Мы публикуем главы из книги Владимира Червинского «Мой Басков и мои замечательные соседи». Книгу можно приобрести, обратившись в Издательский дом «Петрополис» по почте или приехать прямо в издательство на ул. Большая Монетная 16.

Обложка книги «Мой Басков и мои замечательные соседи»

Предисловие

Этот сборник состоит из девяти глав, в которых рассказывается о людях и событиях минувших лет. Это не мемуары и не воспоминания свидетеля, который, как говорится, «врет как очевидец». Скорее, это взгляд в прошлое, посчитав его интересным не только для себя, но и для возможного читателя.

Этот взгляд можно уподобить лучу света, проходящему через небольшое отверстие в задней стенке камеры-обскуры. Он создает на внутренней стороне камеры изображение объекта, человека или пейзажа, находящихся снаружи. Как и в камере, события прошлого в памяти человека часто оказываются перевернутыми. Но подобно тому, как в камере с помощью зеркал можно корректировать изображение, так и в человеческом сознании, опираясь на жизненный опыт, приобретенные знания и глубины Интернета, мы можем выправить и сфокусировать эти образы, придавая им правильную перспективу.

Можно сказать, что эта воображаемая камера-обскура была установлена в Санкт-Петербурге, в начале Баскова переулка. Она фиксировала события и людей на протяжении двух столетий, на которые автору удалось взглянуть, записать и представить читателю.

Надеюсь, вам будет интересно.

1. Почему Басков?

Конец июня жаркого лета 1964 года. Под окнами нашей квартиры, расположенной в бельэтаже дома № 19 по Баскову переулку, стоит грузовая машина, в кузов которой я с моими институтскими друзьями заканчиваем загружать мебель, ящики с утварью, чемоданы с одеждой, тюки с подушками и одеялами, связки книг. Из мебели только стулья, сервант и матрас со съемными ножками. С остальной обстановкой пришлось расстаться, т.к. мы переезжаем в новую малогабаритную однокомнатную квартиру, где разместить её при всем желании было бы невозможно. Мы покидаем коммунальную квартиру, где прожили 14 лет в комнате, площадь которой почти в два раза превышает площадь комнаты в новой квартире. Но ― что поделать, зато мама впервые за 20 послевоенных лет становится владелицей отдельной «гаванны» (мои ровесники поймут, почему так называлась ванна, совмещенная с туалетом) и кухни, не намного превышающих размер вагонного купе. Её мечта наконец исполнилась.

Попрощаться с нами вышли на улицу все соседи по коммунальной квартире.

Пройдет совсем немного времени, и все они тоже покинут этот дом. Кто-то, ютясь вчетвером в 12-метровой комнатке, дождется своей очереди и получит наконец-то квартиру в новостройках на окраине города, кто-то, одолжив денег у друзей и знакомых, купит кооперативную квартиру, а кто-то дождется расселения в связи с началом капитального ремонта нашего дома.

У всех у них грустные глаза и тревога в душе: бог его знает, кого поселят в опустевшую комнату.

Я решительно закрываю борт кузова грузовика, как будто переворачиваю страницу своей еще недолгой жизни, сажусь в коляску мотоцикла моего товарища, и, обгоняя грузовик, мы мчимся на Светлановскую площадь, где рядом находится наш новый дом. Встречный ветер лохматит мою шевелюру и остужает разгоряченное лицо. Все, я покидаю Басков и его окрестности, впереди новая жизнь.

Мне казалось, что, приехав на Басков 8-летним пацаном и покидая его 21-летним парнем, я хорошо изучил его и соседние улицы, что я уже «вырос» из него, из этого тесного и скучного пространства, ограниченного со всех сторон серыми, потрепанными фасадами домов с дворами-колодцами и подъездами, пропахшими кошками. Пространство, в котором не было видно ни горизонта, ни перспективы. Казалось, что уже ничего не держит меня там и что я никогда сюда не вернусь.

В самом деле, я очень долго не появлялся в этом переулке, хотя часто проходил по улицам этого района: по Салтыкова-Щедрина, Литейному, Некрасова, даже пересекал его, идя по Маяковского или Восстания, но ни разу не сворачивал в него, понимая, что не встречу там ни моих товарищей, ни знакомых, ни соседей.

Прошло еще много лет, и в какой-то момент Басков переулок сам напомнил о себе. Название этого переулка стало все чаще звучать по телевизору, появляться на страницах газет и журналов, а мои знакомые, зная, что я когда-то жил там, стали, прихохатывая, приставать ко мне с вопросами: «Ну, расскажи, расскажи, ты же, наверное, знал Его! Он же жил напротив твоего дома, может ты с Ним в одну школу ходил и в футбол во дворе гонял. Ты Его помнишь?» Я же, будучи на 9 лет старше Его, даже и не пытался объяснять моим собеседникам абсурдность их вопросов.

Но они заставили меня задуматься: неужели в этом переулке, старом, почти, как сам Петербург, самым знаменитым жильцом за всю его долгую историю мог быть только будущий президент? На этот вопрос я еще долго не мог ответить ― все не было времени, но когда оно внезапно появилось и до меня дошло, что его осталось не так уж много, то открыл ноутбук и задал Алисе вопрос: «Расскажи мне, пожалуйста, про Басков переулок, про его историю, про его знаменитых жителей и почему он так назван». Алиса мгновенно откликнулась и, устав, очевидно, сообщать круглые сутки прогноз погоды, курс рубля к доллару и счет последнего матча «Зенит-Спартак», а также отвечать на бестактные вопросы, не замужем ли она, с радостью ответила и завалила меня хранящимися в глубинах Интернета, как в недрах земли, полезными информационными ископаемыми.

Могу поставить себе в заслугу, что откопал их, отделил ценное от пустяков, правду от вымыслов и разложил по полочкам. Мне было очень интересно, надеюсь, что и вам тоже не будет скучно.

*    *    *

«Я живу в северной столице нашей страны, в Басковом переулке. Здесь, в самом центре Санкт-Петербурга, находится район, который можно назвать литературным. Нас окружают улицы Маяковского, Некрасова, Жуковского, Чехова, Короленко, Рылеева… Остановимся на улице Жуковского, по которой я часто хожу. Сейчас я расскажу, в честь кого она названа…»

Это не мой текст, это отрывок из сочинения ученицы пятого класса гимназии «Альма Матер» Розы Патлис. «Ничего себе, ― подумал я, прочитав её исследование полностью, ― девчонке 11-12 лет, а пишет, как опытный литературовед». Мне в её годы такие вопросы и в голову не приходили, не говоря уж про ответы на них.

В самом деле, подумал я, почему этот, ныне знаменитый переулок, стал называться Басковым? Не в честь же свободолюбивого и гордого народа, живущего на северо-западе Испании, и уж тем более не в честь владельца «серебряного голоса России»?

И почему он сохранил это название, несмотря на окружавший его тесным кольцом сонм великих русских классиков.

Вот что Алиса сообщила в моем свободном пересказе.

Наименование переулка известно примерно с 1800 года по фамилии домовладельца ― сына купца Никиты Никитича Баскóва ― Василия, жившего в доме 2, в самом начале нынешней улицы Короленко угол Некрасова, (бывшей Бассейной), которая тоже носила в то время фамилию купца, т.е. одновременно с переулком Басков существовала и перпендикулярная ей улица Баскова. А что тут удивительного? Семья Басковых, без сомнения, была настоящими богатеями, раз смогли в середине XVIII века проложить переулок имени себя, фактически от парадного своего дома аж до нынешней улицы Радищева (бывшей до 1858 года Госпитальной, а затем Преображенской), для чего надо было выкупить у города огромный кусок земли, а позже продлить земельный участок до нынешней Фонтанной улицы.

В одном из принадлежавших им домов располагалась табачная фабрика, приносившая, наверное, немалый капитал. В Интернете ходит версия, что предки купцов были итальянцами по происхождению и первоначально носили фамилию Баско. Обрусев, они решил стать Басковыми. Такая информация изложена в старинной книге Е. П. Карновича, изданной в 1886 г. под названием «Родовые прозвания и титулы в России и слияние иноземцев с русскими». Версия красивая, но она не объясняет источника состояния семьи, которое должно было начать формироваться еще в XVIII веке, т. к. в соответствии с записями в адресной книге от 1809 года все дома, находящиеся между Литейным проспектом и улицей Баскова, уже принадлежали их семье.

Здание на углу Литейного проспекта и Бассейной улицы. Акварель Ф.Ф. Баганца. 1860-е гг.

Скорее можно предположить, что сколотить первичный капитал энергичным и рукастым, а таковыми, очевидно, и были Басковы, помог «Манифест о свободе предпринимательства», изданный в 1775 году, который определил формальное разделение на «мещан» и «купечество» по имущественному цензу.

Любому, даже безземельному крестьянину, разрешалось заниматься промыслом и кустарным производством без каких-либо специальных разрешений, при чем промысловики освобождались от любых дополнительных сборов.

Для торговцев отменялась подушная подать ― вместо неё необходимо было уплачивать ежегодно 1% с капитала. Любой мещанин, кто смог нажить капитал в 500 рублей, имел право зваться купцом и входить в торговую гильдию.

Очевидно, что предки Басковых были видными и казистыми людьми. Пригожими и опрятными на вид, расторопными, речистыми и приветливыми в общении, т.е. теми, кого по определению «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И. Даля, называли «баскими». По этой модели от прозвища «баский», возможно, и была образована фамилия Басков.

На сайте Всероссийского генеалогического дерева (ВГД) в ответ на чей-то запрос указывается: «У нас по Басковым есть материалы, как о вышедших из Вытегорского мещанства», с указанием неких жителей Вытегры по имени деда Аврама Иванова и его тестя Самсона Савельева, упомянутых в указе Вытегорского нижегородского земского суда.

Там же: «В архивных документах эта фамилия встречается издавна. Так, к примеру, в переписных книгах Нижегородской губернии за 1608 год упомянут бортник Николай Басков. Очевидно, что фамилия Басков имеет интересную многовековую историю и должна быть отнесена к числу старейших родовых именований, свидетельствующих о многообразии путей появления русских фамилий».

Крепкие и ухватистые были они мужички и в бизнесе соображали хорошо.

Очевидно, настал такой момент, когда они посчитали правильным избавиться от имевшейся к тому времени недвижимости, и в 1822 году продали весь этот квартал некой Борисовой, жене коллежского советника. Можно предположить, что эти деньги они в кубышку не положили, а использовали их для строительства доходных домов на улице и в переулке своего имени.

Один из первых построенных домов или больших сараев по Баскову переулку, угловому с улицей Баскова, был продан финну или, возможно, шведу, некоему Х.Х. Тацки, купцу 1-й гильдии, высококвалифицированному мастеру, каретнику по специальности.

Коронационная карета императора Александра II

Кареты были настолько хороши, что он удостоился чести изготавливать кареты для императорской семьи. В 1835 году ему поручили все работы по изготовлению городских и дорожных экипажей двора цесаревича Александра Николаевича. В музее-заповеднике «Царское Село» хранится восемь парадных карет, изготовленных мастерами Христианом Тацки, братьями Фребелиусами и братьями Яковлевыми для торжественной процессии въезда в Москву по случаю коронации императора Александра II в 1856 году. За свою работу им были пожалованы серебряная медаль «За усердие» для ношения на шее на Анненской ленте и золотая медаль «За усердие» на Владимирской ленте.

Можно представить себе удивление и восторг жителей Баскова переулка и близлежащих улиц, когда открывались ворота мастерской и из них выкатывалось подобное чудо для отправки заказчикам. Наверное, не меньшее изумление и любопытство проявили бы жители какого-нибудь провинциального городка в наше время, появись бы на его улицах Роллс-Ройс последней марки. Даже в наше время такие кареты удивляют не только своей красотой, изяществом конструкции и безупречным вкусом их создателей, но и уровнем инженерной мысли и технологических достижений того времени.

Научный сотрудник музея-заповедника «Царское Село» И.И. Бредихин так описывает технический уровень карет:

«Эти кареты, созданные по единому образцу, соответствовали новейшим достижениям в технике того времени, в их устройстве была применена система подвески из вертикальных С-образных и горизонтальных, “лежачих”, рессор, что позволило сделать ход экипажа особенно мягким.

В коронационных каретах использованы рессоры, изготовленные на московской рессорной фабрике, принадлежавшей мастеру Якову Мохову и существовавшей с 1812 года. Бронзовые золоченые украшения для экипажей изготовлялись на Санкт-Петербургском казенном гальванопластическом заводе. Детали отливались, чеканились, золотились и пригонялись на заводе; в каретной мастерской их устанавливали на место и только затем обивали экипажи тканями».

Но я не ответил на вопрос: почему переулок Басков так и не переименовали?

До революции поводов для переименования было мало, в большинстве своем улицы называли по каким-то их характерным признакам, например, улица Некрасова была Бассейной, т.к. на ней были устроены бассейны, питавшие водой фонтаны в Летнем саду, на Садовой улице в начале XVIII века располагались летние особняки с садами, а рядом с Саперным переулком располагались казармы лейб-гвардии Сапёрного батальона.

Кампания по переименованию улиц и площадей в Петрограде, а затем и в Ленинграде, началась после революции. В центре города почти все центральные магистрали получили имена революционных деятелей, теоретиков марксизма, прогрессивных писателей, художников и композиторов. После войны пришли к выводу, что статус политического деятеля в СССР ― понятие ненадежное и имеет свойство резко меняться, поэтому бóльшей части центральных улиц и площадей вернули прежние названия, но названия многих улиц, носящих фамилии известных русских деятелей литературы и искусства, прижились и не изменились до сих пор. Среди них и улица Короленко, бывшая улица Баскова, а вот сам переулок остался Басковым, хотя, казалось бы, были все основания сменить фамилию купца на имя какого-нибудь русского или советского классика. Точного ответа на этот вопрос нет, но можно предположить, что топонимическая комиссия посчитала, что фамилии классиков должны присваиваться только улицам и проспектам, а не второстепенным переулкам. Будем надеяться, что фамилия купца не будет забыта и в дальнейшем, и переулок останется Басковым, хотя попытка переименовать его уже предпринималась.

*    *    *

О том, что в первой половине XIX века из себя представлял Басков переулок и район, примыкающий к его южной стороне, как выглядели улицы и дома на них, сказать трудно, но можно предположить, что они не сильно отличались от Надеждинской улицы (ныне ― Маяковской), пересекающей его и проложенной от Невского проспекта в сторону Кирочной улицы, примерно в те же годы, т.е. в первой половине XIX века.

Алиса немного задумалась, но потом ответила на поставленный перед ней вопрос, посоветовав мне ознакомится со статьёй доцента Санкт-Петербургского университета Николая Александровича Гуськова «Шестилавочная улица и ее литературные обитатели».

Странно, подумал я, причем тут Шестилавочная улица, но уже в начале этой сугубо литературоведческой статьи убедился, что Алиса не ошиблась в своей рекомендации. Оказалось, что так называлась Надеждинская улица до 1852 года. Внимание автора этой статьи улица привлекла тем, что он обнаружил неоднократные упоминания о ней в произведениях Н.В. Гоголя, Н.А. Некрасова, Ф.М. Достоевского, А.И. Куприна.

«Обилие топонимики, точность или убедительность описаний городского пространства требуют (от авторов) устанавливать адреса изображаемых событий и персонажей для понимания авторского замысла».

Как предполагает автор, происхождение названия этой улицы в первой половине XIX века объяснялось тем, что «наличие целых шести больших лавок на всем ли протяжении улицы, или в одном из домов поражало воображение обитателей предместья, лишенного оживленной торговли (до середины XIX века граница города проходила по Фонтанке). Запоминающиеся, но неочевидные топонимы особенно востребованы литературой: вокруг них растет ассоциативное поле, формируется репутация места, которая включается автором в подтекст.

«У Аничковского моста кончались большие постройки, — рисовал облик этой части города в 1830-х годах П.Н. Краснов (русский генерал от кавалерии, атаман Всевеликого войска Донского, военный и политический деятель, писатель и публицист), — затем только Литейная и Надеждинская, называвшаяся тогда Шестилавочной, были мощены камнем. Дальше за Лиговкой шли грязные пустыри, а там, где теперь стоят наши казармы, находится конная площадь и больница, было моховое болото, поросшее сосновым лесом».

Из записок генерала явствует, что уже в середине века Шестилавочная была не грязным пустырем, а уже вполне приличной мощеной улицей с домами, отгороженным от проезжей части заборами, с оживленной торговлей, т.е. не самой захудалой улицей.

Так, в комедии Н.В. Гоголя «Женитьба» Кочкарев, друг одного из женихов, сватающихся к Агафьи Тихоновне, предполагает с надеждой, что она может жить на Шестилавочной улице. «Место крайне отдаленное, но хоть сколько-то сносное в отношении бытового комфорта, своего рода рубеж городской цивилизации», по мнению Кочкарева.

Подтверждение определения Шестилавочной улицы как «рубежа цивилизации, сносного для проживания», Гуськов находит в произведениях и других русских классиков.

Так Ф.М. Достоевский, поселяя Маслобоева из «Униженных и оскорбленных» в доме на Шестилавочной, уточняет, что его комната из трех комнат была «небедно меблирована».

В рассказе Н.А. Некрасова «Макар Осипович Случайный» действие происходит, видимо, в одном из богатейших домов на Шестилавочной.

Можно сделать вывод, что Шестилавочная быстро менялась, и многим современникам перемены казались значительными. Гуськов отмечает – в связи с этим: «Поворот к ним угадал уже Достоевский. Скоро скромная улица, внезапное появление на которой доходных домов он изобразил, стала и в жизни, и в литературе одним из символов стремительного превращения российской столицы на глазах одного поколения в деловой центр европейского типа.

А Салтыков-Щедрин в «Современной идиллии» писал: «…мы незаметно дошли до Невского… и он произнес: “Эта улица прежде Шестилавочною называлась и шла от Кирочной только до Итальянской, а теперь до Невского ее продолжили. И это тоже результат пытливости девятнадцатого века!”» Ограничусь этими отрывками, хотя автор статьи далее приводит интересные материалы, связывающие героев произведений русских писателей с местами их проживания в Петербурге, излагая свое понимание влияния этих адресов на их судьбы и характеры.

Итак, можно с большой долей уверенности утверждать, что Басков переулок застраивался и развивался точно так же, как и Шестилавочная улица, на пересечении с которой он находился.

Уже с 1830-х годов в Санкт-Петербурге начинается ускорение развития финансового дела, промышленности и торговли, чему способствовали реформы эпохи Николая I, особенно принятие «Положения о товариществах по участкам или компаниях на акциях». Появляется потребность жилья для чиновников, купцов и простого рабочего люда. Оборотистые, предприимчивые купцы и просто состоятельные люди, начинают вкладывать средства в строительство особняков и домов для сдачи квартир, и комнат в наём. Несмотря на указ Петра I, давно к этому времени почившего, разрешающий возведение в Петербурге только каменных домов, начинается спешное строительство именно деревянных строений. Нехитрый расчет показывал, что при минимальных затратах на лес, по сравнению со стоимостью кирпичей, и гораздо в разы более коротких сроках строительства, деревянных домов, они обеспечат быструю их окупаемость и прибыль, а значит возврат банковских кредитов. Басков и соседние улицы начинают застраиваться двух- и трехэтажными, в основном, деревянными домами.

Не исключено, что хозяева земли и застройщики Шестилавочной улицы были знакомы с купцами Басковыми, которые жили на улице имени себя вплоть до 1872 года, выкупали у них права на земельные участки, договаривались и нанимали одних и тех же подрядчиков, приобретали ради экономии строительные материалы у одних и тех же поставщиков, заказывали у артельщиков общие объемы работ, например, мощение улиц булыжниками.

Часть деревянных домов строили трехэтажными, а затем штукатурили, придавая им более солидный и богатый вид. Их сдавали внаем более состоятельным арендаторам.

Они соседствовали и с обычными полутора- и двухэтажными деревянными домами, более дешевыми и доступными для аренды.

Обычный доходный дом с деревянными наличниками и ставнями на углу Малой Итальянской и Надеждинской (Шестилавочной) улиц (современные ул. Жуковского и Маяковского). Акварель Ф.Ф. Баганца. 1860-е гг.

Этот рисунок, как и другие материалы, касающиеся истории застройки Петербурга доходными домами, большинство из которых окружают нас и украшают центр города до настоящего времени, взяты мной из книги Екатерины Юхневой «Петербургские доходные дома». Очень рекомендую всем петербуржцам, интересующимся историей города, познакомиться с ней. Читается она как роман, а страницы с подробностями быта жителей этих доходных домов, затрагивающие вопросы санитарии, водоснабжения и канализации, могут привести впечатлительного современного читателя-обладателя теплого ватерклозета и сверкающей ванной комнаты в состояние легкого ужаса.

Обычный доходный дом с деревянными наличниками и ставнями на углу Малой Итальянской и Надеждинской (Шестилавочной) улиц (современные ул. Жуковского и Маяковского) Акварель Ф.Ф. Баганца. 1860‑е гг.

Начиная со второй половины XIX века, промышленное развитие Петербурга ускоряется настолько, что к концу 1890-х годов его численность приближается к миллиону человек. С одной стороны, появляется зажиточный средний класс, которого уже не устраивает уровень и качество домов и квартир без водопровода и канализации, построенных в 1830-40-х годах, а с другой, возникает огромный дефицит доступного жилья для фабричных и заводских рабочих, ремесленников и другого простого люда. Начинается новый этап строительства петербургских доходных домов. Деревянные и малоэтажные дома сносятся или перестраиваются, начинается эпоха возведения каменных пятиэтажных, часто монументальных доходных домов с богатым разнообразным декором их фасадов, с балконами, эркерами, кариатидами, с шикарными подъездами, ванными и ватерклозетами. Их авторами становятся самые талантливые и известные российские архитекторы: П.Ю. Сюзор, А.К. Кальман, Ф.Ф. Постельс, Х.Х. Тацки, Г.В. Барановский и многие другие. Дома, построенные по их проектам, и сегодня украшают Петербург.

Не оказалась исключением и застройка Баскова переулка. Из ранних построек к концу XIX века уцелели только несколько домов — № 18, построенный в 1828 году, и № 7, возведенный в 1834 году, остальные в последней четверти XIX века были построены заново или кардинально перестроены.

Могу предположить, что Алиса тоже увлеклась моими дилетантскими изысканиями и стала время от времени самостоятельно обращать мое внимание и на другие сайты, которые, по её мнению, имели отношение к истории Баскова переулка. Так я познакомился с материалами, помещенными на архитектурном сайте Санкт-Петербурга — https://www.citywalls.ru/¹, на котором среди прочего были выложены истории создания всех домов на Басковом переулке, буквально от № 1 до № 41, с указанием года постройки или перестройки, с именами владельцев и архитекторов, планировкой, краткой их историей и фотографиями.

Благодаря этим материалам можно с уверенностью утверждать, что строительство домов по Баскову переулку в том виде, в котором он сохранился до настоящего времени, было завершено в первом десятилетии XX века, правда, с несколькими исключениями.

В 1937 году вместо снесенного деревянного дома № 16, который был построен в 1830 году, а затем, переходя из рук в руки, несколько раз перестраивался, было построено здание второго штаба армии ПВО, тяжеловесный фасад которого, облицованный красновато-коричневым гранитом, с выступающими полуколоннами, в стиле сталинского неоклассицизма, был сродни зданиям времен немецкого рейха Германии.

Оно настолько не гармонировало с архитектурой соседних зданий, что напоминало золотую фиксу, нагловато поблескивающую во рту среди других зубов, уже немного истертых, но своих собственных и еще вполне крепких. Особенно это проявлялось, когда редкий луч солнца умудрялся протиснуться среди крыш и стен домов на противоположной стороне и отразиться от полированного гранита здания.

Здание второго штаба армии ПВО на Басковом переулке

Второе абсолютно новое здание, построенное в 2018 году на углу Короленко и Баскова на месте уничтоженных казарм лейб-гвардии 1-й Артиллерийской бригады Императорской армии, представило собой огромный жилой элитный П-образный комплекс с большим курдонером.

Торец здания казарм лейб-гвардии в начале пересечения улицы Короленко с Басковым переулком. 1947 г.

Само по себе это здание, построенное в имитации неорусского стиля раннего модерна, с башенками на крыше, наверное, украсило бы собой любой район где-нибудь в центре Петербурга или на любой из его набережных, но среди скромных и консервативных по своему виду и отделке зданий оно выглядит вызывающе, преднамеренно франтовато, с явным безразличием к мнению окружающих.

Стоимость его квартир, ставшая в наше время финансовым фильтром, формирует новую социальную категорию жителей Баскова переулка, во многих домах которого коммунальные квартиры вновь превратились в многокомнатные хоромы, какими они и были в конце XIX ― начале XX вв. Отличие только в том, что в то время большинство даже состоятельных петербуржцев имели возможность только арендовать их, но не покупать.

Еще одно новое здание было построено в 1960 году в самом конце Баскова вместо снесенных старых павильонов и ларьков Мальцевского рынка. Мальцевским он назывался по имени купца Ивана Сергеевича Мальцева, который в 1906 году выкупил землю у города, а в 1914 году построил на ней павильоны крытого рынка, наняв в архитекторы В.К. Вейса. Мальцев, вкладывая средства в покупку земли и строительство рынка, не очень рисковал, т.к. был уверен, что рынок будет востребован жителями Бассейной и других улиц района, называвшегося в те времена Пески. Тут жил тот самый обеспеченный средний класс, который мог себе позволить «жить с рынка».

Старый Мальцевский рынок

Павильоны Мальцевского рынка сохранились и до 1950-х годов. Наша семья не имела возможности «жить с рынка», но картошку все же мы там покупали, т. к. магазинная была малопригодной к употреблению.

Торговля на старом рынке

По выходным мы с мамой шли на рынок, и на обратном пути я нес авоську с картошкой.

Новое здание было выполнено из железобетона и стекла, обеспечивая хорошее освещение торговых залов на первом и втором этажах. Но несмотря на вызывающую модерновость бетонное здание рынка было воспринято жителями всех близлежащих улиц очень положительно. Несмотря на то, что новый рынок стал официально называться Некрасовским, для всех он был по-прежнему Мальцевским. Будем считать, что в знак уважения к еще одному неравнодушному и инициативному купцу.

*    *    *

В Александровском парке, недалеко от вестибюля метро «Горьковская», установлен памятник зодчим Петербурга, выполненный как композиция, где восемь прославленных архитекторов, живших и творивших в разное время, сидят за общим столом, на котором расстелена карта города, и сообща работают над уникальным образом Санкт-Петербурга.

Памятник зодчим Петербурга

Один из стульев у стола пуст, и подразумевается, что он предназначен для новых творцов облика северной столицы, что существуют вакантные места. Наверное, автор прав, но мне после краткого экскурса в историю Баскова переулка представляется, что было бы справедливо предоставить этот стул некоему обобщенному образу русского купца или любого другого, как сейчас принято говорить, инвестора XIX века, не побоявшегося вынуть из кармана свои заработанные или унаследованные капиталы, или взять в заем под немалые проценты в банке, и рискнуть вложить их в строительство домов, зная, что они могут прогореть, и не получив прибыль, разориться, стать банкротами, что на самом деле нередко и случалось.

Мои оппоненты возразят, сказав, что ими двигала только корысть и жажда прибыли. Возможно, но важен результат. Благодаря им были построены те не дворцовые и не парадные районы, которые превратили имперский Санкт-Петербург в город не только для царской семьи и знати, но и для обычных людей, став его плотью, домом для десятка поколений петербуржцев и ленинградцев.

В одном из таких районов посчастливилось жить и мне.

*    *    *

2. Мой Баскóв

В марте 1951 года наша семья переехала с седьмого мансардного этажа громадного старинного дома на восьмой линии Васильевского острова, в котором располагалась знаменитая аптека «Пель и сыновья», на первый этаж трехэтажного дома в Басковом переулке. Можно сказать, что с этого момента передо мной открылся новый мир, т.к. я буквально спустился с небес на землю. Познания прежней жизни ограничивались разглядыванием облаков через небольшое мансардное окошко, походами в первый класс в школу на Среднем проспекте за ручку с мамой, редкими прогулками во дворе, куда можно было попасть только спустившись по лестнице черного входа, и неработающим лифтом.

Новый мир по своему размаху тоже был невелик, но зато до него был всего лишь один лестничный пролет. Он вмещал наш переулок, простирающийся налево и направо от парадной и казавшийся поначалу бесконечным, и двор-колодец.

«Подписавшись» под соблюдением правил нахождения на улице, я получил желанную свободу, символом которой был ключ от квартиры, повешенный мамой мне на шею. А что ей оставалось делать? Надо было устраиваться на работу. На самом деле особых оснований для беспокойств не было — Басков был тихим и безопасным во всех отношениях переулком. В начале 1950-х годов он казался пустынным, малолюдным и скучным. По нему не дребезжали трамваи, по его булыжниковой мостовой не громыхали грузовики, не проносились мотоциклисты, и только изредка на него выворачивал с улицы Восстания медленно ползущий и чадящий автобус и тут же покидавший его, поворачивая на улицу Маяковского. На нем не было ни магазинов, ни ларьков, ни ателье, ни мастерских, ни сберкасс. Ничего такого, что сопровождалось бы очередями, толкотней, шумом и гамом. Даже тележка с мороженым располагалась на соседней улице Некрасова, но туда ходить было запрещено строжайшим образом.

На Баскове не было разрушенных во время войны домов, хотя в начале пятидесятых годов в городе еще не все руины были разобраны. Вместо некоторых зияли пустые пространства, и только отпечатки лестничных маршей на боковых стенах соседних зданий напоминали, что раньше тут стоял дом. Очень долго почти на всех окнах были видны следы клея от приклеенных крест-накрест бумажных полосок, не дававших разлетаться стеклам во время обстрелов. Выбоины от осколков снарядов на штукатурке и надписи «Бомбоубежище» на фасадах домов не удивляли, а служили просто иллюстрацией к рассказам о войне и блокаде, которые часто вплетались в обычные семейные разговоры.

Баскову переулку повезло, и на стенах домов следов войны почти не было заметно, хотя на нем находилось здание штаба противовоздушной обороны, являвшееся целью немецких бомбардировщиков.

Из воспоминаний о Ленинграде 1947 года Михаила Александровича Любавина, литератора и известного российского библиофила, пережившего ребенком блокаду: «Свернув на улицу Маяковского, я пересекаю мрачно-зловещий Басков переулок, на который выплёскивался своей толкотнёй разбухший после войны Мальцевский рынок. А во время войны в Баскове переулке в красивом красноватом доме с огромными колоннами был штаб лётчиков. Там днём всегда можно было встретить лихих капитанов и лейтенантов с крылышками в петлицах и орденами Красного Знамени на груди. А ночью немцы пытались накрыть штаб. Попасть в него они так и не смогли, но в радиусе 150-200 метров бомб набросали предостаточно. Две из них пришлись на наш Сапёрный переулок, причём одна оказалась замедленного действия. Она взорвалась, когда её стали разряжать. Сапёры погибли, а дом горел дня три, потому что водопровод не работал, тушить было нечем, и пожарные просто развалили соседние стены, чтобы огонь не пошёл дальше».

П

Разрушенный дом после бомбежки

Живым напоминанием о войне были люди, немногочисленные, особенно в дневное время, прохожие Баскова переулка. Женщины с сероватыми лицами, в большинстве своем худощавые, в узких в обтяжку черных пальто с шалевыми воротниками, позволявшими плотно закрыть горло в ленинградскую непогоду, и серыми вязаными платками на голове, тоже плотно закрепленными на шее.

Конечно, не все женщины выглядели так, но общим было одно — верхняя одежда, за исключением короткого лета, была темно-серого или черного цвета. И только ярко-красная помада как знак протеста на губах молодых женщин оживляла их бледные лица. Мужская одежда была разнообразнее, т.к. помимо двубортных пальто с квадратными подкладными плечами, которые носили служащие и техническая интеллигенция, в ходу у рабочих и граждан попроще были куртки, ватники, бушлаты и шинели со споротыми погонами.

Никого, конечно, не удивлял внешний вид прохожих и вообще обстановка на улицах Ленинграда, все к этому привыкли, все мы были частью этого города.

До обидного мало удалось найти фотографий Ленинграда и ленинградцев 1950-х годов, обычных, будничных фотографий города и его жителей. Однако именно повседневная жизнь Ленинграда привлекла внимание мэра Манчестера — города-побратима Ленинграда — Бернарда Лэнгтона, который посетил его в 1957 году и сделал много интересных живых снимков, позволивших вернуться почти на 70 лет назад.

Группа мужчин перед посадкой в трамвай

Среди них можно разглядеть одну женскую голову в том самом сером вязаном платке. На другом снимке в объектив мэра попала очередь около лотка на улице с какими-то продуктами: очевидно, «выкинули» что-то дефицитное.

Очередь за продуктами на рынке

Очередь за продуктами на улице

*    *    *

Отголосками войны были и похоронные процессии, которые можно было еще увидеть в начале пятидесятых годов на улицах города. Проходили они и по Баскову переулку, как правило, в воскресенье, в единственный выходной день на неделе в те годы.

Впереди медленно, со скоростью пешехода, двигался грузовик с откинутыми бортами, в кузове которого, застланного еловыми ветками, на дощатой подставке стоял гроб, а рядом с ним — пирамидка с красной звездой наверху. За грузовиком шли несколько мужчин с красными подушечками в руках, на которых лежали ордена и медали. За ними — процессия людей, во главе которой шли двое мужчин, поддерживая под руки вдову или мать покойного. Замыкал процессию духовой оркестр, человек 6-8, среди которых почему-то часто было несколько слепых музыкантов в черных круглых очках.

Надрывно-печальные звуки духовых инструментов сопровождались оглушительными ударами и лязгом медных тарелок. Все, кто в этот момент находился дома, вздрагивали и подбегали к окнам, а пацаны, услышав звуки оркестра, бросали свои мальчишеские дела, выбегали из дворов на улицу и шли рядом с машиной до угла, где процессия сворачивала на улицу Маяковского, и возвращались притихшие, не до конца понимавшие причину охвативших их чувства тревоги и печали.

Я и мои ровесники по малости лет редко сталкивались со смертью родственников или знакомых. Родители и близкие, пережившие блокаду, щадили нас, старались не посвящать в ужасные подробности блокадного быта, а те из родных, кто прошел войну, как и подавляющее число вернувшихся с нее, не любили вспоминать о ней.

Похоронные процессии были, конечно, нечастым событием, и они быстро вытеснялись из сознания другим впечатлениями

*    *    *

Удивительно устроено детское сознание. Уже позднее, в классе седьмом-восьмом, начало приходить понимание того, чем была блокада для ленинградцев. Слушали рассказы родственников, переживших её, читали книжки, смотрели фильмы и, конечно, знали историю Тани Савичевой, но все равно не могли осознать масштаб трагизма и степень страдания людей, чудом выживших в аду блокады. Воспринимали её отстраненно и тем более не могли или не хотели проецировать блокаду на улицы, на которых жили сами.

Прошло много лет, уже были прочитаны «Блокадная книга» Алеся Адамовича и Даниила Гранина и «Запретный дневник» Ольги Берггольц, но связать события тех лет с Басковым не удавалось. Но недавно в Интернете на платформе «Проза.Ру» я все же натолкнулся на воспоминания Эмилии Борисовны Габер, пережившей блокаду, записанные её племянницей Аллой Ефимовной Брук в 1981 году:

«Ленинград, 1982 год. (Басков переулок, дом 21, кв. 2.)

Мы, Алла и Кира Габер, в гостях у своей тети — Эмилии Борисовны Габер (папиной сестры). Сидим за большим круглым столом, покрытым расшитой тетей Милей скатертью. На серой холщовой ткани “горят” алые маки и склонили скромные головки нежные незабудки. Низко над столом оранжевый абажур с кистями, отбрасывающий легкую тень на старомодную мебель.

Мы с сестрой слушаем неторопливый рассказ о том, что происходило здесь, в этой большой ленинградской коммунальной квартире очень давно, лет сорок назад.

Тетя Миля угощает нас чаем с пирогом из песочного теста, смазанным клюквенным вареньем. Она нарезает пирог маленькими треугольничками и каждую крошечку, оставшуюся на ноже, кладет в рот, приговаривая: „Не удивляйтесь, блокадная привычка”».

Жиличка

В январе 1942 года в соседнюю комнату вселили погорельцев — женщину с маленькими детьми. Я их видела всего один раз, когда они, с трудом волоча ноги, медленно продвигались по длинному темному коридору. Затем, в который уже раз, слышу за дверью странное шуршание — это жиличка тащит положенное на клеенку тело очередного умершего ребенка. Протащит мать завернутый в тряпье сверток по коридору, затем по ступеням лестницы и оставит на улице у парадного входа. Проедут по Баскову переулку сборщики трупов, зацепят тело крюком и бросят его в грузовик.

Смерть никого не удивляет, к ней относятся равнодушно.

Вскоре комната опустела — нет детей, пропала и мать. Куда она подевалась? Сошла ли с ума? Может быть, погибла в обстреле? Никому до нее дела нет.

Варежка

Всю ночь обстреливали. Сплю урывками. Стараюсь согреться, прижав к себе своего любимца — кота Катушку. На часах 4 утра. Голод гонит меня в очередь за хлебом. С трудом передвигая отекшие ноги, двигаюсь в сторону Литейного проспекта в надежде отоварить хлебную карточку. На углу улицы Некрасова и Маяковского изможденный подросток еле слышным голосом умоляет помочь ему подняться. Люди проходят мимо. Я, как и все, безучастна к его просьбе. Нет у меня сил не только помочь, но и посочувствовать человеку.

На обратном пути, на том месте, где умолял о помощи мальчик — небольшой заснеженный сугроб и видна лишь окоченевшая рука в красной варежке».

На каком углу Некрасова и Маяковского? Неважно, я, наверное, тысячи раз проходил, пробегал по любому из четырех углов, в том числе и по тому, где и сейчас находится булочная-кондитерская, касался башмаками того места на асфальте, где, замерзал и умирал мальчик.

*    *    *

Надо не забывать, что для многих ленинградцев блокадный голод и холод 1941-42 годов был не первым испытанием в их жизни. Еще далеко не всеми были забыты мучения, которые терзали петроградцев в период разрухи, последовавшей после окончания Гражданской войны. Не меньше, чем отсутствие продовольствия, горожанам доставляла страданий замерзшая канализация.

Виктор Шкловский писал в дневнике в те годы: «Питер живёт и мрёт просто и не драматично…

Петербург грязен, потому что очень устал. Казалось бы, почему ему быть грязным… Он грязен и в то же время убран, как слабый, слабый больной, который лежит и делает под себя…»

«Зимой замёрзли почти все уборные. Это было что-то похуже голода. Да, сперва замерзла вода, нечем было мыться… Мы не мылись. Замёрзли клозеты. Как это случилось, расскажет история. Как трудно жить без уборной… Город занавозился, по дворам, по подворотням, чуть ли не по крышам.

Мы, живущие изо дня в день, вошли в зиму без дров… Чем мы топили? Я сжег свою мебель, скульптурный станок, книжные полки и книги, книги без числа и меры. Если бы у меня были деревянные руки и ноги, я бы к весне оказался без конечностей».

Кто знает, сколько было сожжено библиотек в годы ленинградской блокады?

*    *    *

Вернемся к воспоминаниям Михаила Любавина:

«Дойдя по Литейному до улицы Некрасова, я мог не переходить на ту её сторону, где весной 1942 года открылась столовая УДП — усиленного дополнительного питания. Здесь в полутёмном зале, освещённом несколькими коптилками, кормили по особым талонам сверх карточек. Я давно не видел, как едят чужие люди, и с интересом смотрел вокруг. Люди в пальто и шапках, с тёмными осунувшимися лицами ели не спеша; не жевали, а давили еду цинготными дёснами. Торопились только уже совсем потерявшие себя обречённые дистрофики. Официантки… нет, подносчицы в тёмном, в перчатках с обрезанными пальцами разносили тарелки с едой и уносили грязную посуду. Грязной, впрочем, она не была: водянистая еда не оставляла следов на тарелке. Некоторые посетители отжимали ложками гущу из супа и присоединили её ко второму. Другие перекладывали часть еды в баночку и несли её домой ребёнку, матери, иногда отцу или брату. Но у большинства мужчины к этому времени уже умерли.

Остряки (юмор, хоть немного, но помогал выжить) называли эти столовые УДП — “Умрёшь Днём Позже”. И всё же это был реальная ЕДА. После войны в этом помещении открыли столовую “повышенного типа” с разливом вина. Я, уже став постарше, однажды зашёл в это заведение. От входа пахло ветчиной и горячим мясом, люстры сияли. Посетители через одного были при галстуках, официантки — в кружевных фартуках и с кружевными кокошниками на головах. Но для меня тени прошлого поселились здесь навсегда, и больше я туда никогда не ходил. Бывать же на этом углу мне приходилось довольно часто. И в 1947 году я, идя домой, как обычно не мог не бросить взгляд на огромное здание, возвышавшееся над бывшей столовой УДП».

Так совпало, что ровно через неделю дня после полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады на станцию Кушелевку пришел состав, в вагонах и на платформах которого прибыла воинская часть, где служили мои родители. Одна теплушка была отдана для членов семей военнослужащих с детьми и корове с запасом сена, которая исправно снабжала молоком будущих ленинградцев, в том числе и меня, годовалого.

*    *    *

Басков переулок был для нас, пацанов, естественным продолжением двора, также как двор являлся естественным продолжением квартиры. Стоило сбросить крюк с двери черного хода, вихрем скатиться с восьми истертых ступенек черной лестницы, и всё ― ты уже во дворе. Путешествие в пространстве и времени без какой-либо фантастики.

Двор практически полностью был заставлен штабелями дров: во всех домах Дзержинского района до середины 1950-х годов было печное отопление.

Дрова во дворе-колодце . . .

Типичная картина послевоенного Ленинграда: интеллигентный человек, что видно по одежде, стал счастливым обладателем столь необходимого запаса дров. Осень 1949 г. Фото из архива автора заметки

Это в нынешнее время наличие в городской квартире отопительного устройства с живым огнем, т.е., проще говоря, с камином, является признаком роскоши и элитарности, а тогда, перефразируя известную фразу киногероя Эраста Гарина, можно было сказать: «Дровяная печь не роскошь, а средство отопления».

Леонид Амирханов, очевидно, мой ровесник, автор заметки: «От печки. Как появилось паровое отопление в Ленинграде» в газете «Санкт-Петербургские ведомости» от 15 октября 2021 года буквально сорвал у меня с языка то, что я хотел сам написать, причем наши воспоминания поразительным образом совпали до мельчайших подробностей. Из уважения и благодарности к автору, процитирую некоторые места из его воспоминаний.

«Кому-то может показаться совершенно невероятным: несмотря на то что в начале ХХ века в городе появилось паровое отопление, большую часть домов в его центральной части (что уж тут говорить о пригородах!) еще очень долго продолжали отапливать по старинке дровами. Массовая замена печного отопления на паровое началась в Ленинграде лишь в середине 1950-х годов.

В нашей коммунальной квартире на 1-й Красноармейской улице жили пять семей. (Также и в нашей на Басковом переулке.) В одной из комнат бывшей барской квартиры стоял белый изразцовый камин (а у нас белая изразцовая печка), оставшийся от прежнего владельца. От камина по комнатам расходились трубы с вьюшками, обогревавшие комнаты. Но в дополнение к этому в советское время во всех комнатах установили круглые печи, сложенные из кирпича и “одетые” в каркас из тонкого гофрированного железа. (Точно такая печка была и у нас).

Очень хорошо помню нашу круглую печку. Процесс ее растопки был сказочно интересным, но отнюдь не простым. Дрова в печь укладывали почти вертикально, а загореться им помогали щепки и старые газеты. Но эту операцию нам разрешали проводить только под наблюдением кого-нибудь из родителей. Нагревались такие печи быстро, и как приятно было в холодной комнате прижаться к теплому железу!..

Тепло сохранялось долго, но утром вылезать из нагретой постели все равно не хотелось. А тем более выходить в общий коридор, который, как и туалет, не отапливался…

Хранили дрова в подвале. Во дворе располагались еще какие-то штабели дров. Помнится, наш дворник строго следил, чтобы мы не бегали по ним, поскольку могли их развалить. Наши возможные травмы при этом дворника не особенно волновали. Подвал был разделен на небольшие закутки, закрытые на замок: каждая семья хранила в них поленницы дров. Мы с братом помогали отцу таскать охапки на третий этаж, и хорошо помню мамины слезы, когда однажды дрова у нас украли».

Все так. Могу только уточнить, что брата у меня не было, и мешок с дровами я таскал сам, без папы. В подвале было темно и страшно, особенно если сквозняком задувало свечку, и ты на какое-то время оставался в кромешной темноте.

Если новые дрова привозили ранними летом, то они, подсохнув, наполняли двор приятным запахом древесины и даже свежестью леса, перебивавшим запах гнили, доносившейся из мусорного ящика, а если осенью, то уже к весне от подгнивших за зиму бревен долго несло болотной сыростью.

Интересным зрелищем для пацанов была пилка и колка дров. Иногда те из жильцов, кто мог себе это позволить, вызывали машину с механической дисковой пилой, и она за час-полтора распиливала несколько кубометров бревен на чурбаки. Зрелище было впечатляющим.

Но обычно приходили два мужичка и распиливали бревна на козлах обычной двуручной пилой. Мужички были неказистые, но хваткие и жилистые. Казалось, что они не знают, что такое усталость. Для колки дров часто приходили солдаты-срочники, которые свои увольнительные часы использовали для возможности подзаработать. Они тоже работали очень споро и ловко, иногда матерясь, когда попадался особо кряжистый чурбан или когда удар топора приходился по осколку снаряда, застрявшему в дереве еще со времен войны, и тогда из-под него вылетали оранжевые искорки.

Время от времени во дворе появлялся точильщик с точильным деревянным станком на спине. Все домохозяйки уже ждали его, и как только они слышали «Ножи-ножницы точу, ножи-ножницы точу…», выбегали во двор с ножами в обеих руках, что со стороны смотрелось очень смешно. Сноп искр, вылетавших из-под абразивных камней, завораживал. Если заказов было много и точильщик оставался доволен заработком, он уже перед уходом точил нам бесплатно наши карманные ножички, которые были у каждого пацана.

Помню и появлявшегося иногда во дворе старьёвщика с громадной корзиной, висевшей на лямках за спиной. Он тоже что-то пронзительно кричал, но в основном этим делом занимались татары, и разобрать слов было невозможно. Думаю, что появись он в наше время у подъездов домов в новостройках, одной корзины ему было бы мало, а в 1950-е годы никто старые вещи не выбрасывал. Их донашивали дети, их перешивали, перелицовывали, перекрашивали. Старьёвщикам доставалось только настоящее тряпьё, но и его было немного.

Двор не был в привычном нам смысле детской игровой площадкой, ни о каких качелях и прочих детских горках мы и не догадывались. Зато там были в рост человека штабеля дров, заполнявших весь двор и представлявших собой отличный реквизит для различных пацанских забав, граничащих с мелким хулиганством. Ни в каких аниматорах или организаторах мы не нуждались, их роли с блеском исполняли дворовые авторитеты.

Помимо старых, как мир, казаков-разбойников и штендеров, мы отчаянно резались в «дурака» на щелбаны и в «пристенок» на деньги, если в кармане заводилась какая-нибудь мелочь.

Игры детей во дворе

Другие темы и сюжеты для «активных игр на воздухе» нам подбрасывали кинофильмы, которые удавалось посмотреть в начале 1950-х годов.

Думаю, что не ошибусь, если скажу, что после выхода на советские экраны американского фильма «Три мушкетера», снятого еще до войны в Голливуде компанией «20th Century Fox», главным дворовым развлечением для всех пацанов стали поединки на рапирах и шпагах, сделанных из дерева или стальных тонких прутьев. Наиболее рукастые ребят снабжали их рукоятями с эфесами из тонкой жести, при этом, как это ни странно, обходилось без тяжелых травм, если не считать царапины на руках и плечах.

Фильм был снят в жанре мюзикла, музыку для которого написал российский эмигрант Самуил Покрасс, один из братьев Покрасс, написавших в своё время легендарный марш «Красная армия всех сильней».

Это веселый и легкий фильм, в котором не был убит ни один гвардеец короля, пользовался огромной популярностью в СССР не только у детской аудитории, но и у взрослых.

До сих пор врезались в память слова припева из песни ДʼАртаньяна, с которой он въезжает в Париж: «Варвар, вар-вар, Варвара-а-а…»

С не меньшим увлечением во дворе играли в Тарзана, героя американского сериала «Тарзан», четыре серии которого вышли на экраны СССР в начале 1950-х годов. Героями фильма были Тарзан ― красивый, ловкий и мужественный парень, выросший в джунглях среди диких зверей; Джейн ― участница американской научной экспедиции, её похитил Тарзан, и обезьянка Чита, подружка Тарзана. Главную роль исполнял пятикратный олимпийский чемпион по плаванию Джонни Вайсмюллер, выполнявший головокружительные трюки, летая на лианах в обнимку с Джейн.

Нечто подобное пытались делать наиболее смелые пацаны в нашем дворе, которые забирались на второй этаж по веревкам, привязанным к крюкам водосточных труб, а затем с криком, подражая Тарзану, спускались по веревкам, как по лианам, вниз, отталкиваясь ногами от стены дома.

Оставил след в наших душах и играх и герой индийского фильма «Бродяга» в исполнении Раджа Капура. Его песенку, которая начиналась со слов «А бара я, а-а-а» и еще раз «А бара я, а-а-а», можно было услышать в каждом дворе.

Дворовое сообщество, в состав которого входили ребята из, как сейчас принято говорить, различных социальных слоев, было своеобразной моделью общества, окружавшего нас в то время, со своими законами, своими представлениями о справедливости, чести, добре и зле. В нашу дворовую компанию входили пацаны, примерно, от 11 до 13 лет. С более младшими «водиться» было неинтересно, а старшие не «водились» с нами, тем более что многие ребята, окончив семь классов, уходили в «ремеслуху» или техникумы. Как правило, это были ребята из семей, в которых отцы не вернулись с войны, и они старались быстрее начинать зарабатывать.

Не все было просто и гладко. Первое время мне и двум моим друзьям приходилось отстаивать свое «право под солнцем», иногда заглядывавшее в наш двор-колодец. Один из моих друзей был жгучий брюнет с мелкими завитушками на голове, другой был медно-рыжий, а у меня был нос длиннее, чем, по мнению дворовых пацанов, должен был бы быть. В общем, полный набор причин для жесткого «буллинга». Со временем отношения наладились, чему способствовал тот факт, что родителям мы не жаловались и не ревели. У меня в активе было умение крутить самокрутки с махоркой, чему я научился, пробыв полгода в гарнизонном городке на Дальнем Востоке, куда направили служить моего отца. Поэтому можно сказать, что не «двор» меня научил курить, а скорее, я научил дворовых пацанов курить, точнее, покуривать, т. к. постоянным пристрастием курение у нас не стало.

Портил настроение и даже можно сказать держал нас в страхе один пацан, второгодник-переросток, живший с матерью в полуподвальном помещении. Здоровый, сильный и агрессивный, он любил подкараулить кого-нибудь помладше в подворотне, схватить одной рукой за шиворот, прижать к стенке, натянуть шапку на глаза, а другой рукой обшарить все карманы, выгребая из них все, что ему казалось ценным. Через какое-то время он исчез. Говорили, что его забрали в колонию, но, скорее всего, его матери повезло и ей дали комнату в квартире какого-то другого дома.

Но на Баскове подрастала и совсем другая «пацанва», которая к концу 1950-х ‒ началу 1960-х стала сбиваться если не в банды, то в небольшие, по 7-8 человек, шайки ― агрессивные, жестокие и часто безжалостные. Любимым их занятием было выследить сильно выпившего человека, начать приставать к нему, постепенно заманивая в Басков на участке от улицы Восстания до Радищева переулка, наиболее темной и малолюдной части Баскова переулка, сначала толкая и пиная еле стоящего на ногах человека, а затем, войдя в раж, избивая его руками и ногами. Им было от 13 до 15 лет, но дать отпор им было трудно, особенно если их жертва уже лежала на тротуаре и они, чувствуя коллективную безнаказанность, теряли контроль над своими действиями. Длилась эта экзекуция не более пяти минут, после чего они выворачивали карманы жертвы, срывали шапку и мгновенно рассыпались в стороны, скрываясь в проходных дворах.

*    *    *

Двор не только учил общаться и постоять за себя, но и был неким «университетом» знаний, которые ни дома, ни в школе получить было бы невозможно. Именно во дворе были разрушены последние сомнения относительно «аиста» и «капусты». Дворовые знатоки на пару лет старше нас доходчиво и просто, не прибегая к каким-либо медицинским терминам, просветили нас, предельно ясно ответив на мучивший всех вопрос, откуда берутся дети, поселив при этом в нашем воображении мало привлекательные картинки этого важного физиологического процесса.

Но во дворе можно было почерпнуть и более полезные сведения. Например, один паренек был большим знатоком трофейных немецких автомобилей, которые после войны появились на дорогах СССР.

Он с увлечением рассказывал о них, демонстрируя вырезки из газет и журналов с их фотографиями. Он сыпал названиями неизвестных нам тогда марок автомашин: Horh, Mercedes-Benz, Wanderer, Wolkswagen ― и даже утверждал, что однажды знакомый его отца прокатил его на Opel Kadettе.

Автомобиль Оpel Кapitan

Мы тогда и не догадывались, что появившийся в СССР в 1946 году автомобиль «Москвич-400» был сконструирован на основе Opel Kadett-38 и был фактически его копией, хотя этого никто и не скрывал. Однажды он повел нас к одному дому, к которому, как утверждал, каждый вечер подъезжает Оpel Кapitan, привозя какого-то мужика. В самом деле, как-то вечером мы подошли к дому 52 по улице Маяковского, и после довольно долгого ожидания к парадной подъехала пузатая черная машина, и из неё вылез такой же пузатый человек в шляпе и длинном пальто с портфелем в руках. Дверка захлопнулась, и машина тут же умчалась. Мы даже толком не успели рассмотреть её. Да она большого впечатления на нас и не произвела, на что наш знаток заявил с обидой: «Ничего вы, дураки, не понимаете, это же был настоящий Оpel Kapitan».

Надо сказать, что к середине 1950-х годов трофейных машин в городе осталось немного. Их владельцами после войны были, как правило, высшие и старшие офицеры, которым разрешалось вывезти из Германии трофейные автомобили, но с годами эксплуатировать их становилось все труднее, запчастей было не достать, и машины перешли в руки гражданских владельцев, как правило, высокопоставленных служащих или состоятельных дельцов от торговли, и расползлись по стране.

Но не меньше, чем трофейные, нас интересовали на Баскове и ближних улицах и другие автомобили, например, всякие снегоуборочные машины с механическими руками, загребающими снег, и транспортером, подающим его в грузовик, который пятился вслед за снегоуборщиком.

Было интересно и даже весело наблюдать за заправкой газогенераторного грузовика ГАЗ-АА, в чрево которого водитель заливал не бензин, а засыпáл деревянные чурки. Наши познания в физике в то время не позволяли понять, как и почему грузовик ездит на дровах, даже наш знаток трофейных машин путался в объяснениях.

Но, если сказать честно, наибольший интерес вызывали у нас телеги, запряженные лошадками, достаточно часто проезжавшие по Баскову, цокая подковами по булыжникам. Надо сказать, что гужевой транспорт в начале и середине 1950-х годов не был в Ленинграде экзотикой, он часто встречался даже в самом центре.

На фотографии неизвестного автора видно, что сделан он не позднее весны 1953 года, т.к. на крайнем слева портрете на фасаде Большого штаба красуется физиономия Берии. Буквального через пару месяцев его арестуют как английского шпиона. Обратите внимание на пацана, который намеревается прокатиться на телеге ― слева на снимке. В самом деле, грех было бы не проехаться на телеге мимо Зимнего дворца.

Гужевой транспорт на Дворцовой площади

Извозчики везут нехитрый груз ― бочки и ящики, очевидно, из одного магазина в другой или с торгового склада, для чего посылать грузовик было бы нерационально, да и бензин в то время был в большом дефиците.

Но что больше всего привлекало нас при виде телег, это возможность подойти и пообщаться с настоящей живой лошадью. Такой случай появлялся, когда к магазину «Фураж», находившемся в полуподвальном помещении в доме на углу Баскова и Маяковской, подъезжала и останавливалась телега-платформа, запряженная уже знакомой нам лошадью с гривой, заплетенной косичками. Перед тем как спуститься в магазин, извозчик крепко завязывал вожжи на одной из оглобель и надевал на голову лошади мешок с овсом, но он не запрещал нам покормить её хлебом, который она любила не меньше овса.

Было ужасно приятно пообщаться с лошадкой, погладить её по бокам, почесать между ушей и, если удавалось, по её мягким и теплым губам.

*    *    *

Прошло еще несколько лет. В наши дома провели центральное отопление, в одночасье пропали во дворе штабеля дров, вместо огромного деревянного мусорного ящика установили стальные баки, и казалось, что двор стал в два раза больше.

Раздвинул свои рамки и Басков переулок, он стал оживленнее, а на одном из его углов в выходные дни и вечерами в будни начал толпиться народ, причем исключительно мужчины. Это необычное для тихого и пустынного Баскова явление произошло неожиданно. Буквально вчера не было, а сегодня уже на углу Баскова и Маяковского было не протолкнуться. Объяснилось это очень просто: вместо захудалой, мало посещаемой пельменной на этом углу открылась пивная, причем не простой ларек, которых в городе было множество, а настоящее «заведение», куда и культурному человеку в шляпе и очках, с портфелем в руках зайти было не зазорно.

Пивной ларек

В открывшемся кафе «Пиво и воды» было светло, тепло и чисто. За прилавком стояла румяная блондинка в чистом белом халате с кружевной наколкой на голове.

Помимо разливного пива там можно было приобрести и бутылочное нескольких сортов, которое выпускалось пивоваренным заводом «Красная Бавария». Помню неподдельное удивление на лице одного из немецких специалистов, приехавших в наш институт, во время делового ужина в конце 1990-х годов, когда на его вопрос о производителе пива, бутылки которого были на столе, он услышал от меня: «Красная Бавария». «Бавария? Красная? Unbelievable», ― повторил он на английском несколько раз.

В общем, эта была в те годы одна из немногих в городе культурная пивная. На окнах висели кисейные занавески, а на стене плакат с рекламой пива, на котором были изображены милая девушка у крана с пивом и текст: «Пейте пиво! Пиво обладает приятным вкусом и способствует возбуждению аппетита. Свежее пиво имеется во всех пивных залах, павильонах, палатках и ресторанах».

Далеко не во всех городах страны можно было найти и зайти в приличный пивбар, которые стали появляться в Москве и Ленинграде, и выпить там кружку пива в культурной обстановке.

Зачастую это были непрезентабельные забегаловки с обшарпанными стенами, с газетками вместо скатертей, где в густом табачном дыму местные мужички общались, обсуждая свои житейские проблемы.

О пивнухах типа «шалман», располагавшихся, как правило, в полуподвальных помещениях, ярко и образно написал в своих воспоминаниях молодой в ту пору американский писатель и журналист Трумен Капоте, посетивший Ленинград в конце декабря 1955 году в составе труппы Нью-Йоркского музыкального театра, речь о гастролях которого пойдет в одной из глав этой книжки.

«Мне показалось, что меня швырнули в медвежий ров. Ярко освещенная пивная была до отказа набита горячими телами, сивушным дыханием и запахом мокрого меха от рычащих, скандалящих, хватающих друг друга за грудки посетителей. Вокруг каждого из столиков толпилась куча мужчин.

Единственными женщинами были три похожие, как близнецы, официантки, дюжие квадратные бабы с лицами круглыми и плоскими, как тарелки. Они не только обслуживали посетителей, но и работали вышибалами. Спокойно, профессионально, со странным отсутствием злобы и с меньшей затратой усилий, чем иному — зевнуть, они отвешивали удар, которым вышибало дух у мужчины вдвое крупнее их. Помоги боже тому, кто вздумал бы сопротивляться. Воительницы надвигались на него втроем, лупили, пока он не падал на колени, и буквально вытирали им пол, оттаскивая бесчувственную оболочку к дверям и выбрасывая в ночь. Некоторые, явно persona non grata, вообще не попадали внутрь: стоило в дверях появиться кому-то нежелательному, как дамы выстраивались в стремительно несущийся клин, вышибавший его на улицу. При этом им не чужда была вежливость. Орлова² они встретили улыбкой: думаю, на них произвели впечатление его соболий воротник и дорогая шляпа. Одна из них проводила нас к столику, за которым сидели двое молодых забияк в кожаных пальто, с выступающими челюстями, и велела освободить нам место. Один согласился, другой стал спорить. Она схватила возражавшего за волосы и начала выкручивать ему ухо.

Продавать водку в принципе разрешается только ресторанам высшей категории, а пивная в эту категорию не входила. Поэтому Орлов заказал русский коньяк — отвратительный напиток, поданный в больших, полных до краев чайных стаканах. С беспечностью человека, сдувающего пену с пива, он разом опрокинул треть стакана и спросил, “нравится” ли мне пивная и нахожу ли я её атмосферу “жесткой”? Я ответил, что нравится и что нахожу. — Жесткой, но не хулиганской».

В подобных пивных мне по молодости лет бывать не приходилось, но предполагаю, что как творческий человек Капоте впечатления от непривычного для американца заведения несколько приукрасил и уж точно число официанток и их физическую подготовку преувеличил в несколько раз. Но в целом атмосферу обрисовал точно.

В пивной на углу Баскова и Маяковского по вечерам был полный аншлаг, и не всем желающим постоять в ней за высокими круглыми столами с мраморными столешницами хватало места, поэтому выстояв очередь и заполучив одну или даже пару кружек пива, мужики выходили на улицу, присоединяясь к импровизированному клубу любителей выпить пивка и обсудить актуальные новости и проблемы. Тем для этого в конце 1950-х годы было множество. В это десятилетие в стране произошла масса событий, которые теребили душу и сознание, а некоторые просто не укладывались в голове. Смерть и развенчание культа личности Сталина, реабилитация политзаключенных, Венгерские события 1956 года, хрущевская кукурузная революция, первые для СССР Олимпийские игры и, наконец, запуск первого спутника Земли. Часть мужичков, не успевших ввязаться в разговоры со стоявшими на пятачке около пивной, подходили к стенду с газетами, находившимся рядом с пивной, и читали их, прихлебывая пенный напиток.

Если на стенде был размещен «Советский спорт», то читающие около него толпились в два ряда, заглядывая в газету через головы впереди стоящих. Конечно, тут же завязывались горячие дискуссии по поводу результатов последних футбольных матчей с участием «Зенита» или «Динамо».

Стенд с газетами

«Вечерний Ленинград» тоже читали с интересом. Там, помимо городских новостей, всяческих происшествий и других «жареных» фактов, на последней полосе, в самом низу, печатались объявления о расторжении браков с указанием фамилий незадачливых супругов и с указанием их домашнего адреса. Очевидно предполагалось, что такая публичная информация устыдит их, и они заберут заявления о разводе обратно.

Накал дискуссий и споров около дверей пивной повышался по мере количества выпитого пива, до драк дело не доходило, но было заметно, что подвыпившая пивная компания у протискивающихся через них прохожих явно вызывала опасения.

Подобные пивные, а особенно пивные ларьки, около которых собиралась разношерстная компания, давали возможность людям пообщаться после работы, обменяться мнениями, поспорить, высказать то, что накопилось на душе и сердце. Там можно было увидеть как работяг в ватниках и в поношенных военных бушлатах с треухами на голове, так и интеллигентов в двубортных пальто в шляпах. Около них часто крутились пацаны, терпеливо ожидая, когда кто-то из мужичков великодушно протянет им опустевшую бутылку водки, которую порой доливали в кружку пива. «Ерш», так назывался этот примитивный коктейль, помогал быстрее захмелеть и достичь желаемой степени расслабленности.

Заполучив несколько пустых бутылок, пацаны мчались в ближайший пункт приема стеклотары. За две бутылки давали 2 р. 20 коп. (в ценах до 1960 года), а это уже были вполне осязаемые деньги. На них можно было купить пару мороженого на палочке или четыре пирожка с повидлом, семь стаканов газировки с сиропом и много чего еще, но в те годы пацаны уже вовсю курили и некоторые покупали пачку папирос «Север» за 1 р. 40 коп.

Не знаю, было ли открытие подобных пивных, а чуть позже «пивбаров» продуманным и хитроумным шагом партийного руководства, полагавшим, что изобилие холодного пива поможет охлаждать горячие головы тех, кто имел более трезвый взгляд на окружавшую их действительность, но в какой-то степени это было именно так.

Могу предположить, что возникший дефицит пива в конце 1980 годов, да и не только пива, конечно же, совпавший с развалом СССР в 1991 году, не был простым совпадением, а явился одной из тех соломинок, которые, как известно, сломали в конце концов хребет верблюду.

Очень точно отразили эту ситуацию группа «Зодчие» в 1989 году в своей песне «Дайте народу пива»:

Кружку свободы просит страна. Дайте народу пиво!
Солнечному миру ― да, да, да. Дайте народу пиво!
Нам не нужны ни ликёр, ни портвейн. Дайте народу пиво!
Ни русская водка за десять рублей. Дайте народу пиво!

В очередях надоело стоять. Дайте народу пиво!
Волю народа нетрудно понять. Дайте народу пиво!
Вместо того, чтобы клятвы давать. Дайте народу пиво!
Всех, кто «за», просим руки поднять. Дайте народу пиво!

Все как один станем стеной,
Пусть наш призыв пролетит над страной.
Это не бунт и не каприз.
Пиво народу ― вот наш девиз!

Через два года после появления этой песни, звучавшей почти как манифест, СССР прекратил свое существование, и страна получила желанную «Кружку свободы» и даже гораздо больше.

*    *    *

Думаю, не ошибусь, если скажу, что у всех, кто рос и жил в послевоенном Ленинграде, был в жизни свой Двор, который был больше, чем двор в обычном понимании этого слова, воспитывавший в пацанах, помимо семьи и школы, очень важные человеческие качества

Не понимаю, как растут современные ребята в районах новостроек, с домами-ульями и безграничными просторами улиц, где полностью исчезает ощущение своего двора и, напротив, несмотря на массу людей вокруг, возникает гнетущее чувство одиночества.

* * *

¹ Дата последнего обращения: 19.01.2026 г.
² Человек, сопровождавший Капоте в поездке.

Примечание

Фотографии в тексте можно увеличить, для этого надо навести на фотографию курсор и щёлкнуть левой кнопкой мыши

Продолжение следует