тут дело было, собственно, не в жадности Бычковского, а в крайне низком уровне жизни и оплаты труда тогдашних «бюджетников», в том числе и в сфере высшего образования.

Вскоре нас (меня, Колю и Тришина) попросил помочь с переездом Евгений Иванович Ларин – довольно скользкий тип, который преподавал нам этику. Так вот, он, после того как мы перетаскали его пожитки сначала из преподавательской общаги на Студенческой, а потом – в новую квартиру на улице Дегтярёва на восьмой этаж – без лифта, разумеется, угостил нас бутербродами, а его жена подарила по куску мыла. (Чтобы мы, бедолаги, отмылись от трудового пота). Надо ли говорить, что заочно Ларин выслушал на порядок больше матов, нежели Бычковский. С Лариным я также потом долго работал вместе – на кафедре у Михаила Владимировича Прокопова, который относится к тому с плохо срываемым пренебрежением. А мне сказал как-то один на один: «Ты посмотри на Ларина. Он ведь старше меня. А как выглядит! А потому что ни хрена ни делает!» Сам Прокопов был трудоголиком, к тому же не выпускал сигарету изо рта, и постоянно сидел в своём кабинете над какими-то рукописями, которые он редактировал, вырезая фрагменты ножницами и вклеивая их в другие места, а также вписывая собственные дополнения. Компьютер он так и не освоил, не говоря уже об интернете. Последние годы жизни он очень тяжело болел, но почти до последнего ходил на работу, вероятно, потому что голая пенсия не могла бы покрыть и небольшой доли расходов на лекарства. А старичок Ларин, дай Бог ему здоровья, до сих пор шкандыбает по моему району.

Возвращаясь к нашим баранам, то есть к учебному процессу на третьем курсе, перемежаемому культурным и не очень отдыхом, можно отметить несколько запомнившихся сюжетных линий и событий. Что касается учёбы, то тут, наверное, нужно пальму первенства отдать Михайлову с его Новой историей. Не по причине его выдающихся преподавательских качеств или особенностей этого этапа исторического процесса. Новую историю я как-то не очень любил ещё в школе. Ну не то, что не любил – историей-то я интересовался в принципе. Просто по сравнению с Древним миром и Средними веками Новая история казалась не такой яркой, и школьный учебник по ней был какой-то тусклый. К тому же чем дальше, тем меньше оставалось пробелов в истории, и, следовательно, уплотнялось её изложение. Новая и ещё в большей степени Новейшая история – это уже были не увлекательные события, а именно процесс – непрерывный и требующий постоянных обобщений и осмысления. К тому же история, чем дальше, тем больше, вовлекала в свою орбиту новые страны и народы, что весьма напрягало мозги и размывало её монолитность.

Так вот, Владимир Ефимович был в целом неплохим преподавателем. Но любим студентами он не был, а многие даже выказывали к нему антипатию (за глаза, естественно). Причиной этого была его въедливость, дотошность и полное отсутствие чувства юмора. Он был педант, требовавший досконального исполнения своих инвектив в отношении заданного материала, и за упущения безжалостно снижавший оценки. При этом он, насколько я помню, всё же не был буквоедом и допускал определённую свободу в трактовке событий – но не на фактологическом уровне, разумеется. А ещё он обладал забавным дефектом речи – вместо «Р» произносил «Л», и при каждой его фразе мы покатывались со смеху – естественно, не подавая вида. Помню, как Москаленко пересказывал рассказ поддавшего вечером в общаге Прудских об успешной сдаче им Михайлову экзамена. «А он меня спрашивает: «Кто такой Джон Блаун [Браун]?!» — А я ему: «Чмо!!!!! » – «Четыле»».

Рассказывали, что Михайлов до своей преподавательской деятельности работал на стройке каменщиком. И когда по причине, которой я не знаю, он ушёл с истфака в начале 2000-х, он, якобы, снова устроился по прежней специальности. Вполне возможно, что так оно и было. В 1990-е, например, многие ушли из высшего образования по финансовым причинам – преимущественно среднее поколение – 35-45-летние. И уходили, как правило, не худшие.

Потом, когда я уже работал в БелГУ, я очень долго наблюдал этот поколенческий пробел. Среди преподавателей было очень много тех, кому за пятьдесят и особенно – за шестьдесят. Попадались такие, как я. Уже больше было совсем молодых. А вот этой – наиболее продуктивной когорты сорокалетних (плюс-минус пять лет) почти не было. Некоторые из них вернулись позже – в «нулевые», при Леониде Яковлевиче Дятченко, когда и на региональном, и на федеральном уровнях «вышка» и БелГУ, в частности, стали «подниматься» после долгого периода острейшего недофинансирования.

Но Михайлов запомнился не только своими занятиями. Он попал с нами в колхоз и, следовательно, стал участником эпоса. Второй «колхоз» – на третьем курсе – для большинства наших студентов был организован в тот же Новооскольский район и тот же самый колхоз. Небольшая часть ребят поехали куда-то в другой район на консервный завод. Но нас отправили в Львовку, где мы уже имели счастье побывать, и руководство колхоза схватилось за голову, когда увидело те же самые лица. Жили мы уже с гораздо большим комфортом, чем в прошлом году, и компактно – без разделения на мальчиков и девочек – в так называемом «Доме животновода» – то ли гостиничке, то ли местном доме отдыха, а скорее всего, социальном объекте при животноводческой ферме, где работники и работницы могли помыться и расслабиться после трудового дня или в выходные. Это было одноэтажное длинное строение коридорной системы с комнатами, выходящими на две стороны. Что важно, в Доме животновода была сауна, причём, довольно просторная, которой мы периодически пользовались. Удобства были во дворе.

Мы заняли там несколько комнат, распределившись сообразно симпатиям и антипатиям и разделившись по полу. Впрочем, последнее строго не соблюдалось, и некоторые мужчины жили на женской стороне, притулившись к своим на тот момент уже любимым. Самая маленькая комната была отведена руководителю из преподавательского состава, но поскольку мест было в обрез, он жил не один, а ещё с двумя студентами, которым не хватило места в больших комнатах. Руководителем в первую смену был как раз Михайлов, и мы подселили к нему Чака (Костю Черняева) и Москаленко. Чак согласился на это добровольно, поскольку был достаточно флегматичным и философски относился к таким вещам и бравировал к тому же своей непрошибаемостью. Москаленко оказался в таком положении против своей воли. Мы все заехали накануне, централизованно, а он, поскольку жил в Новом Осколе – на следующий день, непосредственно перед началом работ. Памятуя об эмоциональной неустойчивости Олега и его любви к не всегда корректным подковыркам в адрес окружающих, мы, также по-дружески, решили его немножко изолировать. Зато мы взяли к себе Андрюху Сысова, который нас периодически забавлял своими безапелляционными заявлениями по поводу и без, вызывая ответные выпады. Всё это весьма скрашивало монотонность и цикличность «колхозной» жизни. Сысов, правда, уже через несколько дней хотел от нас сбежать, не выдержав подначек. Но мы нашли моток стальной проволоки и плоскогубцы и намертво прикрутили его кровать к соседним.

Так вот, приехавший Москаленко был крайне недоволен сложившейся сегрегацией, но поделать уже ничего не мог и был вынужден смириться с ситуацией. Он, правда, уже на следующий день стал находить и плюсы в проживании с Михайловым, который был довольно начитанным и мог поддержать литературные беседы, которые так любил Олег. К тому же Олег любил сходиться с людьми, и Михайлов его интересовал как новый человек, которому можно было изложить собственные взгляды на литературу и музыку. Эта установка на доверительность и сыграла шутку и с Москаленко, и со всеми нами буквально через несколько дней.

Однако до этого произошёл ещё один казус, подпортивший нашу общую репутацию в глазах Михайлова. Дело в том, что мы не запаслись спиртным, поехав в колхоз, по причине дефицита на тот момент водки в торговой сети. Спирт, привезённый нам Сысовым как компенсация за неявку в стройотряд, мы выпили ещё в начале сентября. Так что мы (я говорю о нашей комнате и нашей компании) не смогли даже нормально отметить приезд в колхоз. Но оказалось, оно и к лучшему, потому что в этот день сельские кавалеры, помнившие некоторых наших девчонок по прошлому году, в частности, Бэцу, привезли им дарового пойла в виде какого-то портвейна или другого креплёного вина. В результате наши девахи частично перепились и стали куролесить, то есть шляться по Дому животновода, петь, кричать, а кое-кто и сблевнул с непривычки к жёсткому креплёному пойлу. Мы же сурово лежали в своей комнате, по-видимому, обижаясь на судьбу и тихо негодуя по поводу моральной неразборчивости наших дам, которые повелись на халявный портвейн и местных ухажёров.

Одной из кульминаций (возможно, их было несколько) этого вечера стало явление народу Таньки Коломийцевой. Мы, лёжа в полутьме на кроватях, услышали какую-то возню у нашей двери. Потом дверь открылась, и в комнату вплыли неясные очертания. Со словами «Где тут кровать Реутова?» Танька протискалась между кроватями и плюхнулась на мою. Это наружу попёрло её подсознание – в глубине души она была ко мне неравнодушна. Я растерялся и в некотором недоумении заявил ей что-то вроде: «Таня, я пока не готов к таким отношениям», на что получил неожиданный ответ: «Да нахуй ты мне нужен». Тем не менее, большая часть моего койко-места оставалась под угрозой, и при содействии Прудских и Коли Таньку вывели в коридор и дверь закрыли.

Всё это время Михайлов сидел в своей каморке и не показывался, но, видимо, внимательно на слух регистрировал происходящее, делая свои выводы, хотя и в значительной мере ошибочные. Так, во-первых, он решил, что в пьянке участвовали все и в первую очередь – мужская часть группы. Во-вторых, наутро он довольно забавно отмечал, что пьянка была такой бурной, что кто-то даже разлил суп. Хотя супом, естественно, никто не закусывал (хотя вряд ли закусывали вообще), а кто-то из наших дам просто наблевал в сауне, хорошо ещё – неработающей.

Так вот, на утреннем разводе совершенно неожиданно для большинства из нас Михайлов обрушился на всех, и особенно на мужскую половину, с грозным выговором и обещаниями всяческих неприятностей вплоть до отчисления из института за аморалку. Тут, видно, отчасти сказалась и наша репутация гуляк, которую мы к этому времени заслужили. Все наши возражения от отметал напрочь. несмотря на всю аргументацию. Разнос прервал лишь приезд «КАВЗика», который должен был везти нас на поле кормовой свёклы.

Там он расставил нас по буртам и стал задавать темп. Надо отдать ему должное, сам он работал, не покладая рук, и по этой же причине следил, чтобы так поступали и все остальные. Надо сказать, что обрезка свекольной ботвы, а потом заброска её в кузов трактора для вывоза было занятием не то, что тяжёлым, но достаточно напряжённым. И Михайлов, страдавший, видимо, ещё со времён стройки лёгкой или средней формой радикулита, рано или поздно должен был сломаться. Это, в конце-концов, и случилось – примерно через неделю, что доказывает, что и принципиальность должна иметь границы.

Но в первый день он был энергичен, задавал темп и волком смотрел на нас, решая про себя, что же с нами следует сделать. Ситуация своей недосказанностью явно была нетерпимой. Поэтому во время очередного недолгого перерыва мы гурьбой подошли к Михайлову и заявили ему, что ещё раз подтверждаем свою абсолютную трезвость накануне, его отношение считаем несправедливым и в случае его дальнейшей убеждённости в нашей вине готовы пройти тест на наличие алкоголя в крови.

Сыграла ли роль наша твёрдость, или же Михайлов при близком общении просто не уловил от нас должного перегара, но он заявил нам: «Извините, белу [беру] свои слова облатно [обратно]» и отпустил с миром. Но, движимый любопытством и чувством долга, он уловил соответствующий перегар в другом месте и прижал его обладательниц, заставив их трудиться по собственной потогонной системе. Этим он, как я отмечал выше, сделал хуже не только им, но и себе самому, но определённого воспитательного эффекта всё же достиг.

Это бы первый занимательный момент с Михайловым. Второй случился несколькими днями позже. Как я уже отмечал, Москаленко любил выполнять культуртрегерскую миссию в отношении самых разных людей, иногда совсем того не желавших. Но Михайлов на первых порах отнёсся к этому благосклонно и поддерживал дискуссии, в которые его Олег постоянно втягивал, а также попросил Олега восполнить пробел в своей информированности о молодёжной музыкальной культуре и дать ему почитать авторизованную биографию «Битлз», которую Москаленко взял с собой в колхоз. Однако Олег подзабыл при этом, что книгу он использует ещё и в качестве кошелька, и между страниц там спрятана десятирублёвая купюра. Естественно, когда Михайлов, лёжа на кровати, начал перелистывать книгу, десятка выпала прямо ему на грудь. Будучи человеком со странностями и памятуя о нашем несогласии с установленной им потогонной системой труда, Михайлов сделал единственно с его точки зрения возможный вывод – предоставление ему в пользование биографии «Битлз»: а) не было случайностью, б) было инспирировано Москаленко не столько по собственной инициативе, сколько стало результатом коллективного сговора, в) заложенные в книгу десять рублей – это не что иное, как взятка за ослабление режима труда.

Тут же всё это было выложено им Олегу, и как тот ни пытался разубедить его, Михайлов не сдвинулся со своих позиций ни на миллиметр – в отличие от предшествующего случая, где он свою неправоту признал. В итоге он заявил Москаленко: «А с Вами, Олег, у нас теперь – только официальные отношения», видимо, посчитав, что и так дал чрезмерную слабину, пускаясь с тем в беседы на общекультурные темы. Узнав об этом, мы немало смеялись извращённой логике и упёртости Михайлова, убеждённого к тому же в непререкаемости собственного авторитета и влияния, которое мы якобы хотели ослабить посредством подкупа. На самом же деле заставить нас работать сверх нашего желания было трудно – во-первых, как историки мы были убеждены в порочности подневольного труда, во-вторых, филонить мы уже научились неплохо, и, в-третьих, средств воздействия на нас было немного. Скажем, личный пример нас убеждал до определённого предела, но уж такой человек, как Михайлов явно не был эталоном для подражания. Грубое же принуждение не работало ввиду неявности нашей зависимости.

Лучше всего мы поддавались влиянию некоего коллективного консенсуса, предполагающему общность руководства и коллектива в темпах и формах трудовой активности. Если нас не доставали и не гнали, то работали мы, в принципе, неплохо, хотя и явно не ударными темпами. Чуть позже мы это и продемонстрировали, когда на смену занемогшему спиной Михайлову прибыл Кулабухов, знавший нас, как облупленных, и сам, в свою очередь, прекрасно нам знакомый. Уж Семёныч-то не устраивал истерик по поводу выпивок, достаточно, впрочем, умеренных по протеканию и последствиям, и не рвал задницу за производительность нашего труда, понимая, что мы здесь не только на трудовом фронте, но и на своего рода отдыхе от образовательного процесса. При этом Семёныч, не будучи уже скован рамками учебного процесса, нашёл в коммуникации с нами практически идеальную грань между панибратством и формализмом. Короче говоря, его руководство было совершенно необременительным, но в то же время и не совершенно невидимым. И уж, в отличие от Михайлова, Кулабухова мы уважали за всё то, о чём было сказано выше.

Когда к одной из наших дам приехал жених аж из самого Крыма и привёз двух- или трёхлитровую банку виноградного спирта, было организовано коллективное празднество. Мы накрыли поляну с оставшейся кое у кого закуской. Семёныч был приглашён, выпил рюмку-другую и отбыл в свою комнату, дав нам понять, что он с нами, но не желает нам мешать и дистанцию между нами сохраняет.

Была и ещё одна запомнившаяся выпивка – уже ближе к завершению колхоза. К тому времени всем мужчинам уже чрезвычайно хотелось пива, к которому мы успели привыкнуть «на гражданке». Мы позаимствовали на соседней молочной ферме сорокалитровый бидон и откомандировали двоих гонцов, в том числе, Колю Филонова, предварительно проконсультированных Москаленко о точках продажи, в Новый Оскол. К вечеру они явились с полным почти бидоном, из которого только немного отпили по дороге.

Быстро сделав какие-то бутерброды, мы набросились на пиво, которое, насколько я помню, не отличалось высоким качеством. Я пил стакан за стаканом, не забывая их считать, и когда, с небольшими перерывами, дошел до двадцати, почувствовал, что пьянею сверх необходимости и решил проветриться, тем более что это было ещё и настоятельно необходимо, исходя из объёма выпитого – не менее четырёх литров.

Семёнычу ещё в самом начале посиделки было решено выделить его «командирскую» долю. Где-то нашли большую стеклянную кружку. налили туда пива до краёв, сверху положили бутерброд и отправили Прокопа и Колю с доставкой. Прокоп, уже слегка поддавший и ощущающий определённый дискомфорт от своей миссии, поскольку чувствовал, что всё же посягает на ту дистанцию, которую установил Кулабухов, путаясь в словах, выразил нашу установку примерно так: «Владимир Семёнович, не в обиду, примите от нас, пожалуйста, не в обиду, Владимир Семёнович». Несколько позже забежавший с воздуха в их комнату Москаленко увидел эту кружку с бутербродом – абсолютно нетронутыми. А Семёныч в свойственной ему манере, в которой сарказм смешивался с иронией и простотой, вопросил, указуя на это гастрономическое сооружение: «Олег, что это?» – Пиво, Владимир Семёнович!» – «Нет, Олег, я Вас спрашиваю, что это?» И снова указующий жест на пиво и бутерброд. И тут Москаленко подумал, как он нам рассказывал впоследствии, что Семёныч наверняка решил, что в фантастической истории с подкупом Михайлова было всё же своё рациональное зерно. Так это пиво и осталось невыпитым и к утру завонялось, а бутерброд заветрился.

Я же, тем временем, не желая, чтобы меня видели пьяным ни Семёныч, ни девушки, ни друзья, бродил по окружающим «Дом животновода» бурьянам, предаваясь размышлениям и цепляя на себя репьи. Потом я немного посидел на корточках в какой-то заброшенной загородке и, решив, что пора уже показаться народу, поскольку я не шатаюсь и могу более или менее членораздельно изъясняться, перелез через загородку и побрёл к Дому животновода – совершенно с другой стороны, нежели в момент моего ухода. Там тем временем уже нарастало беспокойство по поводу моего долгого отсутствия. Тревогу поднял Тришин, как самый трезвый из нас всех, и выяснял, кто меня видел последним. И тут я вышел из бурьянов. Раздались крики: «Женя! Женя нашёлся!», а потом и радостный смех – не только по поводу моего появления, а ещё и оттого, что очень уж я забавно выглядел. Во-первых, я был пьяненький и умиротворённый, во-вторых, весь в репьях и, в-третьих, в разных сапогах. Обуваясь в спешке, я надел один сапог свой – он был укороченный по длине, а второй – колин – он был стандартной высоты. Короче, смотрелось всё это на редкость комично.

В-общем, и второй «колхоз» удался. Все остались довольны – ну, может быть, кроме руководства колхоза, непонятно на каких основаниях надеявшегося на более высокую производительность нашего труда.

Как я уже писал, второй и третий курсы прошли под знаменем пива. Чаще всего мы соображали на троих – я, Прокоп и Коля. Но часто к нам присоединялся также и Шварц. С Москаленко же мы предпочитали выпивать более приватно – вдвоём. К тому же, обладая, повышенной склонностью к заведению новых знакомств, он периодически пропадал с нашей орбиты. Тришин же не вылезал из библиотеки. К тому же шляться с нами за пивом, не употребляя его, ему, вероятно, было скучно и обременительно.

Обычно процесс выглядел так. В субботу, когда у нас было две пары, Коля оставался в общаге и собирал информацию о точках, куда завозили пиво, от соседей по этажу – таких же или ещё больших любителей подобного времяпрепровождения. Поучив нужную информацию, он поджидал нас с Прокопом после пары во всеоружии – с банками и своей складной пластмассовой канистрой. Мы шли по нужным адресам и, рано или поздно, отстояв очередь, приобретали искомое. Иногда мы пили пиво в общаге. Иногда – на улице, сидя на лавочке. Но оптимальным был домашний вариант. Во-первых, мы никому не мозолили глаза и не рисковали нарваться на кого-то из преподавателей, чем было чревато уличное употребление. Во-вторых, мы могли воспользоваться домашними ресурсами в виде стаканов и нехитрой закуски. В-третьих, могли организовать культурную программу в виде музыкального или кинематографического сопровождения. Особенно значимо было последнее. У меня дома к тому времени уже подключили кабельное телевидение, по которому сутки напролёт крутили иностранные фильмы самых разных жанров – от боевиков до мелодрам. И мы наслаждались пивом и западной массовой культурой.

Иногда пиво покупалось спонтанно – по ходу движения со Студенческой домой или ещё какой-либо прогулки. В этих случаях тара у нас отсутствовала и появлялся дополнительный экстрим – теперь уже почти забытый – пиво в пакетах. То есть пиво в ларьке наливали в обычный полиэтиленовый пакет (тогда, конечно, они были попрочнее, чем сейчас, но также не гарантированной прочности), стоивший до 1992 года 10 копеек, который крайне осторожно необходимо было нести до ближайшей лавочки, и оттуда уже разливать по имеющимся стаканам или кружкам, а при отсутствии таковых, что чаще и бывало – пить прямо из пакета. В этом случае пиво периодически лилось за воротник, в рукава, но на войне – как на войне.

С закуской было хуже, поскольку нынешних снэков к пиву тогда не было в принципе, а традиционная для того времени закуска к пиву – вяленая рыба – вобла, тарань –- стоила достаточно дорого, во всяком случае, явно не дешевле пива, а мы, обладая скромными ресурсами, не могли позволить себе такой непроизводительный расход. Один раз, покопавшись в шкафчике на своём балконе, я обнаружил завалявшуюся коробку с недоеденной вяленой килькой. Она превратилась почти в труху, но мы её благополучно сожрали. Потом мы нашли прекрасный с точки зрения затрат, хотя и не очень здоровый выход. Мы готовили гренки. Покупалась буханка серого хлеба. Он резался нетолстыми ломтиками и обжаривался в подсолнечном масле с посыпкой солью. Между прочим, было очень вкусно, хотя и чрезмерно питательно. Три, иногда четыре литра пива на брата были оптимальной дозой для двух- или трёхчасовой посиделки. Было совсем хорошо, если мне удавалось отбрыкаться от поездки на дачу с субботы на воскресенье, и родители уезжали одни. Тогда на вечер мой дом был в полном нашем распоряжении – вместе с кухней и телевизором. Это был праздник!

Помню, один раз ни Прокоп, ни Коля не смогли по каким-то причинам участвовать в мероприятии, и мы организовали его вдвоём с Прудских. Тогда ещё мы наткнулись на фильм «Взгляд в прошлое» с Кифером Сазерлендом и Деннисом Хоппером, который я с того времени очень сильно полюбил. Так оно было всё душевно – и наш узкий круг, и добытое пиво с импровизированной закуской, и фильм о дружбе и о том, что невозможно вырваться из своего прошлого и из самого себя.

Один раз мы втроём – я, Коля и Прокоп – купили пиво где-то в центре. Но день был будний и ехать к кому-то в гости было не с руки. До общаги было также далеко. При этом была поздняя осень и на улице было довольно холодно. Кажется, мы немного посидели на стометровке, но быстро замёрзли. И тут кому-то пришла в голову оригинальная идея – пойти пить пиво в общественный туалет. Вполне возможно, мы просто зашли туда отлить, а потом уже решили остаться. Это был туалет на нынешней Соборной площади (тогда – площади Революции). Сейчас его уже не существует, а тогда он примыкал к торцу гостиницы «Белгород» и находился в подвале. Это был единственный приличный общественный туалет в городе. Он находился на площади, рядом с областной администрацией, и поэтому за его состоянием следили. Мы там провели часа два – в тепле, неторопливо попивая пиво из трёхлитровой банки. Правда, Прокоп немного выбивал нас из нашего размеренного состояния. Он периодически порывался идти на остановку, приговаривая: «Мужики, я же маме обещал в два часа прийти». К маме он, конечно, добрался, но часа на два позже обещанного. С большими усилиями он оторвался от нас, а мы с Колей еще с полчаса допивали остаток.

Дом Прокопа был ещё одним постоянным местом наших встреч – наряду с моим, а может быть, и чаще. Его родители – Нина Ивановна и Александр Михайлович – любили нас с Колей, как друзей сына и просто интересных людей, а Михалыч привечал нас ещё и потому, что любил с нами выпить. Он работал на заводе «Фрез», и, видимо, его постоянные собутыльники ему поднадоели, а тут – молодая компания – в меру шебутная, в меру рассудительная, интеллигентная, начитанная. В-общем, с нами ему было интересно. И нам с ним – тоже, поскольку, обладая богатым жизненным опытом, Михалыч не стеснялся делиться им с нами. И мы его угощали, когда покупали что-то, и он нам наливал, если у него было, а иногда и скидывались все вместе и бежали в магазин. В таких случаях мы обычно засиживались, особенно, если дело было в выходной день. Это были размеренные посиделки с пространными разговорами со случаями из жизни, с анекдотами, пересказом фильмов и книг – собственно, такие, какими они и должны быть. Эта традиция сохранялась у нас до окончания обучения, а мы с Прокопом периодически засиживались с Михалычем и много лет далее – вплоть до гибели Серёжки в 2012 году.

В конце третьего курса у нас появилась мысль повторить стройотрядовскую эпопею, и мы с Серёгой сделали попытку. Тот же деловой молодой человек в ещё существовавшем на тот момент горкоме комсомола, хотя уже была заметна нервозность и признаки скорой эвакуации, дал нам наводку на одну организацию в Ракитном. Между тем, горком явно сворачивал работу и избавлялся от всякого хлама, в том числе, от всякой идеологической макулатуры – книги, связанные шпагатом, стояли в коридоре, и мы с Прокопом прихватили по связке. В моей оказалась, кстати, одна полезная для меня и моего хобби книжка – «Награды Ленинского комсомола».

Через несколько дней мы с Прокопом съездили в Ракитное и осмотрели потенциальный фронт работ. Но он нас совершенно не устроил. Нужно было вручную копать траншею для телефонного кабеля – причем, в самом Ракитном, где земля явно не обещала быть мягкой. Также мы знали, что земляные работы оплачиваются по невысокому тарифу. Поэтому входить дважды в одну и ту же воду мы не стали и идею похерили. Тем более, что мне обещал трудоустройство отец на своей стройке, а родители Тришина договорились устроить его в Борисовке, куда он брал и Прокопа.

Так что первую половину летних каникул мы провели самостоятельно. А во второй намечалась производственная практика в детском (наверное, ещё на тот момент пионерском) лагере «Белогорье» Старооскольского района. Часть курса направили ещё в какой-то лагерь. Ну а мы отправились в «Белогорье», которое на тот момент считалось одним из лучших в области учреждений такого типа, поскольку принадлежало ОЭМК и хорошо финансировалось.

После заезда нас распределили по отрядам – по двое воспитателей на отряд плюс нам придали по одной вожатой, которыми были девочки-практикантки из Старооскольского педучилища. Я был на отряде с Леной Агеевой с нашего курса. Отряд, кажется, считался пятым, то есть в нём в основном были дети после пятого класса – 10-12 лет.

На первом же общем собрании нас позабавил директор лагеря по фамилии Горожанкин, который сразу же заявил, что не потерпит никаких нарушений дисциплины – ни с чьей стороны, и наша задача – в первые же дни найти ему человека (имелся в виду школьник), которого он мог бы выгнать. «Найдите мне человека, и я его выгоню!» – патетически заявил он. Мы тут же представили его в роли Диогена с фонарём, бродящим по лагерю в поисках того самого человека.

Чуть позже мы поняли, что все слова директора – это не более чем умело разыгранный блеф, а своей основной задачей он явно считал контроль не над лагерем (этим занималась его заместитель), а над нами. Скажем, его излюбленным приёмом, точнее, постоянной практикой было устраивать оперативные совещания с воспитательским составом, то есть с нами, в двенадцатом часу ночи. Сам он явно высыпался днём, а мы к тому времени падали от усталости и спали на ходу, но вынуждены были выслушивать его инвективы – по большей части абсолютно бессмысленные. Просто так он, видимо, занимал наше время, которое, мы, по его убеждению, якобы должны были тратить на пьянки и прочий разгул. Кстати, у нас сложилось впечатление, что он сам постоянно находился под мухой – в лёгком подпитии – по причудливой смеси строгости и игривости в его речи и поведении. Но, может быть, я и ошибаюсь – вполне возможно, это была такая ролевая игра или некая психологическая аберрация типа нарциссизма. А в том, что Горожанкин – артист в своём роде, мы убедились очень скоро. Помню, как кто-то привёл к нему мальчишку за какой-то проступок. Горожанкин, увидев его, сделал зверское лицо и так рванул пацана за руку к себе, что тот чуть не грохнулся, а потом заорал на проштрафившегося с такой угрозой, чуть ли не с ненавистью, что мы даже слегка опешили и подумали, что он, наконец, нашёл своего человека. Прооравшись, он вытолкнул пацана прочь и, повернувшись к нам, продолжил разговор на том же слове, на котором его прервали, и абсолютно с той же самой насмешливо-игривой интонацией. Короче, это был артист.

Тогда в лагере я понял, что нахожусь, скажем так, не совсем на своём месте. Тришин, например, сразу же собрал вокруг себя команду мальчишек из разных отрядов – человек десять, которым показывал разные приёмы из дзюдо и каратэ и делал с ними зарядку. Москаленко (у него были малыши – второй отряд) что-то пел своим под гитару и пересказывал книжки. Они заглядывали ему в рот. У Прокопа были старшие, поэтому он особо не утруждался и часами валялся в своей комнате, передавая указания через Наташку Коденко – второго воспитателя и его будущую жену. Бывало, он даже на завтрак не являлся – Наташка ему еду в комнату носила.

Олег Москаленко со своим отрядом. На заднем плане — корпус лагеря.

Мне же со своими подопечными было, честно говоря, и хлопотно, и неинтересно. Я их плохо понимал. Из того возраста, когда каждый взрослый для них по определению – авторитет, они уже выросли. До возраста, когда с ними можно общаться на равных, они не доросли. В общем, я отбывал повинность. Плюс к этому один паренёк по фамилии Мищенко мне постоянно доставлял неприятности, нарушая хрупкое дисциплинарное равновесие, установленное нами с Леной Агеевой, и к тому же постоянно угрожая побегом из лагеря. А побег ребёнка – это было серьёзное ЧП, грозившее неприятностями. Несколько раз он скрывался на территории лагеря, и мы его искали. Раз он забрался на пожарную лестницу и грозил прыгнуть с пятиметровой высоты. То ли он так самоутверждался, то ли срывал на мне зло из-за семейных проблем и ненависти к отцу. Ну и я, соответственно, к нему относился, как к паршивой овце в стаде, и совершенно не желал вникать в его мотивы, тем самым расписываясь в педагогической профнепригодности. Наверное, в основе эмоциональных срывов этого мальчика всё-таки были семейные неурядицы, поскольку нам рассказали, что в предыдущую смену он уже сбегал из лагеря. А когда его поймали и отвезли домой, папаша стал колотить его головой о стену, приговаривая, что он, такой-сякой, вводит его в убыток, так как за его пребывание в лагере заплачено. Кстати, для работников ОЭМК это было не так уж и накладно – они платили только 10% стоимости путёвки. А этого Мищенко, судя по всему, родители отправляли в лагерь на все смены – подальше с глаз.

Но даже и без Мищенко я довольно сильно выматывался. Вставать нужно было рано – около семи, чтобы в 7.30 поднять детей и организовать зарядку и умывание. Потом нужно было заставить их заправить кровати и вести их на завтрак. После же этого нужно было выдумывать всякую хрень, чтобы занять детей – и так до обеда, а потом и до ужина. После ужина нужно было их снова занимать, а потом отправлять спать. А после отбоя Горожанкин донимал нас своими совещаниями. Правда, иногда нам удавалось ещё посмотреть фильм, когда Горожанкин нас не сильно донимал — в комнате для воспитателей был видеомагнитофон. Помню, как мы ржали, включив фильм с Джимом Белуши и услышав его название – «Директор: один против всех». Там же с огромным удовольствием мы смотрели «Полицейскую академию» со всеми сиквелами, которую я с того времени очень люблю.

Так что в начале первого ночи, когда Горожанкин избавлял нас от своего присутствия, мы расползались по комнатам и вырубались. Мы жили в комнате с Колей Филоновым. Жили мы душа в душу, поскольку были с ним, наверное, самыми похожими по психотипу из всей нашей компании – сентиментальными интравертами, и сейчас такими являемся. Но, кстати, именно поэтому мы крайне ценили общество Прокопа, который, в отличие от нас, был в большей степени экстравертом и, соответственно, душой и языком нашей компании. По той же причине я прекрасно ладил с Москаленко, представлявшим другой эмоциональный полюс, хотя жить я предпочитал всё же с Колей.

А вот Олег Москаленко – по упоминавшейся ранее бурности своего темперамента и некоторой эмоциональной неустойчивости – остался без соседа и жил в комнате один. Ещё и комната ему досталась – не дай бог – на первом этаже корпуса окном на склон. Склон в лунном свете поблёскивал, траву шевелил ветер и в окно смотреть было, честно говоря, жутковато. Поэтому он вечерами задерживался как можно дольше, занимая разговорами кого-то из вожатых. Дополнительную порцию жути придавала местная легенда, которую пересказывали и дети, и взрослые – что будто бы где-то на месте лагеря лет сто назад крестьянами близлежащей деревни была повешена ведьма.

Периодически организовывались общелагерные мероприятия, на подготовку к которым нас мобилизовывали, и это, кстати, мне нравилось, так как избавляло от отрядной рутины. Я тогда с радостью бросал свой отряд на Лену Агееву и включался в подготовку. То мы переодевались в пиратов, то в различных сказочных персонажей (я, например, в Бабу Ягу). А в один день Горожанкин отрядил нас чистить бассейн, который хотели наполнить водой для детского купания – было очень жарко. По внешнему антуражу этот процесс выглядел очень смешно. Нам надо было вычерпать стоявшую на дне бассейна воду с листьями и прочим мусором. Для этого нам выдали вёдра и совки для уборки мусора. Мы сидели в плавках или трусах на дне бассейна, толкли, образно говоря, воду в ступе или носили её решетом и материли тех, кто придумал такую работу. Тем не менее, и это нелепое занятие как-то развлекало и казалось мне предпочтительней воспитательной работы.

Времени, да и особых возможностей для гулянок у нас, таким образом, не было, и жизнь мы вели трезвую. Праздник мы себе устроили всего два раза. Первый раз – в наш законный выходной. Нам полагались два или три выходных за смену. Первый мы взяли вместе с Колей и поехали к нему в гости в Каменьки. А вот второй мы взяли почти всей нашей компанией – я, Коля, Прокоп, Москаленко, Шварц – и поехали на трамвае в Старый Оскол пить пиво, захватив канистру и банки. Там мы удачно с утра отоварились почти без очереди – машина как раз подвезла пиво, и потом сели в скверике. Посидев, мы пошли бродить по городу, допивая пиво. Потом взяли ещё. К обратному трамваю мы уже были хороши. Остатки допивали, уже идя через лес к лагерю и горланя любимую нами «Железнодорожную воду» «Аквариума». В лагерь мы вошли нестройной колонной, косноязычно напевая «Yellow Submarine», из которой мы помнили или могли выговорить только припев и распугивая детей своим расхристанным видом. Потом мы с Колей хотели залечь спать, но тут к нам подвалил Москаленко – ему не терпелось прослушать купленный им в Старом Осколе диск Боба Дилана «Самый медленный поезд», выпущенный фирмой всё того же Тропилло. Он притащил взятый им в лагере в пользование проигрыватель, поставил диск, и… через какое-то время мы вырубились. Проснулись мы рано утром – Коля на своём месте, мы с Олегом на моей кровати. Проигрыватель работал, возвращая иглу на последние бороздки пластинки. На полу подсыхали остатки пива, и в них лежал конверт «Медленного поезда».

Воспитатели и вожатые. На террасе второго этажа корпуса

Второй раз выпивкой мы уже отмечали дембель. Детей проводили по домам, и лагерь, точнее, наш корпус был в полном нашем распоряжении. Не надо было смотреть за детьми, не надоедал своими нравоучениями Горожанкин, так что мы кайфовали. Москаленко накануне съездил домой и привёз литр пшеничного самогона. Что-то было ещё. Была какая-то закуска, которую мы принесли из столовой. Так что мы накрыли поляну в одной из комнат. Выпили водки. Потом Москаленко попросил меня охладить самогон. Так что я пошёл в туалет, поставил банку в раковину и открыл воду. Когда я пришёл за ней минут через десять, она была горячая – я перепутал краны. Но, как бы то ни было, самогон мы снова охладили и продолжили. Потом мы сидели на открытой террасе, трепались с девчонками-вожатыми, которые тоже организовали у себя что-то похожее, а после выползли на воздух. Ну а на другой день, отоспавшись, мы разъехались по домам.

Это был в целом неплохой педагогический опыт, который, как я уже сказал, дал мне пищу для размышлений о своём профессиональном призвании и педагогических способностях.

Соответствующий опыт мы приобретали также и в ходе педагогических практик, которые организовывались, начиная со второго курса. На втором курсе она была чисто ознакомительной – мы две недели ходили в школу и наблюдали учебный и воспитательный процесс в конкретном классе. Мы с Прокопом и Тришиным были тогда на практике в школе №4. Помню, мы не особенно утруждали себя скрупулёзным вниканием во все тонкости, да этого от нас в школе и не требовали. На третьем курсе практика была уже чуть серьёзнее – нужно было не только наблюдать, но и самим провести урок – под наблюдением педагога. Мы тогда были в школе №46 на Спортивной, в ней же потом Прокоп работал некоторое время после армии. На четвёртом курсе мне, Тришину и Мишке Северину досталось ПТУ №6 на Народной. Там уже контингент был гораздо более буйный, практика продолжалась большее время, и занятия мы вели уже самостоятельно. Помню, я с большим трудом управлялся со своим классом. На пятом курсе практика была индивидуализированной и ещё более длительной – нас не распределяли по учебным заведениям – мы их искали сами. Я устроился тогда в школу №40, которую заканчивал в 1988 году. По итогам той практики нам выплачивали зарплату, поскольку мы полноценно заменяли педагогов.

В лагере мы тоже что-то заработали, а это было немаловажно для нас, живших на скудную стипендию на родительской шее в условиях начинавшейся галопирующей инфляции. Помню, Серёга Прудских как раз в лагере, выпив и разоткровенничавшись, делился с девчонками своими жизненными планами, которые сейчас показались бы до крайности примитивными, но в то время звучали вполне естественно. Так вот, он говорил, что его главная задача – это начать работать и зарабатывать хотя бы для того, чтобы обеспечить свою будущую жену предметами первой семейной необходимости, в качестве примера которых он называл обыкновенное пластмассовое ведро. То есть покупка обычного ведра в то время представляла собой проблему – и в финансовом аспекте, и в плане товарной доступности.

Чуть позже, когда Шварц женился и пригласил нас на свадьбу, мы втроём – я, Коля и Прокоп, наскребли с наших скудных стипендий денег и купили ему в универмаге «Белгород» тяжеленный отечественный утюг за две с чем-то тысячи рублей. Более дорогой подарок мы потянуть не могли. Но Серёгу этот подарок абсолютно устроил, исходя из его жизненных установок и тогдашней более чем скромной жизни в российской провинции. Естественно, эта скромность распространялась не на всех, а лишь на наш социальный круг или около того (пусть и самый массовый), поскольку и Россия, и даже такие провинциальные города, как Белгород, Старый Оскол, Шебекино – те, в которых имелись крупные предприятия в сфере добычи или переработки стали ареной первоначального накопления капитала, в котором были как выигравшие, так и проигравшие. В то время уже гремела ваучерная приватизация, и ушлые руководители предприятий наперегонки с чиновниками и явными бандитами захватывали наиболее лакомые куски бывшего народного хозяйства, периодически отстреливая друг друга.

Ну а Серёгина свадьба прошла на-ура. Мы выехали в Старый Оскол вчетвером – я, Коля, Прокоп и Наташка Коденко, приглашённая как будущая жена Прокопа – накануне на электричке с тем, чтобы переночевать у Коли в Каменьках и с утра двигать к Прудских в Пушкарскую слободу. Поезд, кстати, в Каменьках не останавливался, и, по совету Коли и по местному обыкновению, мы дёрнули стоп-кран – пока Коля заговаривал зубы кондукторше. Потом мы быстренько выскочили под её напутственные матюки и побежали по тропинке через лес в Каменьки.

Ну а на свадьбе всё было, как положено – выкуп невесты, разгончик, потом застолье, озабоченный Шварц, расчувствовавшийся и роняющий скупую слезу Борис Петрович – Серёгин папа, выпивка и жратва от пуза, поскольку многое было своё – в частности, куры и утки. В качестве почётного гостя за свадебным столом присутствовал директор школы, в которую сватали работать Шварца после окончания института – Леонид Иванович, немолодой, как нам тогда казалось, мужчина, явно любивший выпить в хорошей компании. Порядочно нагрузившись, он начал поднимать студенческий тост, апеллируя к нашей части стола: «За нас с Вами, за … (многозначительная пауза) с ними! (Опять кивок в нашу сторону) Ребята меня понимают» и т.д.

Чёрт возьми! Через двадцать шесть лет, в 2019 году, когда мы, похоронив Шварца, сидели с Колей в Старом Осколе за поминальным столом, тот же Леонид Иванович, теперь уже однозначно немолодой, но, тем не менее, переживший своего бывшего ученика и коллегу, также стоял во главе стола, смахивая слезу и призывая всех выпить за помин души Серёги.

А когда мы вчетвером после свадьбы на следующий день уезжали в Белгород, Борис Петрович, благодаря нас за присутствие на свадьбе, растроганно и чуть ли не прослезившись от умиления говорил нам: «Ребята, вам же далеко ехать (как будто это было не два часа на автобусе)! Вот, возьмите перекусить в дороге». И всучил нам здоровый пакет со всякой снедью, в числе которой были в числе прочего целиком запечённая утка и бутылка водки. Потом мы всё это употребили в общаге.

На четвёртом курсе была поездка в Петербург. Но туда из нашей компании поехали лишь я и Москаленко. Да и с курса людей было не так много – не помню уже почему, возможно, по финансовым соображениям. Совершенно не помню, была ли у нас там какая-то организованная культурная программа. Может быть, и нет. Организация поездки носила минималистский характер в целях оптимизации расходов. Кормили нас, кажется, централизованно. Жили мы в какой-то ведомственной общаге в старом доме практически в центре города. Каждое утро мы с Москаленко уходили шататься по Питеру, заглядывая во все попадавшиеся по пути книжные и музыкальные магазины. Личная культурная программа, наверное, тоже была. Точно помню посещение зоологического музея – все эти бесконечные чучела и кости кита, а также Русского музея, который я с того времени очень люблю. А так мы бродили по улицам и магазинам, обогащаясь культурно и беднея материально. Там мы накупили кучу пластинок фирмы «Антроп», которых в Белгороде не продавали.

Обложка одного из купленных мной и Олегом в Питере дисков

Андрей Тропилло фактически нелегально копировал с некоторым ухудшением качества западные диски и издавал их на виниле под странным лейблом чего-то вроде Евангельских христиан. Плюс к этому он записывал и современный российский рок – как раз на наш вкус. Так что музыкой мы с Олегом мы себя обеспечили надолго, если учесть нашу манеру переслушивать по многу раз то, что нам по-настоящему нравилось. Помню, в частности, несколько купленных мною альбомов «Лед Зеппелин», «Белый альбом» и «Сержанта Пеппера» «Битлз», «LV» Майка Науменко и диск Башлачёва «Всё будет хорошо». Еще тогда «Антроп» выпускал интересную серию дисков питерских и иных групп второго плана – но не альбомами, а сразу по четыре группы на диске – по две-три композиции каждой. Это нам тоже было интересно. Один раз к нам с Олегом пришвартовалась Танька Коломийцева – наверное, ей надоела женская компания – и, как мы ни пытались её сбросить, весь день протаскалась с нами.

Обложка сборника Саган, который я купил в Питере

Там же я ещё купил себе сборник повестей Франсуазы Саган, о которой я лишь слышал, но не читал. Он назывался «Немного солнца в холодной воде» и включал, кроме этой повести, «Здравствуй, грусть», «Смутную улыбку» и «Любите ли Вы Брамса?» Тексты Саган так легли мне на душу, что я прочёл книгу там же, запоем, за два вечера. Наряду с Хемингуэем, Фицджеральдом и Ремарком это было одно из наиболее сильных литературных впечатлений моей молодости, поскольку герои Саган – и те, что моложе, и те, что старше меня – думали и чувствовали примерно, как я – в прошлом, настоящем и, как я предполагал – и в будущем.

Танька Коломийцева и я у Медного всадника. Декабрь 1992 г.

А ещё мы пили питерское пиво, которое в Белгороде тогда не продавали – бутылочное, если не ошибаюсь, завода Степана Разина, разные сорта. В Белгороде тогда такое не продавалось. Покупали в конце прогулки бутылок пять-шесть и шли к себе в общагу. Жили мы в комнате втроём с Сысовым и периодически подкалывали его. В последнюю ночь нашего пребывания там, помню, Москаленко заспорил с Сысовым о футбольных предпочтениях – кто-то из них отстаивал честь «Спартака», а кто-то – киевского «Динамо». Естественно, я стал на сторону тех, за кого был Москаленко, хотя на тот момент о футболе имел самое поверхностное представление. Но, пользуясь своими скудными знаниями, тем не менее, помог Олегу подавить в дискуссии Андрюху, в пух и прах разметав его аргументы.

В-общем, поездка удалась – как и все прочие мероприятия, которые мы или для нас устраивали. Да и как она могла не удаться. Я был с другом, который был мне, как брат, в Питере, пусть и упадочном на тот момент, но всё равно одном из самых интересных городов страны. И к тому же мы были молоды, беспечны и открыты для новых впечатлений.

Вслед за Шварцем, в середине пятого курса переженились и Коля с Прокопом. Тришин же женился на Таньке Лебедевой сразу после выпускных экзаменов. То есть все трое – на однокурсницах. На всех свадьбах мы превосходно отгуляли – особенно на прокоповской. Там я отплясывал так, что наутро жутко болели ноги. А уж объём выпитого и вспомнить страшно.

В аудитории. На следующий день после свадьбы Прокопа. Коля, я, Тришин. На заднем плане – Таня Афанасьева, Таня Юдина и Юля Алейникова

А вот мы с Москаленко с женитьбой подзадержались, особенно я. Но наша холостяцкая жизнь ещё больше сплотила нас, особенно ближе к пятому курсу. Тогда мы постоянно зависали вместе. Бродили по городу. Если позволяли финансы, покупали бутылку вина или недорогой настойки. В то время у нас были две любимых «точки», где периодически продавалось что-то, с нашей точки зрения, нетривиальное, которым в то время являлось, в-общем-то всё, кроме водки. Одна точка – винный отдел в гастрономе «Центральный» – он тогда был в самом начале магазина, если считать слева. Вторая – аналогичный отдел в универсаме на Кирова (теперь – Белгородского полка), возле «Тысячи мелочей».

Потом мы приходили вечером ко мне домой, включали ночник и так, в полумраке слушали наши любимые пластинки, потихоньку попивая то, что добыли, а потом засыпали на моём диване. А моя мама сокрушалась по поводу слишком тесной дружбы, считая, что Олег меня спаивает и в то же время мешает мне вовлекаться в традиционные гендерные отношения. Но порядок наших встреч мог меняться. Например, мы покупали бутылку водки. Выпивали её у меня и шли гулять. Помню, поздней весной или ранним летом мы часто сидели на лавочке на Народной недалеко от филармонии, и разговаривали, разговаривали, наблюдая, как наступают сумерки и начинается время летучих мышей.

Наши с Олегом любимые «ночные» пластинки

Один раз в связи с каким-то личным событием Олег принёс не одну, а две бутылки водки, и мы потом никуда не пошли – он заснул у меня в туалете.

А это то, что было факультативной частью ночных музыкальных бдений

Впрочем, и Прокоп, несмотря на статус женатого человека, меня не забывал. Понимая, что нам остаётся не так уж много вольной студенческой жизни, мы старались чаще видеться с ним, разговаривать, выпивать, просто быть вместе. И, поскольку Коля бросил выпивать после первого семестра четвёртого курса, мы с Прокопом делали это за нас троих, но, впрочем, весьма умеренно, поскольку не хотели, во-первых, расстраивать родителей, а, во-вторых, были ограничены в тратах.

В таких условиях любая выпивка превращалась в событие, которое можно было смаковать до, в течение и после. Обычно мы с ним после занятий на Студенческой шли пешком до «Родины», а потом садились на пятнадцатый троллейбус, с которого я сходил у «Электроконтакта» и шёл к себе на Шаландина, а Прокоп ехал дальше на Спортивную. Помню, раз на «Родине» мы встретили Костяна Кошевого, который к тому времени был уже отчислен за многочисленные пропуски занятий и неуспеваемость, и мыкался по Белгороду, не желая ехать к себе домой в Губкинский район. Обрадовавшийся старым знакомым Костян продемонстрировал купленную на последние деньги бутылку тархунной настойки, приглашая нас в собутыльники.

/

Долго нас упрашивать было не надо. Мы доехали до «5 августа», чтобы спокойно посидеть на склоне оврага, на месте которого теперь – микрорайон «Дегтярёва – Железнодорожная». На улице 5 августа зашли в кафетерий гастронома, взяли стакан сока, и выпив его, потихоньку вышли, захватив стакан с собой. И потом посидели на травке, обдуваемые ветерком, делясь друг с другом своими мыслями о жизни.

Теперь уже, по прошествии многих лет, когда нет в живых ни Олега, ни Серёги, на всё это время прекрасно ложатся строки любимого мною тогда и сейчас Хемингуэя: «Много вина, нарочитая беспечность и предчувствие того, что должно случиться и чего нельзя предотвратить». Правда, предчувствовали тогда мы не самое страшное, а всего лишь некоторое ослабление нашего братства вследствие окончания института и начала «взрослой» жизни.

Одна из наших прогулок с Прокопом, правда, немного раньше – в конце четвёртого курса – закончилась моим крещением. В детстве я этого не сподобился, поскольку рос в нерелигиозной семье. Так вот, выпив пива, мы с Прокопом сидели на лавочке на улице Победы, и вдруг услышали звон колоколов – звонили на колокольне Смоленского собора, незадолго до того открывшегося после реставрации. Что-то нас потянуло пойти посмотреть на службу. Подойдя к собору, мы застали начало крестного хода. Мы подошли и стали рядом. Среди немногочисленных участников крестного хода явно преобладали женщины и пожилые мужчины. Поэтому церковный староста – сам немолодой человек, к тому же хромой, огляделся вокруг и, заметив нас с Прокопом, без лишних слов вручил мне хоругвь с образом – довольно, кстати, тяжелую. Какие-либо возражения от отмёл красноречивым жестом, и я возглавил шествие. Рядом шёл Прокоп. После окончания крестного хода я сказал Серёге, что раз так, то нужно креститься, чтобы крестный ход сохранил свою действенность. Через некоторое время я с родителями сходил в тот же Смоленский собор и окрестился. А по этому поводу мама организовала для нашей компании, включая Мишу Северина, праздничный стол.

Помню ещё одну прогулку с Прокопом, прекрасно иллюстрирующую его домовитость и хозяйственность. Мы, как обычно, шли со Студенческой через центр или на «Родину», или даже на Харьковскую гору. Он затащил меня в универмаг «Белгород» – сначала в отдел одежды, где, тщательно осмотрев все имевшиеся там костюмы, выбрал себе один, минимально отклонявшийся от нужных габаритов (полного совпадения требовать в те времена было нереалистично), и купил, мотивируя покупку скорой женитьбой. Потом мы посетили хозяйственный отдел, в котором он приобрёл пластмассовый бачок для унитаза. И со всем этим хозяйством мы погуляли дальше.

Учёба на четвёртом курсе шла между тем своим чередом. Курс Новой истории сменил курс Новейшей, которую читал нам милейший и деликатнейший Александр Степанович Пушкарёв (период до 1917 года). Правда, на его лекции ходило минимальное количество студентов – отчасти из-за его либерализма (он никогда даже намёком не обмолвился об обязательности их посещения), но в большей мере – из-за чрезмерной разговорчивости Александра Степановича и его склонности отклоняться от предмета или вовсе избегать его.

Так, он мог, встав за кафедру, начать лекцию так: «Сегодня утром по радио я услышал песню Юрия Шевчука «Родина»…» И далее шёл поток мыслей Александра Степановича о патриотизме, современной музыке и пр. После двух-трёх лекций я «забил» на их посещение, хотя не исключаю, что в дальнейшем Александр Степанович уже в меньшей мере отклонялся от материала. На семинарах он также любил поговорить на посторонние темы. Как-то он пришёл на занятие, сел за стол, сложив руки на столешнице и поймал наши взгляды на них – руки сплошь были покрыты длинными царапинами. Александр Степанович улыбнулся своим мыслям, вздохнул и сказал: «Какое всё-таки хорошее животное – кот! С ним даже поговорить можно. Сидит, слушает». В другой раз, но уже не в нашей, а в третьей группе (это рассказывал Коля) Александр Степанович, войдя в аудиторию, поинтересовался у присутствующих, не чувствуют ли они ли каких-то посторонних запахов, и объяснил, что только что вернулся с дачи, где он разносил навоз по участку и затем не успел помыться.

Помню также ещё одну забавную мелочь, связанную с Пушкарёвым. После занятий мы с Прокопом и Колей побывали у меня дома, а потом снова поехали в центр, наверное, чтобы проводить Колю в общежитие. Где-то на «Водстрое» троллейбус, в котором мы ехали, встал, как и все остальные – обесточилась линия. И тут мы увидели идущего вдоль трассы Александра Степановича с хозяйственной сумкой в одной руке и мотком кабеля – в другой. Тут же мы додумали, что линия обесточилась по его вине – по причине кражи им куска кабеля, который ему понадобился на даче.

Мы знали, что у Александра Степановича жена и две дочери. И, видимо, его домашние особо не стремились выслушивать его мысли и соображения на небытовые темы, так что он выговаривался или со своим котом, или с нами – на лекциях и семинарах. Когда я стал преподавать, а особенно когда уже проработал лет десять-пятнадцать, то очень хорошо понял Александра Степановича, которому, наверное, скучно было рассказывать о когда-то бывшем и давно ему известном, в то время как здесь и сейчас происходило что-то доселе небывалое (хотя всему можно найти аналогии в прошлом), пусть и не внушавшее особого оптимизма. Сам же Александр Степанович был проникнут грустью и пессимизмом, обусловленными, вероятно, как его личными жизненными обстоятельствами, так и хорошим знанием истории. «Великие люди рождаются во множестве, но пребывают в безвестности», – любил цитировать он Томаса Карлейля. Кого он имел в виду? Наверное, и себя тоже.

Отечественную историю стал читать Владимир Владимирович Бычковский. А может, он был уже на пятом курсе – точно не помню. Двадцатый век был, во всяком случае, его. На четвёртом курсе была ещё история политических партий – новая на истфаке дисциплина, заменившая Историю КПСС. Пришёл её читать довольно молодой преподаватель Виктор Васильевич Овчинников, бравировавший своим энциклопедизмом и независимостью и хорошо мне знакомый по более поздним временам, когда он уже был главой Общественной палаты области. Но он не продержался дольше одного занятия – по каким-то причинам он был сменён Анатолием Платоновичем Уваровым – тогдашним деканом подготовительного факультета для иностранных граждан и специалистом как раз по истории КПСС. Исходя из этого обстоятельства, история политических партий России начала XX века центрировалась им на истории РСДРП(б), а развитие всех других партий подавалось им через призму их отношений с большевиками и их роли в Октябрьской революции. Впрочем, преподавал он неплохо, и мы с ним ещё долго потом работали на одной кафедре – во второй половине 1990-х. А когда он ушёл на пенсию, я подхватил его дисциплины.

Появилась ещё у нас политология – новая по тем временам дисциплина, заменившая в вузах научный коммунизм. Соответственно, и кадры в большинстве своём остались прежние. Нам политологию преподавал Михаил Владимирович Прокопов – заведующий кафедры политологии и социологии. А до 1992 года он был завкафедрой научного коммунизма и председателем парткома БГПИ. На редкость маленького роста и из-за этого державшийся очень прямо и строго, Михаил Владимирович сразу же заявил нам, что он является автором более двухсот научных трудов, и приступил к изложению своего курса.

Михаил Владимирович впоследствии сыграл огромную роль в моей жизни, но тогда я этого, естественно, не мог предвидеть и к его лекциям и к нему самому относился немного иронично – но не по причине особых концептуальных разногласий, хотя они тоже присутствовали, и не из-за содержательных огрехов лектора, а по своей склонности подмечать смешное в поведении окружающих и делиться своими наблюдениями с друзьями, в частности, с Серёгой Прокоповым, который так неожиданно оказался однофамильцем нашего преподавателя. Михаил Владимирович был довольно жёстким консерватором в своих политических взглядах и периодически прохаживался насчёт «демократов» и актуальной российской действительности. Но тут, впрочем, мы его особо и не оспаривали, поскольку эта действительность была настолько хаотичной и становившейся всё более дикой и неуправляемой, что его апология прежнего порядка была вполне обоснованна. При этом в своём лекционном курсе Михаил Владимирович придерживался уже современной концептуальной линии политической науки – в соответствии с новыми российскими учебниками, периодически отклоняясь от излагаемого материала для того, чтобы облить презрением новые порядки. Как-то он стал прохаживаться насчёт высокой стоимости «пойла» и низкой – молока. А когда мы с Прокопом ему заявили, что водка стоит уже совсем не так дорого, как раньше (и действительно, к тому времени цены на водку существенно снизились относительно стоимости других товаров), Михаил Владимирович ответил нам: «Да разве ж я водку имею в виду! Я про «Пе-епси»!» Его гримаса при этом «Пе-епси» была непередаваемой – смесь презрения, брезгливости и ещё чего-то. Подобные реплики с мест Михаил Владимирович, несмотря на свои статус и строгость, воспринимал вполне нормально и оценивал их исключительно по их содержанию, не допуская, естественно, никакой фамильярности.

В общем, мы с Прокопом (в смысле, Серёгой) веселились напропалую на лекциях Михаила Владимировича (как когда-то на семинарах Кулабухова), и это, кстати, также сыграло свою роль в моей судьбе. Когда мы перешли на пятый курс, встал вопрос о том, писать ли дипломную работу или нет. В то время дипломные были необязательны, но те, кто защищал дипломные работы, сдавали лишь один государственный экзамен вместо трёх – только по педагогике и психологии. Те же, кто не защищал дипломные, сдавали ещё два экзамена – по отечественной и зарубежной истории. Так что довольно многие студенты делали выбор в пользу написания дипломной. Мы с Прокопом рассудили примерно так же. Но будучи людьми неторопливыми и не желающими быть в первых рядах отличников, стремящихся застолбить места в первых рядах аудиторий, чтобы заглядывать в рот преподавателям, мы не подсуетились своевременно, чтобы договориться с кем-то из историков, чтобы они взяли нас в качестве дипломников. Более пробивные сокурсники заняли все места. И тут мы вспомнили о Михаиле Владимировиче Прокопове, который сказал на четвёртом курсе, что для нас допускается возможность написания дипломной работы и по политологии. Несмотря на чуждость нам политической науки, альтернативы у нас уже не было, и мы пошли на поклон к Михаилу Владимировичу. Он нас принял вполне благосклонно и после нескольких загадочных фраз, которых можно было трактовать совершенно по-разному, выразил своё согласие. Конечно, манера говорить у него была совершенно неповторима. Даже много лет после этого проработав с ним, я далеко не всегда мог понять, что же он имел в виду, сказав ту или иную фразу. Эта витиеватость, возможно, была обусловлена его привычкой лавировать в хитросплетениях идеологических тонкостей и партийной работы. А любимой присказкой Михаила Владимировича была: «Мне удалось сказать то, что я хотел сказать?», которую он повторял почти после каждого смыслового блока своей речи.

Так вот – нас он утвердил в качестве дипломников. И как-то после уже он нам признался: «А вы знаете, почему я вас взял? Потому что вы искренне и заразительно смеялись!» Вот так наша ирония и жизнерадостность помогла нам. Он тут же наделил нас темами – Прокопу (Серёге, то есть) достался политический лоббизм, а мне – политические конфликты.

Уже гораздо позже – в 1995 году, когда я работал в белгородской школе №13, Михаил Владимирович позвонил мне домой, представившись, как он обычно это делал: «Это профессор Прокопов», и предложил поступать в аспирантуру по социологии, а впоследствии – в 1996 году – и переходить на работу в университет – заведующим кабинетом социально-гуманитарных дисциплин и – в перспективе – на его кафедру. Так он, собственно, повернул мою жизнь на ту траекторию, которую я себе раньше, хоть и достаточно туманно, представлял. Работать школьным учителем не было моей мечтой, а свою жизнь я связывал с наукой в том или ином виде. Вот так и получилось. В университет я перешёл тогда на меньшую зарплату, нежели была у меня в школе, но передо мной были новые горизонты, и я ни о чём не жалел. Тем более, что, как я раньше и удостоверился, работа с детьми не была моей стихией, хотя в школе меня и любили – прежде всего, коллеги, а также старшеклассники, с которыми у меня было полное взаимопонимание. Неплохо было и с мелкими – пятиклассниками, кроме класса коррекции. А вот седьмые-восьмые – это была каторга.

Возвращаясь к поре студенчества, к четвёртому и пятому курсам, можно ещё вспомнить нелюбимую нашей компанией методику преподавания истории (МПИ), которую мы не воспринимали серьёзно, считая вторичной по отношению к содержательной части предмета – собственно истории. Её вела Татьяна Григорьевна Питинова, удивлявшая нас своей эмоциональной непредсказуемостью. Уже много позже, познакомившись во время работы в универе с её супругом – Юрием Никитовичем Питиновым, много лет возглавлявшим сначала отдел кадров БГПИ, а потом профком БелГУ, я неизменно удивлялся, как они уживаются с такой разницей в характерах. Он, в отличие от Татьяны Григорьевны, был всегда неизменно доброжелателен и сдержан. Потом уже я понял, что такие противоположности могут довольно удачно совмещаться – как, например, в моих отношениях с Москаленко.

Однако многие с нашего курса находили этот предмет интересным и полезным, так что мой взгляд на него достаточно субъективен. Была ещё экономическая теория. Лекции читал добродушный Владимир Иванович Болтенков, наверное, единственный в то время в БГПИ кандидат экономических наук. Евгений Иванович Лукашенко, тоже – кандидат экономических наук (к слову, первый декан истфака), к тому времени был уже, кажется, на пенсии. Но я его помню на каком-то мероприятии, возможно, когда я уже работал в универе. Позже, когда был создан экономический факультет, Болтенков стал его деканом. А семинары вёл за ним Анатолий Васильевич Сысоев – тоже очень добродушный и доброжелательный мужчина, бывший партийный работник, любивший рассматривать на занятиях примеры из жизни и выделявший нас с Прокопом за умение дискутировать. Я с ним потом много общался, когда уже работал на кафедре у М.В. Прокопова. И сейчас мы периодически встречаемся в нашем районе и перекидываемся несколькими фразами. Он давно уже на пенсии. Причём, возвращаясь к тем годам, было очень сильно заметно, что и тот, и другой изучали экономическую теорию параллельно с нами и, так же, как и мы, обнаруживали в ней немало интересного.

Новейшую историю периода XX века вела Вера Владимировна Малай – весьма хрупкая и бледная женщина, которая раза два прямо на занятиях впадала в обморочное состояние, а в полуобморочное – ещё чаще – не выдерживая собственного темпа подачи информации. Он был, мне кажется, действительно чрезмерен – мы еле-еле успевали конспектировать сыпавшиеся, как из пулемёта, факты, не говоря уже о невозможности всё это осмыслить.

Российскую историю на старших курсах, наряду с Бычковским, преподавала Елена Юрьевна Прокофьева, но я, честно говоря, не особо запомнил её в роли лектора.

Был ещё такой предмет, как логика. К нему особенно серьёзно никто не относился. Во-первых, он был лишь зачётным. Во-вторых, и ведущий его преподаватель по фамилии Синявин (не помню имени и отчества) не особенно и старался привить нам интерес. Но сам Синявин нам запомнился теми байками, которые распространяли о нём старшекурсники. Их содержание сводилось к любви Синявина к спиртным напиткам, и они были весьма похожи на правду, поскольку на занятиях часто было видно, как ему муторно и как он хочет поскорее завершить работу, чтобы опохмелиться или просто выпить. Так, старшекурсники, например, рассказывали следующее. Желая без проблем сдать Синявину зачёт, они купили водки и загодя налили её в графин, который обычно стоял на столе экзаменатора. Синявин, войдя в аудиторию и, видимо, пытаясь побороть утренний сушняк, первым делом налил из графина, поднёс ко рту, уловил несвойственный воде запах, сделал удивлённое лицо, поставил стакан на стол и вышел. Группа перетрусила, решив, что он пошёл доносить в деканат, и быстро восстановила статус-кво, перелив водку обратно в бутылку и налив в графин и стакан воды. Тут вернулся Синявин с кульком пирожков из буфета, вновь взял стакан, понюхал и обратил на группу недоумённый взгляд. Тотчас же с тысячей извинений всё было возвращено на круги своя, и зачёт был успешно сдан.

Но материал Синявин, в принципе, излагал неплохо, хоть и без увлечения. Он, кстати, закончил в своё время МГУ. Через несколько лет его зарезали где-то во дворах недалеко от его дома, вероятно, по пьяной лавочке.

Для написания дипломной работы нам с Прокопом пришлось возобновить регулярное сидение в областной научной библиотеке, где была хоть какая-то литература по лоббизму и политическим конфликтам. От библиотеки мы к тому времени несколько отвыкли. Кстати, Михаил Владимирович, сам обладая нечитаемым почерком, требовал от своих дипломников представления ему работы в печатном виде – в отличие от факультетских преподавателей, которые без особых нареканий читали рукописи. У Прокопа в доме была пишущая машинка, а мне мама печатала на взятой в пользование у соседей. На дипломную работу у нас ушло довольно много времени, поскольку и темы были внове, и информации по ним было немного, и всю её приходилось переписывать несколько раз – сначала делать выписки в библиотеке, потом как-то компоновать эту информацию в черновом варианте, потом перепечатывать, ну и пр. Но свои пятёрки мы получили – как и право сдавать лишь один госэкзамен.

В это же время я, как уже писал, активно общался с друзьями, особенно с Серёгой Прокоповым и Олегом Москаленко, о каждом из которых я с полной уверенностью мог тогда и сейчас могу сказать, что мы были, как братья – настолько постоянной и близкой была наша дружба. С Серёжкой все последующие годы мы были так же близки. С Олегом нас, конечно, жизнь раскидала географически, но общение мы поддерживали, хотя и с большими временными провалами, и не испытывали абсолютно никакой отчуждённости или дистанции. Собственно говоря, друг для друга мы остались теми же самыми, как и тогда – на пике нашей дружбы. Он, в конце-концов, оказался Казахстане, в Астане, где и жил, обретя, наконец, и семейное счастье, и профессиональный успех. Но неожиданно для всех нас, оставшихся на тот момент, скоропостижно умер в 2021 году.

Прокоп же никуда не пропадал. Отслужив меньше года в армии (его тоже, как и Колю, демобилизовали досрочно в связи с рождением дочери), он получил второе высшее, жил в и работал в Белгороде, потом в Волоконовке, потом снова в Белгороде. Он был непременным свидетелем и участником всех моих жизненных перипетий. Мы регулярно встречались, пили пиво, водку, раз даже – виски, которое для нас ещё было тогда экзотикой – так мы удовлетворяли свою давнюю страсть к дегустации новых для нас напитков. Но главное – мы в деталях обсуждали все свои жизненные проблемы, обстоятельства и, даже если не могли посоветовать друг другу что-то путное, всегда знали, что можем рассчитывать на полное взаимопонимание и любую поддержку. И так было до 2012 года, до самых последних дней, отведённых Серёге. Прокоп, кстати, сыграл определённую роль в моей женитьбе. Я его первого из своих близких познакомил со своей будущей женой, и мы втроём поехали на его дачу на шашлыки, после чего Прокоп тактично отбыл, оставив нас там одних.

Тришин впоследствии стал крёстным отцом моего младшего сына. Кстати, с годами он стал позволять себе немного спиртного.

Коля тоже был рядом. Он единственный из нашей компании, не считая меня, никогда не покидал Белгорода надолго (кроме службы в армии). Ну, не совсем Белгорода – в точном, географическом смысле. Коля после женитьбы переехал в Строитель, но работал всю жизнь в Белгороде. Так что нам было легко поддерживать нашу дружбу. С ним мы, наверное, больше всех остальных из нашей компании помогали и помогаем друг другу не только самим фактом своего существования, но и предметно – по разным хозяйственным делам, а также профессиональными советами и консультациями. Он стал крёстным моего старшего сына. А вот младшего мы назвали Колей. Он родился в день, когда мы встречались на годовщину смерти Прокопа, и были вынуждены с Колей досрочно покинуть поминальный стол, поскольку у жены начались схватки, и мы на Колиной машине поехали сначала за ней к нам домой, а после – в роддом. Несколько раз в год мы с Колей приезжаем на кладбище к Прокопу, садимся на лавочку внутри оградки и рассказываем друг другу о наших делах, чтобы и Серёга нас слышал.

Прудских, как я уже писал, дал знать о себе через десять лет после окончания института, и с того времени, и вплоть до его смерти в 2019 году, и особенно – после гибели Прокопа, мы были с ним очень дружны – при том, что встречались не так часто. Что-то было у нас с ним в мироощущении, проникнутом пессимизмом, в понимании своего места в этой жизни настолько общее, что не требовало формулировок – и без слов всё было ясно. Кстати, Шварц был визионером, по крайне мере, он периодически рассказывал, что видел вещие сны. Может, конечно, он, как это часто бывало, фантазировал, но мне хочется ему верить. Я помню, что, когда позвонил ему, чтобы сообщить о гибели Серёжки Прокопова в аварии, он был придавлен этой вестью, но не удивлён. А позже Шварц рассказывал мне, что за неделю до этого видел сон, в котором мы сидим в какой-то комнате вчетвером – он, я, Прокоп и Коля. Потом Прокоп уходит, а на наш вопрос – куда он собрался – отвечает: «Другую квартиру искать». Ну а потом и второй Серёга ушёл на другую квартиру.

Миша Северин по-прежнему безвылазно живёт в своей Козинке и не перестаёт искать себя.

Я после окончания истфака два года проработал в школе, а в 1996 году вернулся в Белгородский, к тому времени уже, университет, где и работаю до сих пор – единственный с нашего курса продержавшийся в нём столько времени.

Так что мы все движемся по жизни то чуть быстрее друг друга, то чуть медленнее, но в пределах видимости, параллельными, но и пересекающимися курсами – как в бесконечности Лобачевского. И те, кого уже нет на этом свете, всё равно остаются с нами. Как там у нашего любимого СашБаша: «Кто-то шепнул – или мне показалось?..»  И дальше: «Ну что же, снова пойдём. Вот покурим, споём и приступим». Или как у того самого Майкова, о существовании и творчестве которого не знал Слава Лимарь:

«Листья шумят под ногой…
Смерть стелет жатву свою!
Только я весел душой –
И, как безумный, пою!»

Но вернёмся к прошлому. Пятый курс стремительно летел к завершению. Мы вышли на сдачу дипломных, потом на госэкзамен. Помню, ответив первыми на экзамене в нашей группе, мы с Прокопом не стали, мандражируя, ждать за дверью, пока нас пригласят услышать наши оценки, а прогулялись до гастронома «Восход», выпили по кружке пива, вернулись, услышали про свои пятёрки и, естественно, восприняв это как должное, снова отправились на «Восход».

После этого тех, кто не трудоустроился самостоятельно, распределили по школам области. На мою долю выпала школа в селе Богатом Ивнянского района. Но моя мама пришла в ужас от такой перспективы и, подключив свои связи, добыла мне рекомендательную записку в школу №13 Белгорода. И, поскольку распределение тогда уже не имело обязательного характера, никто с этим спорить не стал.

Ну а дальше был выпускной с вручением дипломов, банкет, на котором я немного перебрал от грусти расставания с друзьями, с этим прекрасным этапом моей жизни и от ощущения неизбежного столкновения с неизвестностью.

Наш стол после вручения дипломов в 606 аудитории. Слева направо: Таня Лебедева (Тришина), Инна Беланова, Наташа Коденко, Прокоп, Коля, Ира Сидельникова (Филонова), Тришин, Москаленко, я

Значки об окончании пединститута нам выдали ещё позднесоветского образца – из старых запасов. Вся страна жила, раскорячившись – одной ногой в советском прошлом, а второй – повиснув над смутным будущим, контуры которого лишь вырисовывались в то время.

Выпускное фото на крыльце девятиэтажного корпуса. Слева в костюме с лацканами — Владимир Семёнович Кулабухов, в центре – Валерия Вячеславовна Дубинина, Вера Владимировна Малай, Алла Александровна Дворецкая, Нелли Тихоновна Ковалёва и кто-то ещё из преподавательского состава. Сзади в центре – Владимир Владимирович Бычковский

Если подводить итог этапу моей жизни, связанному с учёбой на истфаке и тому, что она дала мне, то можно сказать следующее. Во-первых, и диплом, и содержание образования мне, безусловно, пригодились и во многом определили профессиональную траекторию и карьеру. Может быть, не столько содержательно, сколько принципиально – как база, от которой было удобно оттолкнуться, чтобы войти в социологию, политологию, тематику государственного управления, которыми я профессионально занимаюсь, в гуманитарные науки в широком смысле, в преподавание в высшей школе. Знания нам давали если и не всегда глубокие, то системные, и эта системность неплохо наложилась на мою изначальную склонность к систематике и классификации и, в-общем-то, усилила потенциально доминантные свойства личности. На истфаке я увидел достойные примеры для подражания в научно-образовательной деятельности или просто в коммуникации со студентами (Молев, Игнатов, Дворецкий, Кулабухов), которые, так или иначе, повлияли и на становление моего профессионального и межличностного статуса. В то непростое время, как я уже писал, нас даже вывозили в турпоездки; мы успели съездить на раскопки. Правда, уже в 1992 году археологическая практика на истфаке прервалась на несколько лет – не было финансирования. Обучение было в достаточной мере практико-ориентированным – в школах и ПТУ мы вели занятия, были воспитателями в детском летнем лагере. Нас водили на учебно-ознакомительные экскурсии в краеведческий музей и в архив. Преподаватели с близкой к нищенской зарплатой (в 1990-е годы) в большинстве своём старались не снижать качество своих занятий и продолжали заниматься самообразованием.

Во-вторых, именно благодаря истфаку я приобрёл свой нынешний профессиональный статус и, во многом, профессиональные и личные интересы. Благодаря встрече с Михаилом Владимировичем Прокоповым, совершенно маргинальная в перечне моих интересов политология, о социологии я вообще не говорю (она была для меня «белым пятном»), стали моим, если не призванием, то профессией (привет Максу Веберу!). Обязательная опора на документальную базу или на артефакты, удерживающая историка от неуёмного фантазирования, так же необходима и социологу. Иначе, при достаточной склонности к построению абстрактных, умозрительных социальных и политических моделей, он неизбежно «свалится» в утопию – очень интересную область мышления, но весьма опасную по своим последствиям – если в ситуации социальной неврастении утопическая идея становится в обществе доминантной. При этом и документальную базу не следует абсолютизировать – это мы также поняли в ходе обучения – так как любой документ составляют люди со своими целями и интересами. А значит, чтобы составить адекватное представление о действительности – прошлой или настоящей – следует, по возможности, смотреть на неё с разных сторон.

Проживая то непростое и необычное время, мы в определённой мере осознавали, что вместе со всей страной находимся на развилке исторического пути, хотя тогда мы ещё не понимали, наверное, что и ответвлений на этой дороге может быть гораздо больше, чем считалось, и многие из этих троп и дорог были закольцованы и вели вновь к исходному состоянию. Многогранность и многовекторность той ситуации давали возможность многим найти свою социальную и приватную жизненную нишу – более или менее комфортную – или же продолжать эти поиски. Личная и ценностная свобода в достаточно жёстких социальных обстоятельствах – не самый плохой вариант бытия.

Но сейчас всё чаще и чаще я думаю о том, что где-то в глубине своей души, а может, и не в глубине, я – всё тот же юноша (пусть и постаревший), бродящий по белгородским закоулкам (хоть и изменившимся), читающий те же книги (только в новых обложках или в смартфоне) и постоянно возвращающийся к развилкам своей судьбы и истории нашей страны, также неизменно уводящим в прошлое.

И, наконец, именно в том времени и в той среде сформировался круг общения, компания друзей, братство, равному которому в моей жизни не было ни до этого и не будет уже никогда. И это при том, что на друзей мне всегда везло – и до, и после описываемых событий. И слава богу и нам самим, что и до настоящего времени эта связь – и с живыми, и с ушедшими – не оборвалась.

Архаичный буклетик, вручённый нам вместе с дипломом

Направление на работу с полной свободой самоопределения

А это реальное «направление» в школу №13 Белгорода, добытое мамой «по блату»

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Почему говорят «с высоты прожитых лет»?
Чтоб ощутить превосходство, которого нет,
и нелепую гордость от мнимых побед?
А ведь лучше – «из глубины прожитых лет» –
Мы всплываем медленно, щурясь на свет,
Отражаемый теми, кого уже нет.
А еще лучше – «из дебрей прожитых лет»,
Где деревья и звери меняют свой цвет
И дорог, и тропинок давно уже нет.

Примечание:
1. Фотографии в тексте можно увеличить, для этого надо навести на фотографию курсор и щёлкнуть левой кнопкой мыши.