В. Казаровецкий* написал  Л. Аннинскому* письмо о своем впечатлении от телепередачи по каналу НТВ: «Этой осенью я участвовал в телепрограмме А. Гордона… Ты раз десять повторил во время вашего разговора с ведущим, что Троцкий не хотел быть евреем, ссылаясь на фразу, сказанную им еврейской делегации, когда они пришли просить защиты от большевиков: «Скажите тем, кто вас послал, что я не еврей».  Между тем фразу эту надо понимать не в переносном, а в прямом смысле: Троцкий действительно не был евреем, фамилия Бронштейн была фамилией приемных, родителей его отца. Лев Троцкий был прямым потомком Пушкина по внебрачной линии, он знал, почему его старшего брата и сестру назвали Александром и Ольгой (это исследовал и об этом писал недавно умерший пушкинист Александр Лацис). Дитя любви Пушкина и польки Анжелики Дембинской было отправлено в семью Раевских; Н.Н. Раевский-младший (Пушкин писал о нём в письме к брату Льву 8 сентября 1820 года: «Ты знаешь нашу тесную связь и важные услуги, для меня вечно незабвенные») поручил французу Фурнье отвезти ребенка в их южное имение под Полтавой, где полковой священник исполнил обряд и выписал метрическое свидетельство. Мальчику присвоили фамилию матери и предположительно назвали, в честь крестного отца, Л.В. Дубельта, Леонтием. В дальнейшем «Фурнье присматривал за воспитанием, и посему ребенок неплохо выучил французский язык» (А. Лацис*). Леонтий Дембинский страдал подагрой, к концу жизни Раевского стал его секретарем и читал умирающему французские книги.  У вдовы генерала было две кузины: с одной из кузин у Дембинского состоялся роман, и около 1846 года она родила ребенка, которого, как было принято поступать с незаконнорожденными детьми дворян, отдали в надежную, непьющую — еврейскую  семью. B доме Давида Леонтьевича Бронштейна, на хуторе Яновка, куда он со своей семьей приехал из Грамоклеи (с юга Полтавской губернии) не говорили ни на иврите, ни на идише, религиозных обычаев не соблюдали, по субботам работали. Младшего сына Давида Леонтьевича назвали Львом. У Льва Давидовича Бронштейна, как и у Пушкина, случались беспричинные обмороки; как и у Пушкина, у Троцкого был нервный тик в левом углу рта (Пушкин не грыз ногти, как думали некоторые, а прикрывал свой нервный тик, держа у уголка рта то карандаш, то перо, то просто закрывая его рукой); были и другие совпадения наследственных признаков: подагра, близорукость, желудочно-кишечные неприятности, но первые два, вместе с беспредельной любовью к слову, решающие…»  В.Казаровецкий.

*В.А. Казаровецкий (1936-2024), литературный критик, литературавед, прозаик, переводчик, издатель;                                         

*Л.А. Анинский (1934-2019), выдающийся российский литературный и кинокритик, писатель, литературовед.

* А.А. Лацис (1904 – 1999), советский и российский литератор, автор исследований о жизни и творчестве А.С. Пушкина.

Александр Лацис и Владимир Козаровецкий дополнили и якобы аргументировали версию, обозначенную Сергеем Гессеном и Левом Модзалевским-младшим. Версия поражает своей неожиданностью, необычным объяснением событий, связанных с Пушкиным. Как же она выглядит в свободном изложении?

 Гессен С. Я.  (1903  -  1937 ) советский историк, литературовед, кандидат исторических наук, пушкинист, сотрудник Российской публичной библиотеки, научный сотрудник Института русской литературы (Пушкинский дом). 

Модзалевский   Лев Борисович ( 1902  — 1948) историк литературы , пушкинист, архивист. Сын историка литературы и генеалога Б. Л. Модзалевского , внук известного. педагога Л.Н. Модзалевского.

Пушкин, завершив учебу в лицее, числился в Коллегии иностранных дел чиновником 14-ого класса. У Пушкина в 1817-18 годах был  юношеский роман с полячкой Анжеликой (Дембинской), проживавшей на Мойке и торговавшей входными билетами в бродячий зверинец.

Молодой Александр Пушкин

Леон Троцкий, 1897 год

Надёжно подтверждено свидетельством Пущина, что девушку звали Анжелика. фамилия, это уже предположение Лациса. Пущин в своих воспоминаниях писал: “Случалось, зайдет он (Пушкин) ко мне. Вместо “Здравствуй”, я его спрашиваю: “От нее ко мне, или от меня к ней?” В моем соседстве на Мойке жила эта Анжелика – прелесть полька! На прочее – завеса!” Своим завершением “На прочее – завеса” Пущин хотел о чем-то умолчать. О чем? Этот эпизод приводится в контексте молодых “шалостей” и сближений Пушкина с людьми, которые, по выражению Пущина, могли “набросить на него тень”. То есть речь шла не о платоническом салонном поклонении, а о женщине полусветского или зависимого положения. Вывод: Анжелика и связь Пушкина с ней — сильный реальный факт. Но Пущин не называет фамилию Дембинская. Результатом молодых беспечных забав вполне могла быть беременность Анжелики. Признать ребенка, жениться на девушке Пушкин не мог, даже если бы желал этого, но позаботится о нем, он считал бы обязанностью. Лучшим другом поэта в это время был гусарский офицер, участник войны 1812-ого года, младший сын генерала-героя Отечественной войны 1812 года Н. Раевского Николай Николаевич Раевский-младший. Они дружили как тогда, так и всю оставшуюся жизнь. Раевский был суровым, но очень доброжелательным критиком и советчиком поэта. Обращение Пушкина к Раевскому по возникшему деликатному вопросу об устройстве судьбы ребёнка и Анжелики было бы предсказуемым и весьма вероятным действием со стороны Пушкина. Раевский помог и беременная женщина была отправлена в Полтавскую губернию в одно из имений Раевских,  где она благополучно родила мальчика.   Благодарный Пушкин пишет брату Льву о Раевском: «Ты знаешь нашу тесную связь и важные услуги, для меня незабвенные». Следующая твёрдая точка версии Лациса: человек с фамилией “Дембинский” действительно был в семье Раевских. В материалах по «Архиву Раевских» (Фадеева) фигурирует человек с фамилией Дембински / Дебински / Дембинский из окружения Н. Н. Раевского-младшего. Там приводится письмо княгини А. С. Голицыной, где она пишет Н.Н. Раевскому:  «Отсылаю Вам Вашего Дембински, он славный малый, но из-за больных ног не может служить ни в качестве моего секретаря, ни в буфете»; в приписке фамилия дана как Дебински [Дембинский].  Это важно, он назван “ваш Дембински”, то есть человек, принадлежащий к домашней сфере Н.Н. Раевского. Третья твёрдая точка версии Лациса: письмо Л.В. Дубельта о паспорте Дембинского. Имеется письмо Л. В. Дубельта к Н. Н. Раевскому от 1 мая 1834 года: «Посылаю вам паспорт для вашего Дембинского… Счёт израсходованным деньгам Дембинского посылаю… Ваш друг душою и сердцем Л. Дубельт». Лацис делает из этого вывод: если Дубельт занимался паспортом “вашего Дембинского”, то Дембинский был не случайным слугой, а человеком, по которому Раевский и Дубельт имели особую заботу. Дальше Лацис предполагает, что Дубельт мог быть крёстным отцом внебрачного сына Анжелики, а фамилия матери могла быть Дембинская.  Он пишет: :«Ему оставлена фамилия матери. Крестным отцом стал адъютант генерала Раевского Леонтий Дубельт, и младенец, естественно, получает имя Леонтий». Однако письмо, по нашему мнению, доказывает только наличие Дембинского, паспортную заботу Дубельта и связь с Раевским. Всё остальное — реконструкция, но реконструция связная. Надо отметить, что Леонтий Дубельт – впоследствии ближайший помощник шефа жандармов Бенкендорфа, сын которого женился на дочери Пушкина. Пушкин проявлял желание увидеть своего сына, он просил  Бенкендорфа отпустить его в Малороссию: “Если Николай Раевский проследует в Полтаву, покорнейше прошу Ваше Высокопревосходительство дозволить мне его там навестить”. Но получил отказ. Виноват был сам Николай Раевский- младший. Во время военной службы на Кавказе он дружески общался с разжалованными офицерами – декабристами, и этим вызвал неудовольствие императора. Отказ Бенкендорфа гласил: “У его величества есть основание быть недовольным последним поведением  г-на Раевского”.

Вплоть до этого места мы следовали версии А. Лациса, но дальше это становится невозможным. О дальнейшей биографии Дембинского известно очень мало надёжного. После двух документальных узлов — паспорт Дубельта 1834 года и записка Голицыной 1835 года начинается зона реконструкций Лациса и пересказов его версии. Из них можно вывести, что он был молодой, грамотный, франкоязычный домашний служащий. Дальше Лацис утверждает, что Дембинский позднее стал секретарём Н. Н. Раевского и к концу жизни Раевского читал ему французские книги. Эта фраза многократно повторяется в пересказах, но нет независимого первичного документа, кроме лацисовской версии и производных публикаций. Хронологически это возможно: Н.Н. Раевский-младший умер в 1843 году; последние годы после отставки он жил между крымскими и семейными имениями, занимался хозяйством и садоводством. Если Дембинскому в 1835 году был около 18 лет, то к 1841–1843 годам ему было бы примерно 25 лет — уже вполне возраст домашнего секретаря. В версии Лациса дальше появляется новый сюжет: после смерти Раевского Дембинский якобы вступил в связь с одной из кузин вдовы Раевского, около 1846 года у неё родился ребёнок, которого передали на воспитание в еврейскую семью; отсюда затем строится линия к Троцкому. Этот сюжет повторяют популярные статьи, но он выглядит наиболее уязвимым. Без метрики ребёнка, имени женщины, архивной записи передачи и семейных документов, это генеалогическая легенда.

РАЕВСКИЕ: Николай Николаевич Раевский-старший — генерал, герой 1812 года, глава семьи. Николай Николаевич Раевский-младший — его сын, близкий друг Пушкина, ключевая фигура для нашей линии Дембинского.

1. Генерал Н. Н. Раевский-старший был одной из самых авторитетных фигур военного дворянства: герой Отечественной войны, генерал от кавалерии, участник крупнейших сражений эпохи, член Государственного совета с 1826 года. Его дружбой, по позднейшей биографической традиции, Пушкин гордился.  Для Пушкина Раевский-старший важен прежде всего в 1820 году. Когда Пушкин был отправлен из Петербурга на юг, он оказался в Екатеринославе, заболел, и затем семья Раевских взяла его с собой на Кавказские воды и в Крым. Это было не просто приятное путешествие: Раевские фактически вытащили молодого ссыльного поэта из опасного, унизительного и изолированного положения. В письме брату Льву от 24 сентября 1820 года Пушкин писал, что генерал Раевский ехал на Кавказ с сыном и дочерями, а его сын предложил Пушкину путешествие; там же стоит знаменитая фраза о сыне Раевского: «ты знаешь нашу тесную связь и важные услуги, для меня вечно незабвенные». То есть Раевские вошли в жизнь Пушкина не как случайные знакомые, а как семья-спасительница в момент первой ссылки.

2. Николай Раевский-младший родился в 1801 году. Он был младшим сыном генерала. Уже мальчиком находился при войсках отца во время войны 1812 года; позднее служил в лейб-гвардии Гусарском полку. С Пушкиным он познакомился в Царском Селе около 1816–1817 годов, когда Пушкин ещё был лицеистом, а Раевский служил в гвардейском полку. Их отношения были не салонным знакомством. Источники прямо говорят, что после знакомства в Царском Селе они сдружились, а их отношения “навсегда остались очень близкими”; после совместного путешествия 1820 года они виделись редко, но связь сохранялась — встречи отмечаются в 1829 году во время турецкой войны, в 1832 году в Москве и в 1834 году в Петербурге.  Фраза Пушкина о «тесной связи» и «важных услугах» относится именно к Раевскому-младшему. Это одна из самых загадочных формул в этой истории. Пушкин не объясняет, какие именно услуги имел в виду. Обычное объяснение: Раевский помог ему в 1820 году, предложив поездку с семьёй на Кавказ и в Крым. Но сама интонация — “для меня вечно незабвенные” — звучит сильнее, чем простая дорожная любезность. Вот здесь и возникает интерес для нашей темы: если у Пушкина действительно была какая-то деликатная тайна 1817–1820 годов, Раевский-младший — один из немногих людей, кто мог быть доверенным посредником.

3. У Раевского — младшего было несколько качеств, которые делают его важным персонажем  в гипотезе о Дембинском: — он был личным другом Пушкина до южной ссылки, а не человеком, появившимся позже. Значит, если речь идёт об Анжелике 1817 года и возможном ребёнке 1818 года, Раевский мог быть в круге доверия уже тогда: — он принадлежал к сильной аристократической военной семье. Через Раевских можно было устроить человека, дать ему воспитание, службу, паспорт, перемещение, покровительство,  — он был связан с широкой сетью людей, которые могли решать административные вопросы: военные, жандармы, крымские и южные помещики, -  биография Раевского-младшего показывает его близость к полудекабристскому кругу. После восстания декабристов его арестовали вместе с братом Александром, но допрос установил его невиновность; Николай I даже лично извинился перед ним.   Это означает, что он был человеком, который сохранил статус и возможность действовать. После декабристского дела Раевский сделал серьёзную военную карьеру на Кавказе. В 1826 году он стал командиром Нижегородского драгунского полка, участвовал в Персидской кампании, отличился в боях, получил орден Св. Георгия 4-й степени; затем участвовал в войне с Турцией и в 1829 году стал генерал-майором. Потом у него начался конфликт с Паскевичем. Паскевич обвинил его перед Николаем I в связях с сосланными декабристами и добился его отстранения; Раевский жил то в Москве, то в имениях Киевской губернии, Петербурге и Крыму, в своём Тессели. В 1834–1836 годах Раевский как раз находится в той среде, где мог иметь при себе зависимых людей, секретарей, домашних служащих, воспитанников. И именно в этой фазе появляется обращение Дубельта о «вашем Дембинском», а затем записка Голицыной о “вашем Дембински”.

— Раевский и Дубельт: не случайная связка. Дубельт был не просто чиновником. Он служил в жандармской системе, при Бенкендорфе, а с 1835 года стал начальником штаба корпуса жандармов. Кроме того, раньше, в 1816-1822 годах, он служил штаб-офицером при корпусе Н. Н. Раевского-старшего в Киеве. Поэтому если Раевский-младший просит Дубельта оформить паспорт для “своего” Дембинского, это не выглядит случайной бюрократией. Это выглядит как обращение к человеку, который одновременно: знает семью Раевских; имеет административный ресурс; может провести паспортное дело аккуратно; находится в полицейско-жандармской системе. Для нашей гипотезы это существенно: Раевский не просто держит Дембинского при себе; он обеспечивает ему легальность.

— Пушкин мог относиться к разным Раевским по-разному. С  Раевским-старшим — благодарность, уважение, почти семейное покровительство. С Александром Раевским — сложная интеллектуальная и психологическая игра, особенно в одесский период. А с Николаем-младшим — именно устойчивая мужская дружба, возникшая до ссылки и выдержавшая годы разлуки. Для Пушкина Николай Раевский был человеком военной чести, человеком действия, человеком из “большого мира”, но одновременно своим, почти домашним. Поэтому формула “важные услуги” не случайна.

КНЯГИНЯ ГОЛИЦЫНА. Княгиня Анна Сергеевна Голицына, урождённая Всеволожская, — фигура очень важная для нашего сюжета. Не потому, что она прямо связана с Пушкиным, а потому что она  даёт нам социальную среду, в которой мог существовать Дембинский, это крымские аристократические семьи Раевский — Воронцов — Голицына — Нарышкины — Мещерские— их домашние люди, секретари, посыльные. Анна Сергеевна Голицына родилась в 1770-х годах, чаще указывают 1774 или 1779, умерла в 1838 году в Кореизе (Крым). Она происходила из богатой семьи Всеволожских: её отец — Сергей Алексеевич Всеволожский, генерал-поручик; мать — Екатерина Андреевна Зиновьева, бывшая фрейлина. В 1802 году Анна вышла замуж за князя Ивана Александровича Голицына, но брак фактически распался почти сразу. Сохранился анекдот, будто сразу после свадебного обряда она отдала мужу портфель с половиной состояния и объявила, что между ними всё кончено. Современники воспринимали её, как женщину странную, властную, независимую. Она пренебрегала обычным светским протоколом, одевалась “на мужской манер”, интересовалась философией и религией. В крымский период этот образ стал ещё резче. Это важно для версии Дембинского, так как у такой хозяйки могли временно находиться чужие домашние люди, секретари, помощники, посыльные. Голицына принадлежала к религиозно-мистическому кругу начала XIX века. Тогда она сблизилась с баронессой Юлией фон Крюденер — знаменитой мистической писательницей и проповедницей, некоторое время имевшей влияние на Александра I.

Когда Крюденер  впала в немилость, её круг был вытеснен из Петербурга. В 1824 году Голицына вместе с Крюденер, дочерью Крюденер  Жюльеттой Беркгейм и графиней де Гаше отправилась в Крым. Там Голицына приобрела Кореиз и пыталась создать не просто имение, а своеобразную религиозно-хозяйственную колонию “трудолюбивых пиетистов”. Журнал «Родина» прямо называет её первой русской женщиной-виноделом  российской империи. По свидетельству путешественницы 1830-х годов: в Крыму “теперь все разводят виноградники и делают вина”, и первой среди русских дам называли именно madame Galitzine. С Николаем Николаевичем Раевским-младшим у неё были почти домашние отношения. В публикации писем есть обращения “мой толстяк”, “моё сокровище”. Это не официальная переписка двух соседей, это домашний, иронический, почти семейный стиль. В записке 1835–1836 года из Кореиза Голицына пишет Раевскому: «Отсылаю Вам Вашего Дембински…» И далее объясняет, что он “славный малый”, но из-за больных ног не может служить ни секретарём, ни при буфете. В публикации Фадеевой его фамилия дана как Дембински / Дебински. Пребывание у Голицыной не доказывает, что Дембинский был сыном Пушкина. Но доказывает другое, Дембинский не был фантомом поздней легенды.

Это хорошо сочетается с паспортным  запросом  Дубельта: там он тоже “ваш Дембинский” у Раевского; здесь у Голициной  он снова «ваш Дембински». Два независимых свидетеля дают один и тот же социальный статус — он, человек Раевского, но не простой крепостной или  дворовый. Для нашей версии также  важна её приписка, что Дембинский “не хочет оставлять” её, которая показывает, что она могла привязывать к себе людей и создавать вокруг себя домашний круг. Это делает её дом подходящим местом для временного устройства  молодого человека: не совсем слуги, не совсем дворянина, не совсем секретаря, не совсем воспитанника.

КУЗИНЫ РАЕВСКИХ. Версия с кузиной вдовы Раевского существует в лацисско-козаровецкой версии, как готовый сюжет. Но её нужно плотно изучать: кто эта кузина, где она была в 1843–1847 годах, и не ломает ли её биография всю конструкцию. В публикации по версии Козаровецкого/Лациса: “у вдовы генерала было две кузины; с одной из кузин у Дембинского состоялся роман, и около 1846 г. она родила ребенка…”  Вдова — это Анна Михайловна Раевская, урождённая Бороздина. Анна Михайловна была дочерью Михаила Михайловича Бороздина. Она родилась в 1819 году, была фрейлиной, в 1839 году вышла замуж за Николая Николаевича Раевского-младшего, а овдовела в 1843 году. У них были сыновья Николай и Михаил. После смерти мужа Анна Михайловна, по биографическому очерку, вместе с малолетними сыновьями уехала в Италию и прожила там пять лет.

Кто же эти “две кузины”?

Это дочери Андрея Михайловича Бороздина, брата отца Анны Михайловны.  Андрей Михайлович Бороздин был таврический губернатор, владелец крымского имения Кучук-Ламбат. У Андрея Михайловича были две дочери: Мария Андреевна Бороздина (1804–1849); Екатерина Андреевна Бороздина (1807–1839).  Екатерина Андреевна Бороздина — точно отпадает, она была замужем за декабристом Владимиром Лихаревым, не последовала за ним в Сибирь, после развода в 1836 году вышла за Льва Шостака. Она умерла от чахотки в Симферополе 11 марта 1839 года.  Мария Андреевна Бороздина, род. 1/13 сентября 1804 года, умерла в 1849 году в Тифлисе. Она была дочерью Андрея Михайловича Бороздина и Софьи Львовны Давыдовой. По матери она приходилась племянницей генералу Н. Н. Раевскому-старшему.  В 1825 году она вышла за декабриста Иосифа Поджио, после ареста мужа пыталась узнать его местонахождение и хотела ехать к нему,но поезка не состоялась.  В 1834 году брак с Поджио был расторгнут,  затем она вышла за князя Александра Ивановича Гагарина,  после второго брака жила в Кучук-Ламбате или в Одессе,  в 1845 году Гагарины переехали на Кавказ и жили безвыездно в Тифлисе. Умерла она  в 1849 году.  Мария Андреевна выбрана Лацисом для своей версии не случайно. Она действительно кузина Анны Михайловны Раевской по линии Бороздиных. Мария Андреевна после второго брака жила с мужем либо в имении отца в Кучук-Ламбате, либо в Одессе. Кучук-Ламбат — это тот же южнобережный крымский мир.  Она по матери была связана с Раевскими, а её сын от Поджио — Лев Поджио, родившийся 8 апреля 1826 года был крестником Н. Н. Раевского. Но есть проблема: в 1846 году Мария Андреевна была замужем за князем Александром Гагариным. Более того, в 1845 году Гагарины переехали на Кавказ и жили безвыездно в Тифлисе.  Значит, чтобы версия с Марией Андреевной работала, нужно чтобы Дембинский после смерти Раевского оказался на Кавказе / в Тифлисе, рядом с Гагариными. Кроме того Мария Андреевна в нужный нам период была уже в возрасте 42 лет, прошла тяжелые  семейные испытания и, наверняка, хотела только спокойной семейной жизни. Ей не нужны были приключения и скандалы, романтика ушла в прошлое. Поэтому новая романтическая связь с тридцатилетним Дембовским представляется мало вероятной. Этого не учёл Лацис, развивая свою версию. Значит ли это, что она рушится? Нет не значит! Она видоизменяется. Надо просто искать другую женщину!

МЕЩЕРСКИЕ. Софья Сергеевна Всеволожская родилась 19/30 ноября 1775 года, умерла 4/16 октября 1848 года. Она была дочерью генерал-поручика Сергея Алексеевича Всеволожского и Екатерины Андреевны Зиновьевой. Её родная сестра — та самая Анна Сергеевна Голицына, хозяйка Кореиза. В 1798 году Софья Сергеевна вышла замуж за князя Ивана Сергеевича Мещерского. В браке у них было несколько детей: Николай, Сергей, Пётр, Софья и Мария. Софья Сергеевна считается, по ряду версий, ранней любовницей будущего Александра I. В 1796 году, ещё до замужества, она родила Николая Евгеньевича Лукаша.

Некоторые исследователи считают Лукаша первым внебрачным ребёнком императора Александра Павловича.  Таким образом, семья Всеволожских-Голицыных-Мещерских находилась не на периферии, а очень близко к верхнему придворному и религиозному кругу. В зрелые годы Софья Сергеевна стала известна как писательница и переводчица религиозно-нравственных  книг. Она была ревностной сторонницей Библейского общества и издавала многочисленные назидательные брошюры, часто анонимно. Это сближает её с духовной атмосферой Анны Сергеевны Голицыной, но с отличием, ибо Анна была более эксцентричной, мистико-пиетистской, “крымской амазонкой”; Софья Сергеевна — более церковно-назидательная, православная, филантропическая фигура. Софья Сергеевна была связана с женской благотворительностью. В 1830-х годах она была председательницей дамских попечительских комитетов о тюрьмах в Петербурге; в частности, Санкт-Петербургский дамский попечительный тюремный комитет занимался помощью арестованным женщинам и их детям. Её сравнивали с английской реформаторшей тюремного дела Элизабет Фрай. Софья Сергеевна в 1830-е годы некоторое время жила в Крыму; позднее на месте её имения была построена вилла Харакс. Анна Сергеевна Голицына  завещала своё имение в Кореизе своей племяннице Марии Ивановне Мещерской, в замужестве Гончаровой. Если Дембинский находился в крымском кругу Голицына — Раевский, то Мещерские были не посторонними, это родная семья Голицыной. Получается такая аристократическая конфигурация: Голицына владеет имением в Кореизе и переписывается с Раевским — младшим, тот имеет “своего Дембинского”, Дембинский временно оказывается у Голицыной,  как возможный секретарь/домашний человек, Софья Мещерская — родная сестра Голицыной, часто бывает в Кореизе, в том числе с детьми. У Фадеевой прямо указано, что письма Голицыной 1825–1837 годов выявлены в архивах и позволяют видеть крымский круг Кореиза; отдельные материалы касаются и Софьи Мещерской, и Марии Гончаровой, урождённой Мещерской (1815-1853), с 1835 года женой Ивана Гончарова.

Фадеева называет Марию Ивановну Гончарову, урождённую княжну Мещерскую, “несостоявшейся наследницей Кореиза” и пишет, что земли Кореиза должны были перейти дочери Софьи Сергеевны Мещерской Марии, но лишь после смерти баронессы Беркгейм, которая владела Кореизом пожизненно по духовному завещанию Анны Голицыной.  Для нашей версии существенно, если Мария была потенциальной наследницей имения в  Кореизе, то её появление в доме тётки в 1830-35-е годы выглядит не случайностью, а  нормальным семейно-имущественным присутствием. У Фадеевой прямо сказано, что Софья Мещерская бывала в Крыму, в имении Кореиз своей сестры Анны Голицыной, и для неё с детьми был специально выстроен так называемый «Розовый дом», причём  это владение в семье предполагалось, как будущее приданое её племянницы Марии. Поэтому развитие нашей версии в отличии от версии Лациса такое: Встреча Дембинского и Марии Мещерской в Кореизе весьма вероятна, потому что Дембинский точно был у Голицыной, а для Мещерских в Кореизе существовал “Розовый дом”.  Дембинскому в 1835 году было 18 лет, а Марии 20 лет. О ней сохранилась очень выразительная характеристика: «была смолоду очень красива и соединяла блестящие дарования и остроумие с подкупающей добротой и необыкновенной пылкостью и отзывчивостью сердца». Эта характеристика приведена в родословном материале по Гончаровым. В 1835 году ничего не происходит, они (Леонтий и Мария) случайно видят друг друга, чувство вспыхивает, как сухой хворост, но опытная Анна Голицына сразу всё понимает и разлучает влюблённых под бытовым мелким предлогом «больные ноги». Основной родословный источник даёт дату: 27 апреля 1835 года — брак Ивана Николаевича Гончарова, брата Натальи Николаевны Пушкиной — Ланской, с княжной Марией Ивановной Мещерской. Тогда Ивану Гончарову было 25 лет. Позднее Наталья Николаевна Пушкина-Ланская в письме 1856 года сказала о браке Марии и Ивана Гончарова: «Это две половинки яблока, которые не подходят друг к другу». Эта поздняя оценка помогает понять характер будущего события. Оставим на время нашу версию и разберёмся в дальнейших событиях внутри установленного нами аристократического круга лиц.

БАРОНЕССА БЕРКГЕЙМ. Баронесса Беркгейм — фигура для нашей версии важная и очень сложная. Она не просто “подруга княгини Анны Голицыной”, а фактическая владелица  Кореиза после смерти княгини (1839), человек, через которого задержалось наследование Мещерских —Гончаровых. Это дочь баронессы Варвары Юлии фон Крюденер, урожденной Фитингоф, и барона Алексиса Бурхарда Константина фон Крюденера, немецкого дипломата. С датой рождения есть расхождения: встречаются 1782, 1787. Женевский архивный указатель даёт форму: Juliette Krüdener (1787–1865), épouse Berkheim, то есть Жюльетта Крюденер, в замужестве Беркгейм. Крымские краеведческие и справочные материалы чаще дают София-Юлия / Анна Алексеевна де Беркгейм, (1782–1865). После смерти матери в 1824 году Беркгейм осталась в Крыму рядом с Голицыной. Беркгейм была не просто гостьей. Она стала ближайшим доверенным лицом Голицыной, её секретарём, соавтором хозяйственной и духовной жизни Кореиза. Фадеева указывает, что в 1837 году именно Беркгейм немедленно сообщала Н. Н. Раевскому новости  о смерти Пушкина.  В опубликованных Фадеевой фрагментах есть письма Беркгейм Раевскому из Кореиза в 1837 году о пушкинской дуэли и последующих слухах.  Для нашей версии  значимо, что Раевский, Голицына и Беркгейм были в тесной коммуникации. Записка Голицыной о “вашем Дембински” существует именно в этой кореизско-раевской среде. Беркгейм наверняка видела его и могла участвовать в решении, что с ним делать. Современники воспринимали связь Голицыной и Беркгейм как необычную. В биографическом очерке Голицыной прямо говорится: “для всех остались загадкой отношения между княгиней и баронессой Жюльеттой Беркгейм”. Там же описывается, что после отъезда мужа Беркгейм оказалась в полной зависимости от Голицыной; когда муж смертельно заболел, Голицына позволила ей попрощаться с ним только в своём присутствии, затем увезла её, и барон умер один.  Это и то, что они были лесбийской парой, указано в поздних биографических справках и может быть прикрашено сплетней. В 1827 году она приобрела шесть участков земли в Гаспре на мысу Ай-Тодор, где были заложены виноградники, а чуть позднее построен маяк. Позднейшая история этих земель связана с мифами вокруг замка « Ласточкино гнездо», но в ранний период там не было самого замка, а были участки и виноградники Беркгейм.  Карагодин и Петрова в работе о владельцах Ласточкина гнезда также фиксируют Беркгейм как раннюю владелицу земель на Ай-Тодоре. Голицына завещала всё своё имущество Беркгейм, и та продолжала жить в имении почти до конца жизни (1865). Но юридически всё было не гладко. Беркгейм при получении наследства не оформила владение “по всем правилам”, имущество затем было обременено долгами и налогами, а генерал-майор Сергей Иванович Мещерский, как опекун, десятилетиями боролся за сохранение голицынских имений. Последний суд длился с 1862 года и постановил 14 мая 1865 года ввести во владение наследников Гончаровых. Что именно всё же получила Мария Мещерская по завещанию княгини Голициной? По опубликованным кратким сведениям видно два уровня. Первый уровень — общее имение Кореиз, но только после смерти Беркгейм. Второй уровень — дом Софьи Мещерской в саду Голицыной, так называемый Розовый дом с винным погребом.

Этот погреб был местной достопримечательностью очень долгое время. Таким образом, Мария Ивановна Мещерская оказалась “несостоявшейся  наследницей”. Фадеева пишет: “далее огромное имение дробится между наследниками, распродается по частям”; в 1867 году Иван Гончаров уступил свою часть земли с домом графу Феликсу Николаевичу Сумарокову-Эльстону; позднее часть связана с Тимофеем Морозовым, а в 1890 году Феликс Феликсович Сумароков-Эльстон выкупил дачу и земли Морозова — остатки прежнего имения Голицыной. После этого наша кореизская линия переходит в историю Юсуповского дворца.  Для нашей версии здесь есть важнейшая зацепка. Дом на территории имения  был построен именно для сестры Голицыной и её детей, это задокументированный факт. Значит, Мария Ивановна Мещерская — Гончарова имела все основания появляться в Кореизе не как случайная гостья, а как будущая владелица и член семьи, для которой там была создана отдельная инфраструктура.  Для наблюдения за домом и ведения хозяйства на постоянной основе Мещерской нужен был свой, преданный ей человек. Эта роль очень подходит для Дембинского, молодого, энергичного, мотивированного, местного, образованного сотрудника. А это значит, что после смерти Раевского-младшего в 1843 году у Марии и Леонтия были все возможности для многократных встреч и укрепления отношений Делаем следующий естественный, но важный  вывод  в нашей связной версии: результатом этих отношений с Леонтием Дембовским  могла быть беременность Марии в 1843-1846 годах! Реалистичная оценка стоимости имения Голицыной в ценах на 1838 год составляла примерный диапазон: 80 000-100000  рублей серебром. Почему так: одно только ядро Кореиза было больше 40 десятин благоустроенной земли; виноградники и винный подвал создавали доход; отдельно упомянуты капиталы, то есть не только недвижимость; плюс, это был престижный южнобережный объект, рядом с будущей стратегической дорогой Алупка—Кореиз—Мисхор.

Известно, что к 1862-ому году имение было расстроено, Беркгейм могла оказаться юридической ширмой. Если она религиозная, иностранного происхождения, пожилая, не склонная к бюрократии женщина, то её легко поставить в положение: “подпишите здесь, доверьтесь нам, мы всё устроим”. А дальше: владение оформили неполно; налоги не платили; доходы от садов, виноградников, строений и аренды уходили в разные руки. Мещерские/Гончаровы десятилетиями не могли войти во владение, и к моменту суда им достаётся проблемный актив. Это уже не просто небрежность. Это очень похоже на контроль над наследством через беспорядок. Давайте вспомним, что описанные события в 1843-1862 годах происходили на фоне сначала подготовки к Крымской войне, затем ведения боевых действий в районе Севастополя и в послевоенный период. Англофильское окружение баронессы Беркгейм могло легко переродиться в гнездо английского шпионажа в Крыму. Англичанам и их союзникам было крайне важно знать состояние дорог и других сооружений, ведущих от побережья вглубь России. Имение же было заполнено иностранцами. Об этом ещё при жизни Голицыной писал в Петербург один из ее соседей, граф Иван Осипович де Витте — владелец Верхней Ореанды  Иван Осипович де Витт / Ян де Витт, (1781–1840) — генерал от кавалерии, крупная фигура южной администрации и военной разведки, человек из польско-литовской среды на русской службе. Конфликт его был не столько с Голицыной, сколько вокруг политики привлечения иностранных специалистов в Крым, которую поддерживали военный губернатор Причерноморья, Малороссии и Бессарабии граф Воронцов, Таврический губернатор Казначеев и близкий к ним  южнобережный аристократический круг. Сюжет конфликта был связан с французом Амантоном — виноделом из Дижона, который в 1820-е годы купил в Судаке около 400 десятин земли, вложил капитал, привёз французских виноградарей и начал развивать производство вина.  Против Амантона началась интрига.

А.И. Казначеев писал Воронцову в декабре 1830 года, что получил повеление выслать Амантона из России и прямо возлагал вину за это на  графа Витта: «Сим обязаны мы г-ну Витту». В книге британца Henry Danby Seymour, “Russia on the Black Sea and Sea of Azof”, вышедшей в Лондоне у John Murray в 1855 году есть фраза о de Berckheim: она названа “permanent resident on the coast”.  То есть в британском описании 1855 года Беркгейм воспринималась как известная им постоянная прибережная жительница. И тут появляется острый вопрос: если англичанин в 1855 году знает её как постоянную фигуру на побережье, то почему она не видна в русских публичных списках жертвователей на нужды войны, лечение и содержание раненых? Генри Дэнби Сеймур (1820-1878) — не случайный турист. Это британский политик, депутат парламента и автор военно-топографического описания  Причерноморья, изданного прямо во время Крымской войны. На титуле книги он обозначен как H. D. Seymour, M.P., то есть член британского парламента.   Позже, с марта 1855 по март 1858, он занимал младшую правительственную должность Joint Secretary to the Board of Control, то есть в ведомстве, курировавшем дела Ост-Индской компании. Крым  был предметом огромного военного интереса Британии. Сам Сеймур в предисловии пишет, что труд частично основан на его личных наблюдениях, а частично — на компиляции из “наиболее признанных авторов” о Крыме и ресурсах России. Он прямо говорит, что был в Крыму в 1844 году, а в Южной России — в 1844 и 1846 годах, и потому мог проверять описательные части книги собственным опытом. То есть он собирал не салонные сплетни, а географические, военные, морские, торговые и ресурсные сведения. Сам подзаголовок книги говорит: “with notices of the naval, military, and commercial resources” — с заметками о морских, военных и коммерческих ресурсах. Сеймур не просто “слышал от кого-то”: он работал через британскую консульскую и коммерческую сеть Одессы, Таганрога, Симферополя. В предисловии он также благодарит Mr. Lander, который много лет вёл дом Yeames and Co. в Таганроге и, по словам Сеймура, хорошо знал берега Черного и Азовского морей.  Сеймур же прямо описывает причину финансового провала крымского виноделия, в результате которого разорилась Беркгейм и Мещерские- Гончаровы. Главная трудность была сбыть продукт. Богатые продолжали пить Бордо и Бургундское, простой народ — дешёвые вина Судака и Качи, а новые качественные вина оставались непроданными в погребах.

Это обьясняет механизм разорения Беркгейм в 1842- 1848 годах, её деньги сгорали через структурно убыточную винодельческую экономику, большие капитальные вложения, иностранные лозы, специалисты, погреба, дорогая продукция, плохой сбыт, зависимость от  посредников. Эпизод из записок Ю. Н. Бартенева, посетившего Кореиз в 1842 году, наглядно демонстрирует ситуацию в имении. Бартенев пишет, что самой баронессы Беркгейм в Кореизе не было. Его встретила: «управительница большого имения Кореиз, добрая девица  Ниц, немка по языку, русская по сердцу и православию…» Фадеева в скобке уточняет её имя: Ольга Карловна  Ниц. Там же указано, что всеми имениями Беркгейм заведовал Александр Дмитриевич Ганскау. Бартенев прямо жалуется, что в Кореизе “дороговизна невыносимая”, удобств нет, “никто не позаботился” о покое гостей, а самые необходимые припасы приходилось выписывать из далёкого губернского города. Это важный симптом: уже в 1842 году Кореиз при Беркгейм управлялся плохо или, по крайней мере, неэффективно. В этих условиях свой человек в имении был крайне необходим. Так они снова вступили в контакт,  Марии Мещерской было около 31–32 лет. Дембинскому — около 28–30. Это уже не юношеский роман, а связь взрослых людей, где ставки высочайшие: муж, дети, имущество, честь рода, наследство. Если в 1846–1847 возникла беременность, ситуация была катастрофической. Мария — княжна Мещерская, жена Гончарова, родственница пушкинской семьи, связанная с наследством Голицыной.  Дембинский — человек неясного статуса, возможно, с тенью происхождения и зависимостью от Раевских. Ребёнок от него разрушил бы сразу несколько линий: честь Марии;  брак с Гончаровым; права детей Гончаровых; кореизское наследование;  репутацию Мещерских и,  возможно, тайну самого Дембинского. Куда деть родившегося ребёнка? Внутри дворянской среды — опасно.

В метрических книгах православного прихода — слишком заметно. Воспитательный дом — след оставляет и социально унизителен. Отдать в зависимую хозяйственную семью юга — более реалистично. Еврейская земледельческая/арендаторская среда юга могла быть удобной не потому, что она “чужая”, а потому что она: мобильная; податная; общинно закрытая; связана с переселениями; юридически учитывается отдельно; могла принять ребёнка как своего через внутреннюю семейную запись; находилась вне петербургско-московского дворянского обозрения.  Для нашей версии важно, что Мария к этому времени уже имела детей от Гончарова и была в подходящем для этого возрасте. Её дочь Мария родилась в 1839,  затем Александр в 1844,  Владимир в 1847,  Софья в 1850 по известным родословным данным.  Незаконнорожденный ребёнок мог появиться между 1844 и 1847 годами, и этот факт мог быть ловко «спрятан» опытными женщинами, хотя и с некоторым  риском. Как модифицируется наша версия с учетом родившегося незаконного мальчика? Дембинский понимал, что в дворянском мире ребёнка уничтожат социально, тогда и  пришло решение, исчезнуть самому вместе с мальчиком, войти  в новую идентичность, стать  Леонтием Бронштейном, остаться навсегда в еврейском переселенческом сообществе при ребёнке от любимой женщины. Это сильный, психологически объяснимый и правильный ход, при условии возможности приобретения комплекта новых документов. Была ли у Дембинского и Мещерской возможность решить эту проблему без огласки, в полной тайне? Ответ, по нашему мнению, была. Здесь было два канала: криминальный и шпионский. Первый с большой вероятностью отпадает, скорее всего, Мария Мещерская обратилась со слёзной просьбой к баронессе Беркгейм, которая наверняка испытывала угрызения совести именно перед ней, так как растратила её приданое. Для английской разведки изготовить «настоящие» документы для новой личности и ребёнка не представляло никакого труда. Это просто мелкий коммерческий эпизод. Так на свет появились новые российские поданные еврейского происхождения, Лейба (Леонтий) Бронштейн и его сын Давид Лейбович (Леонтьевич) Бронштейн.  В результате всё в версии становится логично: Дембинский  — Бронштейн сохраняет ребёнка; ребёнок получает законное происхождение; Мария освобождается от скандала; Дембинский исчезает из опасного круга, ему там больше нечего делать и новая семья уходит в Полтавскую губернию в имение Александра Раевского. В FamilySearch / Ancestry-индексах у Давида Лейбы Леонтьевича Бронштейна указаны родители: отец: Ilya Leon Nicolaivich Bronshtein / Bronstein или в другом индексе Leon Illya Bronshtein; мать: Sofia I. / Sonya Shur;  Давид родился в 1847, Полтава / Полтавская губерния;  при его рождении отецу якобы было 37 лет, матери 17 лет.

А.Н. РАЕВСКИЙ. Александр Николаевич Раевский, старший сын генерала Н.Н. Раевского (1795-1868). После шумных событий, связанных со скандалом в семье графа Воронцова, где были замешаны он и Пушкин, отставки, брака и смерти жены Александр Николаевич фактически ушёл в частное существование. Его жена Екатерина Петровна Киндякова умерла в 1839 году, оставив младенца, дочь Александру. После этого его жизнь в биографических источниках описывается главным образом как жизнь вдовца, занятого воспитанием дочери и имущественными делами. После смерти жены он выгодно распорядился наследством и приданым, богател и пускал деньги в рост. Его дочь Александра Александровна Раевская в 1861 году вышла за графа Ивана Григорьевича Ностица. Это важно для поздних имущественных связей: после 1861 года линия Александра Раевского входит в семью Ностицев. Дочь умерла в 1863 году после родов. Биографические источники подчёркивают, что после этого Александр Николаевич остался одиноким и тяжело переживал её смерть. Последние годы он провёл за границей и умер в Ницце в октябре 1868 года.

Имение Раевских Болтышка находилась  при ручье Болтыше, одном из притоков Тясмина. Граница Херсонской губернии начиналась сразу за южным берегом ручья, по склону к Ингулу. То есть имение стояло на самом южном краю Киевской губернии, почти у херсонско-новороссийской степной зоны. Болтышка вместе с Ивангородом, Еразмовкой и хуторами Нерубаем, Лесогорским, Антоновым составляла вотчинное имение Раевских с 11 629 десятинами земли. Населению: в Болтышке составляло 2410 жителей обоего пола при 200 дворах.  Болтышка лежала не внутри еврейских земледельческих колоний, но недалеко от северного края херсонско-еврейского колонизационного района. Здесь и обосновалась новая семья Бронштейнов в 1844-47 годах  В FamilySearch / Ancestry-индексах у Давида Лейбы Леонтьевича Бронштейна указаны родители: отец Leon Illya Bronshtein;  мать: Sofia I. / Sonya Shur.  Давид родился в 1847 году, в  Полтавской губернии; при его рождении отец якобы был 37 лет, мать 17 лет.  Возраст матери при рождении Давида подозрительно удобный для нашей версии: молодая женщина, с которой можно было ввести в брак и записать младенца, как её ребёнка. Если предположить, что девушка уже была на сносях своим внебрачным ребенком, то процесс легализации новой семьи прошел легко, тайно и удовлетворил всех участников сделки.

Теперь наша версия принимает такой вид: в 1844–1847годах  Дембинский, отец незаконного ребёнка княгини Марии Мещерской, принимает новую идентичность в еврейской среде. Для законной записи ребёнка ему нужна жена. Такой женщиной становится Софья  Бронштейн (Шур, рожденная около 1830). Через неё ребёнок оформляется в еврейской общине, как Давид Леонтьевич Бронштейн. Самый точный открытый источник пока даёт не просто “Бронштейны откуда-то из Полтавской губернии”, а называет главу семьи: Лейба Бронштейн, дед Троцкого, отец Давида Бронштейна. Яков Пасик пишет, что после закона 19 августа 1852 года о переходе евреев в земледельческое состояние в Полтавской губернии переселиться пожелали всего 25 семей, и среди них была семья Лейбы Бронштейна, деда Л. Д. Троцкого. Эта семья оставила “еврейское местечко в Полтавской губернии” и была направлена колониальным управлением в новую колонию Громоклей.  Колония Громоклей была основана в 1857 году 16 семьями на 547 десятинах; Бронштейны были среди первых семей, поселившихся там, но Пасик честно оговаривает: “прямых указаний на этот факт нет”, вывод делается из воспоминаний Троцкого о том, что Давид 1847 года рождения прибыл в Громоклей мальчиком.  Мотив переселения семьи Лейбы Бронштейна в колонию, по Пасику, скорее всего был не романтический “поиск счастья”, а спасение детей от рекрутской повинности. Евреи-земледельцы получали льготы, включая освобождение от рекрутчины на 25 лет.  Это значит: в семье Лейбы Бронштейна были дети мужского пола, которых нужно было защитить. Давид как мальчик 1847 года рождения идеально вписывается в такую мотивацию. Мария Ивановна Мещерская умерла в1859 году, Беркгейм умерла в 1865 году и тайна уходит вместе с ними.

ГРОМОКЛЕЙ  В советское время это было село Громоклей Береславского сельсовета Бобринецкого района Кировоградской области; по данным 1946 года оно уже значится как исключённое из учётных данных. То есть сейчас это фактически исчезнувший населённый пункт / историческая локация, а не живое село с непрерывной административной идентичностью. Еврейские земледельческие колонии в Херсонской губернии были частью имперского эксперимента: власть пыталась “переучить” часть евреев на земледелие. По общему правилу колонии должны были располагаться на землях, пригодных для сельского хозяйства, на расстоянии от христианских селений; колонистам предписывалось заниматься именно земледелием, а колониальные власти должны были оказывать им помощь и защиту. Монография Щукина и Павлюка включает Громоклей в третий период еврейской сельскохозяйственной колонизации, наряду с Ново-Бериславом, Львовом, Малой Сейдеминухой, Романовкой и другими колониями.

Отец Льва Троцкого, Двавид Леонтьевич Бронштейн (Дембинский)

Троцкий в «Моей жизни» вспоминал об отце Давиде Бронштейне: тот “мальчиком” покинул со своей семьёй еврейское местечко в Полтавской губернии, чтобы искать счастья на южных степях. Это очень важно для нашей версии: Давид Бронштейн появляется не как одиночный человек без корней, а как член переселенческой семьи, пришедшей из Полтавской губернии в новую колонию. В дате рождения Давида Бронштейна: есть расхождение. В популярной биографической традиции отец Троцкого часто даётся как Давид Леонтьевич Бронштейн ( 1847–1922). Но в материалах по Громоклею и колониям встречается дата 1843–1922. Например, сайт MyShtetl цитирует его как Давида Леонтьевича Бронштейна 1843–1922.  А в монографии Щукина и Павлюка он назван Давидом Лейбовичем Бронштейном, отцом Льва Троцкого; там же упоминается его брат Абрам Лейбович. К середине 1870-х Давид Бронштейн уже стал зажиточным колонистом.   В 1879 году он приобрёл имение Яновку в Елисаветградском уезде, примерно в четырёх верстах от Громоклея. В монографии указано, что Давид Лейбович Бронштейн купил там 300 десятин, а его брат Абрам Лейбович — ещё 145 десятин в том же имении. Это уже не бедная колонистская семья. Именно в Яновке в 1879 году родился Лев Давидович Бронштейн, будущий Троцкий.

Мать Льва Троцкого, Анна Львовна Животовская (Бронштейн)

В Громоклее была еврейская религиозная инфраструктура. В описании колонии за 1877 год указывается, что в ней было 345 жителей, 30 дворов, еврейский молитвенный дом, хедер и две лавки. Но семья Бронштейнов, судя по воспоминаниям Троцкого, была религиозно слабой. Щукин и Павлюк цитируют его воспоминания: в родительской семье “религиозности не было”; сначала сохранялась внешняя видимость — по праздникам ездили в колонию в синагогу, мать по субботам не шила открыто, но эта обрядность ослабевала с годами; отец с молодых лет не верил в Бога. Колонии имели собственные школы, молитвенные дома, иногда хедеры. В материалах Центра “Сэфер” есть упоминание, что школа в Громоклее строилась на средства, пожертвованные Анной Львовной Животовской-Бронштейн, матерью Троцкого. Имение Яновка располагалось рядом с колонией, и семья Бронштейнов помогала содержанию школы.  В биографических материалах подчёркивается, что семья была зажиточной земледельческой, не местечковой; сам Троцкий писал, что жил вне еврейских кругов, работал в русском рабочем движении, родным языком считал русский и не умел читать “по-еврейски”.  Однако, мать его, Анна Львовна Бронштейн, в девичестве Животовская, согласно документам была однозначно еврейкой по национальности, что определяет национальность Троцкого, как еврейскую (по Галахе), хотя сам Троцкий в гражданских документах имел право определять себя, как русский.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ. Версия о родстве Троцкого и Пушкина не была принята всеми пушкинистами. И это естественно. Появились разгромные статьи, например, статья Г. Фейдгейма. Он утверждает, что это лишь литературная мистификация на основе недоработанного материала Лациса. Это мнение опирается на мистификаторскую славу Казаровецкого. Хотя критика достаточно последовательна, она не всегда убедительна. Фрейдгейм почему-то не упоминает многотомный “Архив Раевских” и картотеку Бориса Модзалевского – старшего, игнорирует многие совпадения.