Причина высылки Пушкина из столицы в 1820 году  обычно объясняется “вольнолюбивыми стихами”, едкими эпиграммами в адрес власти предержащих. Но это  плохо объясняет,  почему Александр I, император огромной державы, принял столь жёсткие меры к ничтожному по служебному положению юноше, вчерашнему лицеисту, начинающему поэту. Наши пушкинисты вознесли Пушкина на чугунный пьедестал и сделали позолоченным бронзовым монументом чуть ли не с пеленок. А ведь Александр Сергеевич был человеком из плоти и крови со всеми достоинствами, недостатками, пристрастиями, причудами.

Пушкин в Царском Селе. В 1814–1816 годах Пушкин, дерзкий подросток рядом с дворцом. Он лицеист, рано созревший юноша, острый, сексуально любопытный, начитанный не только французской  классикой, но и запретной, барковской традицией. Он живёт в Царском Селе, то есть рядом с императорской резиденцией, фрейлинами, дворцовыми переходами, церемониями и слухами. Для него двор не был далёкой абстракцией. Он видел его физически: коридоры, лестницы, сад, гауптвахта, музыка, женская половина, фрейлины, служанки. Императрица Елизавета Алексеевна входила в этот мир как особая фигура. Она была красива, печальна, окружена молчанием и слухами. История кавалергарда Охотникова, холодность брака с Александром, рассказы о дворцовых фаворитах и фаворитках екатерининских времён — всё это существовало в лицейско-дворянской среде, как запретная молва. Вокруг Елизаветы у Пушкина складывается не официальный придворный культ, а тайное личное чувство. Позднейшая формула “Елисавету втайне пел” фиксирует именно это: не “воспевал государыню”, не “славил престол”, а тайно пел Елизавету, как женщину:

Но, признаюсь, под Геликоном,
Где Касталийский ток шумел,
Я, вдохновенный Аполлоном,
Елисавету втайне пел…

В этом уже есть нарушение дистанции: он видит в ней не только императрицу, но женщину, к которой он обращается лично. Ключ к пониманию атмосферы Царского Села можно найти в биографии императрицы.

АМУР И ПСИХЕЯ‎ Амуру вздумалось Психею, Резвяся, поимать, Опутаться цветами с нею И узел завязать. Прекрасна пленница краснеет И рвется от него, А он как будто бы робеет От случая сего. ‎Она зовет своих подружек, Чтоб узел развязать, И он своих крылатых служек, Чтоб помочь им подать. Приятность, младость к ним стремятся, И им служить хотят; Но узники не суетятся, — Как вкопаны стоят. ‎Ни крылышком Амур не тронет, Ни луком, ни стрелой; Психея не бежит, не стонет: Свились, как лист с травой. Так будь, чета, век нераздельна, Согласием дыша: Та цепь тверда, где сопряженна С любовию душа. Май 1793 г., Гавриил Державин

Елизавета Алексeевна и Александр I Императрица Елизавета Алексеевна

Очаровательная баденская принцесса Луиза Мария Августа была приглашена Екатериной II в качестве невесты ее старшего внука, великого князя Александра Павловича, в 1792 г. Когда их венчали, жениху было 16, а невесте — 14 лет.

Современники называли императора «северным сфинксом», а императрицу — «таинственной тенью» отчасти из-за ее невероятной скромности. Хотя она и являлась супругой победителя Наполеона, царствовала с ним почти четверть века и была, как говорят иностранные дипломаты, одной из самых красивых женщин Европы, однако осталась за скобками исторического сознания российских современников и потомков.

Правда, со стороны виднее, есть два удивительных свидетельства: швейцарский ученый и альпинист Паротт при угрозе нашествия Наполеона советует императору Александру на время отсутствия его в армии назначить регентшей Елизавету Алексеевну, способную обеспечить твердый тыл и порядок в государственных делах. Знаменитая французская писательница мадам де Сталь в 1812 г. назвала Елизавету ангелом-хранителем России.

Левое крыло декабристов и «Общество друзей Елизаветы», видя в ней сильную государственную личность, планировали переворот с возведением ее на престол (о чем она сама и не помышляла, не видела себя царствующей, а тем более правящей императрицей). Но в трудные времена только она была опорой своему августейшему супругу. Это сделало из Елизаветы глубоко верующую русскую патриотку. Елизавета ощущала Россию как свою родину, старательно изучая историю дома Романовых, работала в архивах и была достойной собеседницей Н.М. Карамзина, а часто и первой слушательницей новых глав «Истории Государства Российского».

В Петербурге и в Царском Селе существует несколько  памятников императрице, созданных придворным скульптором Павлом Соколовым. Это «Девушка с кувшином», это статуи в нишах Сената и Синода (Богословие, Благочестие, Духовное просвещение) и четыре сфинкса на Египетском мосту. У них нежные и совсем неегипетские лица, а не морды. Раскрытие «тайны» этих памятников принадлежит Л.И. Белозеровой, а скульптурные портреты императрицы подтверждают версию. Одухотворенная красота государыни вдохновляла поэтов, скульпторов и художников. Портрет работы Ж. Монье кажется иллюстрацией к следующему эпизоду из поэмы «Руслан и Людмила»:

«Напрасно зеркало рисует
Ее красы, ее наряд;
Потупя неподвижный взгляд,
Она молчит, она тоскует.»

При открытии лицея в ореоле молодости, красоты и царственного величия предстала перед воспитанниками эта августейшая чета. Гремел гимн «Александр, Елизавета, восхищаете вы нас». С первого взгляда двенадцатилетний Александр Пушкин влюбился в Елизавету, и не он один. Ее сердечность, доброта согревали сердца отроков, оторванных от матерей. Иван Пущин описывает происшествию 5 сентября 1814 г. в день тезоименитства государыни. Воспитанники Пущин, Пушкин и Малиновский, с горя по причине отсутствия самой государыни, устроили пирушку с ромом, были застигнуты и занесены в «Черную книгу». К. Викторова обратила внимание на дневниковую запись Пушкина: «29 ноября. Я счастлив был…  Нет, я вчера не был счастлив; поутру я мучился ожиданием, с неописанным волнением стоя под окошком, смотрел на снежную дорогу — ее не видно было — наконец, я потерял надежду, вдруг нечаянно встречаюсь с ней на лестнице. Сладкая минута! Как она была мила! Как черное платье пристало милой …, но я не видел … — ах, но я был счастлив 5 минут». Встреча на лестнице произошла в тот  день, когда Елизавета приезжала в Лицей и была в трауре по своему зятю — принцу Брауншвейгскому, то есть в черном платье. В лицейских элегиях юноши появляются трагические мотивы — поэт хочет оставить этот мир.

«Прости, печальный мир, где темная стезя
Над бездной для меня лежала —
Где жизнь меня не утешала,
Где я любил, где мне любить нельзя!»

Портрет Пушкина-мальчика, Юрий Иванов, 2010-е гг.

Мотив любви юноши к женщине, недоступной и высокопоставленной, возникнет потом не раз.С отроческих лет Пушкин пронес поклонение, обожание, — сначала сумасшедшую мальчишескую влюбленность, дикую ревность к императору (она его любит), бешенство и гнев против него (он ее покинул). Лицеисты ходили слушать полковую музыку у дворцовой гауптвахты. Это был обычный вечерний маршрут. Но проход к музыке мог идти через дворцовый коридор, связанный с комнатами фрейлин Елизаветы Алексеевны. Это место идеально подходило для тайного ожидания: полумрак, нет движения людей, выходы из женской зоны, возможность отстать от группы. Пушкин оказывается там не случайно. Он ждёт. Он знает, что в этом месте должна появиться женщина. В темноте слышится шорох платья. Он бросается к ней и целует или пытается поцеловать. Это действие человека, внутренне готового к встрече. Затем открывается дверь. Свет освещает сцену. Официальная версия говорит: Пушкин хотел поцеловать горничную Наташу, но ошибся,  и перед ним оказалась княжна Волконская, фрейлина Елизаветы. Волконская пожаловалась брату, П.М. Волконскому; тот довёл дело до государя; Александр говорил с директором Лицея Энгельгардтом; история была замята.

В нашей версии:  Волконская — не настоящая цель сцены, а фигура прикрытия. Она могла быть свидетельницей, могла открыть дверь, могла стать удобной заменой реального объекта. Настоящий нерв эпизода — попытка Пушкина приблизиться к самой Елизавете или к женщине, которую он принял за неё. Почему появилась версия с Волконской. Если бы вслух прозвучало: “лицеист Пушкин  пытался поцеловать императрицу”, это само по себе стало бы катастрофой. Честь императорского дома нельзя было защищать публичным расследованием, потому что расследование разнесло бы скандал. Поэтому нужна была безопасная оболочка. Александр вмешался не как оскорблённый муж, а как государь, охраняющий порядок при жене. Так родилась санитарная версия: Наташа — Волконская — жалоба — замятие.

Она сохраняла минимум правды: место действительно было у фрейлин Елизаветы; женский скандал действительно был; Александр действительно узнал. Но главный смысл был отведён от императрицы. Фраза Александра о том, что лицеисты “не дают проходу фрейлинам жены моей”, в этой логике звучит как шифр. Александр запоминает Пушкина. После этого эпизода Пушкин для Александра уже не просто лицеист. Он дерзкий мальчишка, который перешёл границу женской сферы императорского дома.  Это не юридическое дело, а личная память. Она тем сильнее, что касается не политики, а семейной и сексуальной границы. Для Александра, человека скрытного, самолюбивого, живущего в тяжёлом, холодном браке, такая дерзость юнца могла быть особенно неприятна. Пушкин был лицеистом, но именно это делало поступок оскорбительным: никто по положению, а «позволяет себе» тянуться к запретной женщине.

Б.М. Кустодиев. «Портрет А.С. Пушкина». 1915 г.

После выпуска из Лицея в 1817 году Пушкин не исправляется. Если бы он стал тихим скромным чиновником, старый эпизод остался бы неприятной юношеской шалостью. Но он не становится тихим. Он входит в петербургскую среду как человек острого языка, любовной дерзости и рукописной славы. Пишет, распространяется, бросает эпиграммы, позволяет себе говорить о власти и верхах без почтительной дистанции. Для Александра это подтверждение старого диагноза: тот самый лицеист не смирился, не усвоил урок, не стал служилым человеком.

Его дерзость просто сменила форму: из тёмного коридора перешла в рукописный текст. Особое значение получает стихотворение к Елизавете Алексеевне. Формула “Елисавету в тайне пел” звучит как признание и как будто говорит: я не пою царей, но её пел тайно; не по приказу, а по любви и внутренней свободе. Для обычного читателя это может быть изящной строкой. Для Александра это могло быть повторным нарушением. Пушкин снова прикасается к Елизавете. Теперь уже словом. Он превращает её в объект своей поэзии. К 1820 году вокруг Пушкина накапливается достаточно материала для административной меры: “Вольность”, “Деревня”, эпиграммы, рукописные списки, разговоры, репутация неблагонадёжного молодого чиновника. Формула “он наводнил Россию возмутительными стихами” удобна именно своей широтой. Она не называет точной вины. Она собирает в одно облако всё: политику, рукописную славу, непочтительность, репутацию, старые раздражители.

Публично Пушкин наказывается за стихи. Если смотреть только на стихи, угроза Сибири или Соловков выглядит чрезмерной. Пушкина можно было уволить, пожурить, отправить подальше, но такая резкость требует дополнительного объяснения.  Александр видит не отдельную оду и не отдельную эпиграмму. Он видит человека, который уже несколько лет не признаёт границ: интимных, служебных, политических, речевых. Сибирь или Соловки — это не мера за поэзию. Это желание сломать тип поведения. Затем вмешиваются заступники: Карамзин, Жуковский, Чаадаев и другие. Решение смягчается. Пушкина не судят, не делают громкого дела, не раскрывают истинные причины. Его удаляют из Петербурга под видом служебного перевода на юг. Это идеальная административная форма. Петербург освобождён от его присутствия, но личный мотив не назван; официальная версия чиста — стихи, неблагонадёжность.

В 1820–1825 годах Александр не торопится возвращать Пушкина. В июле 1823 года Пушкин переезжает из Кишинёва в Одессу и оказывается в непосредственном подчинении графа М.С. Воронцова, назначенного в 1823 году новороссийским генерал-губернатором и наместником Бессарабии. Перевод в Одессу был не случайным: друзья Пушкина хлопотали о переводе к Воронцову, рассчитывая на более удобное положение, чем при Инзове в Кишинёве.  Но Одесса Воронцова — это не “свободный юг”. Это маленький двор, где генерал-губернатор, салон, иностранцы, чиновники, военные, дамы, связи с Петербургом. Воронцов не просто начальник Пушкина. Он хозяин пространства.

Портрет Елизаветы Ксаверьевны Воронцовой, П.Ф.Соколов, около 1823 г.

И в центре этого пространства — Елизавета Ксаверьевна Воронцова, жена генерал-губернатора, она первая женщина одесской власти. Через неё проходили салон, престиж, интимная репутация дома Воронцовых. Поэтому всякий мужчина, входивший в её орбиту, входил не только в любовную игру, но и в зону власти самого Воронцова. Пушкин в Одессе заметен: африканская внешность, слава поэта, независимый язык, эпиграммы, демонстративные отношения с женщинами.  Но именно поэтому он мог быть не главным любовником, а удобным громоотводом. Пушкин был достаточно заметен, чтобы на него упал первый взгляд Воронцова, но рядом существовал более опасный и менее удобный для публичного обвинения человек — Александр Николаевич Раевский.

Раевский, флигель-адъютант Воронцова, был своим в аристократическом кругу, связан с Пушкиным, с южным обществом, с Белой Церковью (имение Воронцовых).

Портрет Александра Николаевича Раевского. Неизвестный художник

В отличие от Пушкина, он не был “шумным поэтом”, на которого легко списать скандал. Его связь с Воронцовой была опаснее именно потому, что была глубже, более семейно-компрометирующая. Гершензон прямо фиксирует важную параллель: спустя четыре года после высылки Пушкина из Одессы был выслан и Александр Раевский, также по действиям Воронцова; оба случая он называет сходными по мотиву. Воронцов из ревности устраняет ненавистного человека через донос в Петербург.  Гершензон, правда, спорит с версией о решающей роли Раевского в высылке Пушкина и считает её преданием, но сам факт существования такого предания важен: современная память связывала высылку Пушкина не только с Воронцовым, но и с Раевским.  Раевский мог быть человеком, который одновременно: состоял в связи с Воронцовой, использовал Пушкина как прикрытие; мог направлять подозрение Воронцова на Пушкина; позднее сам стал жертвой Воронцова, когда прикрытие перестало работать.

Софья Михайловна Воронцова родилась 3 апреля 1825 года. Существуют версии о возможном отцовстве Пушкина или Раевского. Но наша версия, Раевский — отец Софьи, а Пушкин — прикрытие или ложный подозреваемый. В материалах о Воронцовой прямо говорится, что роман Раевского с Елизаветой Воронцовой имел длительное продолжение, что Воронцов не мог не догадываться об их связи, что Раевскому удавалось отводить подозрения с помощью Пушкина, и что возможно именно Раевский был отцом Софьи; там же отмечается важная деталь: в памятных записках для сестры Воронцов перечислял даты рождения детей, но рождение Софьи в 1825 году не упомянул. Это не мелочь. Для аристократа такого уровня умолчание о рождении ребёнка есть знак. Если ребёнок был бесспорно его, зачем молчать? Если ребёнок был сомнителен, молчание становится понятным. Версия о Пушкине как отце Софьи существовала, но она  слабая. Его письма к Воронцовой почти не сохранились; поздняя традиция связывает с ней “Сожжённое письмо” и “Талисман”, но это даёт скорее образ эмоциональной связи, а не доказательство отцовства.

Сохранившийся комплекс источников беден: в пушкинском каталоге прямо указано, что сохранились письмо Пушкина к Воронцовой 1834 года и письмо Воронцовой к нему 1833 года, а одесская переписка фактически утрачена.  Раевский же позднее ведёт себя как человек, связанный с Воронцовой не литературной памятью, а реальной болезненной претензией. В 1828 году происходит скандал: Раевский останавливает карету Воронцовой, едущей к императрице Александре Фёдоровне, держит хлыст, говорит дерзости и публично упоминает “наших детей” или “нашу дочь”. Этот эпизод приводится в нескольких пересказах, включая материалы о Воронцовой  и работы о Раевских. Мужчина, который спустя три года после рождения Софьи публично кричит Воронцовой о “нашей дочери”, гораздо больше похож на реального отца, чем Пушкин, который к тому времени давно удалён и молчит.

После скандала 1828 года Воронцов сначала подаёт жалобу полицмейстеру на Раевского, но затем понимает, что такая официальная жалоба делает смешным его самого; вскоре приходит высочайшее повеление о высылке Раевского в Полтаву “за разговоры против правительства”.  В нашей версии Воронцова важна потому, что она подтверждает характер Пушкина. Он не просто юношески ошибся в Царском Селе. Он и через семь-восемь лет ведёт себя по той же модели. Это не обязательно сознательная политическая программа. Скорее эротико-сословный инстинкт: Пушкин хочет не просто женщину, а женщину за запретной чертой.

Случай с Воронцовой показывает, что версия о прямом дерзании к Елизавете Алексеевне психологически не случайна. Если бы в биографии Пушкина не было других таких случаев, царскосельский поцелуй можно было бы считать фантастическим допущением. Но оказалось Пушкин действительно способен идти на жену могущественного начальника, живя у него под властью. Значит, и ранний царскосельский эпизод с Елизаветой Алексеевной не противоречит его типу поведения.

Пушкин был выслан не потому, что власть испугалась начинающего поэта. Александр I ещё с лицейских лет видел в нём человека, способного нарушать интимные границы власти. В Одессе Пушкин повторил тот же сценарий с женой Воронцова: снова запретная женщина, снова униженный муж-начальник, снова интимный конфликт, оформленный как служебная вина. Прошение об отставке, саранча и письмо об атеизме стали административными инструментами удаления. Одесский случай показывает, что царскосельская версия психологически  не случайна. Пушкин действительно способен входить в запретную женскую сферу сильного мужчины, не считаясь с иерархией. Воронцов также превращает личный конфликт в служебный.

Воронцов не может публично сказать: “Пушкин ухаживает за моей женой”. Такой скандал унизит его самого и жену. Поэтому конфликт переводится в административную плоскость. В 1824 году Пушкина увольняют и отправляют в Михайловское. Это не просто продолжение ссылки. Это повторное административное удаление после нового интимно-служебного конфликта. В обоих случаях Пушкин  подходит к женщине, находящейся под защитой высокого мужского статуса. В обоих случаях муж или властный хозяин пространства не может вынести публичного скандала и действует через административную форму. В обоих случаях женская история маскируется официальной  причиной. Это не случайная любовная биография, а повторяющийся механизм пушкинской судьбы. 

Известно, что непосредственно во время коронационных торжеств в Москве Пушкин получает от нового монарха Николая полное прощение и разрешение жить в столицах.

Как же так?

Такой опасный свободолюбец, бунтарь и прочая освобождается «реакционером» Николаем из глухой ссылки и забвения. Почему же Николай возвращает Пушкина? В нашей версии объяснить это очень легко! Николай I возвращает Пушкина не потому, что он добрее Александра. Он просто не связан с первичной личной травмой. Для Александра Пушкин — царскосельский дерзкий мальчишка, когда-то приблизившийся к запретной сфере Елизаветы, затем продолживший это в стихах и общей непочтительности. Для Николая Пушкин — знаменитый поэт предыдущего царствования, опасный, но уже пригодный к личному контролю. Николай может взять его на себя: вызвать, поговорить, объявить себя цензором, включить в охранную систему Бенкендорфа, приблизить к двору. Старый узел Пушкин — Елизавета — Александр для Николая не является личным. Поэтому он может сделать то, чего Александр не хотел: вернуть Пушкина и использовать его.

Жизнь поэта пока продолжилась, но парадоксы никуда не делись, только они возникали уже в новых обстоятельствах

Конец первой части. 2026 год.