Николай I долго не понимал, что практически делать с Пушкиным, как с государственным человеком. Пушкин не был годен к обычной канцелярской службе. Он уже был слишком знаменит, слишком независим и слишком дерзок для мелкой бюрократии. Для высокой должности у него не было ведомственной выслуги, опыта управления людьми, хозяйством, бумагами, финансами. Николай мыслил чином, ведомством, инструкцией, ответственностью. Он ещё не оценил литератора как самостоятельную государственную силу. В его системе координат настоящий человек государства, это офицер, чиновник, инженер, администратор, дипломат. Николай боялся непредсказуемости характера Пушкина. Он мог вспыхнуть, написать колкость, ввязаться в историю, уехать, поссориться, проиграться, вызвать скандал, а государственная служба такого не терпит. Главная ошибка Николая, поздно понятая, что Пушкина недооценили, как будущего официального историка. В результате его оставили в сложном положении: знаменитый дворянин без должности, без устойчивого дохода, с огромным самолюбием, с азартом, с потребностью жить на уровне своего имени.

Пушкин, как бизнесмен

Первое напечатанное стихотворение Пушкина — «К другу стихотворцу». Оно вышло в 1814 году, в журнале «Вестник Европы» № 13, под подписью «Александр Н.к.ш.п.». Пушкину было 15 лет. Это был вход лицеиста в литературный мир. Гонорара здесь не было. Первая книга Пушкина — «Руслан и Людмила», СПб., 1820, типография Н. Греча. Продавалась книга в типографии издателя «Сына Отечества» и в книжных лавках Плавильщикова и Слёниных.

Пушкин уже был выслан из Петербурга на юг, поэтому практическое наблюдение за изданием шло через друзей. Фактическим издателем в денежных делах оказался Н.И. Гнедич и склад был у него на квартире. Поэма была издана под наблюдением Льва Пушкина и С.А. Соболевского. Затем весь тираж купил книгопродавец Иван Слёнин.

Деньги шли Пушкину тяжело, частями и даже книгами. Его интересы фактически представляли друзья, а не профессиональный агент. О первом гонораре есть две версии. Первая авторская сумма, это 1000 рублей от Никиты Всеволожского за рукопись стихотворений в 1820 году. Формально это был не гонорар за напечатанную книгу, а продажа прав, к тому же в связи с денежными обстоятельствами и долгами. Современники и исследователи называют это «первой торговой операцией» и «первым авторским гонораром» Пушкина. Первый же настоящий гонорар был 1500 рублей за книгу «Руслана и Людмилу».

Здесь Пушкин получил меньше, чем мог бы, потому что издательско-торговая схема была рыхлая, без нормального договора; деньги шли через Гнедича и Слёнина, с задержками. В 1820-1822 годах Гнедич был связан с «Русланом» и книжной продажей. Но это был не надежный коммерческий представитель Пушкина. Пушкин отсутствовал, был в ссылке, а друзья действовали, как могли. Затем с середины 1820-х годов ключевой фигурой стал Пётр Александрович Плетнёв. Он стал для Пушкина фактически издательским поверенным, кассиром, посредником с типографиями и книгопродавцами. Президентская библиотека прямо формулирует: Плетнёв был для Пушкина «и издателем, и кассиром» и выпустил более 20 его книг. Это особенно важно для ссылочного Пушкина: сам он не мог бегать по цензуре, типографиям, лавкам, не мог нормально торговаться. Плетнёв делал черновую работу.

П.А. Плетнёв, друг А.С. Пушкина, будущий многолетний ректор МГУ.

Это наглядно следует, например, из письма П.А. Плетнев Пушкину.

«…Получил ли ты (непременно уведомь) пять экз. твоих Стихотворений? Доволен ли изданием? Не принять ли этот формат, буквы и расстановку строк для будущих новых изданий твоих поэм, разумеется, кроме следующих глав Онегина?

Мне Карамзины поручили очень благодарить тебя за подарок им твоих Стихотворений. Карамзин убедительно просил меня предложить тебе, не согласишься ли ты [ему] прислать ему для прочтения Годунова. Он никому его не покажет, или только тем, кому ты велишь. Жуковский тебя со слезами целует и о том же просит. Сделай милость, напиши им всем по письмецу.

Я продал в разные руки книгопродавцам твоих Стихотворений до 600 экз., с уступкою 20 процентов, потому что наличные деньги. У меня теперь твоей суммы, за всеми издержками по изданию и по разным к тебе посылкам, с остальными деньгами от Онегина, хранится более 4.000 рублей. Из этой суммы Дельвиг выпросил на некоторое время 2.000. Что прикажешь делать с твоим богатством? Переслать ли тебе всё в наличности, или в виде какой-нибудь натуры, или приступить к какому-нибудь новому изданию? Умоляю тебя, напечатай одну или две вдруг главы Онегина. Отбоя нет: все жадничают его. Хуже будет, как простынет жар. Уж я и то боюсь: стращают меня, что в городе есть списки второй главы. Теперь ты не можешь отговариваться, что ждешь Пол.Звезды. Она не выйдет. Присылай, душа!

Скоро выйдут Пиры и Эда; также Северные Цветы. Другие альманахи все дрянь. Я думаю, тебе всё-таки наслали их издатели.

Пиши ко мне обстоятельнее обо всем, что ты думаешь: не нужно ли также чего переменить в моих правилах в рассуждении изданий. Больше всего прошу тебя не забывать Карамзина и Жуковского. Они очень могут тебе быть полезными при твоем аневризме. С такою болезнию шутить не надобно.
Весь твой Плетнев.

21 генв. 1826, Санкт Петербург»

В 1830-е годы на первый план вышел Александр Филиппович Смирдин — крупный петербургский книгопродавец и издатель. В 1830 году Пушкин через Плетнёва заключает со Смирдиным важную сделку: Смирдин получает на четыре года право издавать уже вышедшие сочинения Пушкина.

По письму Плетнёва от 29 апреля 1830 года, Пушкину обещался постоянный доход — по 600 рублей в месяц в течение четырёх лет. Это уже настоящий профессиональный литературный рынок: автор продает права, издатель рискует капиталом, Плетнёв вел переговоры, Смирдин, как профессиональный издатель, платящий большие деньги превратил Пушкина в первого русского писателя, который серьезно рассчитывал жить литературным трудом. Главное издание 1826 года — «Стихотворения Александра Пушкина», Петербург, типография Департамента народного просвещения.

Из писем видно, что Плетнёв занимался хозяйством: рукопись, формат, виньетка, тираж, цена, задержки, расчёты. Он пишет Пушкину, что по его желанию напечатает 1200 экземпляров и будет продавать по 10 рублей. Это важный момент. Пушкин не продаёт рукопись издателю «с концами».

В 1827 году издательская ситуация усложняется. В 1827 году выходят: «Бахчисарайский фонтан», 2-е изд. СПб., типография Департамента народного просвещения, «Евгений Онегин», глава III, СПб., та же типография, «Цыганы», Москва, типография А. Семена, “Братья разбойники”, Москва, типография А. Семена, “Граф Нулин”, СПб., типография Департамента народного просвещения. Здесь видно, что Пушкин печатается и в Петербурге, и в Москве. Петербургская линия — через Плетнёва. Московская — через Соболевского, Погодина, типографию Семена. Но Плетнёв остаётся центральным человеком.

В письме 27 августа 1827 года он прямо ведёт издательскую канцелярию: говорит о “непропущенных” местах в “Нулине”, о цензуре, о том, что уже приступил к печатанию “Онегина”, спрашивает, “почем его публиковать”, требует следующую главу без промедления. И там же формула, очень важная: Плетнёв пишет Пушкину, что роман — “вернейший капитал”. Дельвиг в эти годы — не столько коммерческий издатель Пушкина, сколько владелец альманаха “Северные цветы”. Через Дельвига Пушкин печатает отдельные стихотворения, поддерживает круг “своих”, участвует в литературной политике против Булгарина, Греча, Каченовского.

Но Дельвиг не заменяет Плетнёва. В письме Плетнёва 1827 года это видно: он решает, что отдавать Дельвигу, что задержать, что отправить в цензуру, что нельзя печатать. Например, “Песни о Стеньке Разине” признаются неприличными к напечатанию; “Фауст”, “Стансы”, “Элегия” проходят через согласования. В 1828 году выходят отдельными книжками: “Евгений Онегин”, главы IV и V, Кавказский пленник”, 2-е исправленное издание. Пушкин печатает “Онегина” частями, глава — отдельная книжка, покупатель ждёт продолжения. Деньги приходят не один раз за толстый том, а порциями.

Современный исследователь Александр Долинин справедливо отмечает, что “Онегин” печатался с 1824 по 1832 год отрывками и отдельными главами, и публика следила за ним как за продолжающимся произведением. В 1829 году выходит “Полтава”, Петербург, типография Департамента народного просвещения. Плетнёв сообщает Пушкину 29 марта 1829 года, что посылает ему 10 экземпляров “Полтавы”, что по пушкинскому распределению экземпляры уже доставлены адресатам, включая Мицкевича.

Бесплатные экземпляры — часть издательской политики: друзьям, влиятельным литераторам, потенциальным союзникам. Пушкин уже понимает: книга должна не только продаваться, но и работать на репутацию. В том же письме Плетнёв обсуждает пушкинский проект нового издания и холодно разбирает его с коммерческой стороны. Он говорит: проект хорош, но невыгоден ни публике, ни Пушкину; публика не захочет снова платить за уже купленные тома, а Пушкин реально продаст только новую часть. В 1829 же выходят “Стихотворения Александра Пушкина”, части I и II, каждая по 10 рублей.

Таким образом, в 1826-1829 годах Пушкин строит свою издательскую систему вокруг трёх опор: Плетнёв — деловой мозг и управляющий. Дельвиг — литературная площадка и партийный союзник, “Онегин” — постоянный денежный капитал. Пушкин в эти годы начинает жить как профессиональный автор, который считает рукопись имуществом, тираж — товаром, публику — рынком, а продолжение “Онегина” — финансовым инструментом.

Пушкин банкомёт

В списке московских картежных игроков за 1829 год Пушкин проходил как “известный в Москве банкомет”. Это значит: он был не просто человеком, который иногда садился за карты, а заметной фигурой карточного круга. К 1829 году Пушкин уже был в руках игроков, а его поездки и денежные дела могли зависеть от людей карточного мира. На практике карточная среда, это не только зеленый стол. Это квартира игрока; трактир; гостиничный номер; ночной ужин; вино; цыгане; певицы; случайные женщины; долги; заимодавцы; посредникий, утренний разъезд по домам. Здесь главный друг Павел Нащокин. Он как бы московская база Пушкина, человек карточно-бытовой, широкий, беспорядочный, с цыганами, долгами, заимодавцами, компаниями. Пушкин писал о доме Нащокина: там “с утра до вечера” разные люди — игроки, отставные гусары, студенты, стряпчие, цыганы, особенно заимодавцы; всем вольный вход, все кричат, курят, обедают, поют, пляшут. Это не салон. Это почти мужская ночная коммуна.

Есть важное свидетельство и о Сергее Соболевском и у него “днями и ночами толпились гости, пили, пели, болтали, играли в карты”. Там же приводится пушкинская фраза из письма  к Каверину в феврале 1827 года: “Наша съезжая в исправности”. “Съезжая” — очень точное слово, это место,  куда съезжаются мужики: пить, играть, шуметь. Пушкин не просто “играл”, он был внутри карточно-долговой сети, как механизма его жизни и долговой зависимости.

Коммерсантъ приводит сводку карточных эпизодов, в период 1826–1830, там играют: Иван Великопольский штабс-капитан, игрок, с ним был карточно-литературный конфликт,  Александр Загряжский московский игрок,  у него Пушкин выигрывает 1500 руб.; с ним связан сюжет рукописи главы “Онегина”,  Александр Завадовский, граф, карточный партнер в,  Шихматов, записной игрок из карточной среды Петербурга, Остолопов, записной игрок, Сергей Полторацкий, партнер по штосу, Пушкин выигрывает у него 2500 руб., Василий Огонь-Догановский, профессиональный игрок, крупный кредитор, проигрыш ему 24 800 руб. в 1829году, Иван Яковлев,корнет / богатый игрок-кредитор, 6000 руб. карточного долга с весны 1829г., Лука Жемчужников профессиональный игрок 12 500 руб. проигрыша в 1830г. Эта сводка приведена в статье “Коммерсанта” по документально фиксируемым карточным эпизодам. Там же указано, что документально подтверждено более 70 тысяч рублей карточных проигрышей Пушкина за жизнь, а выиграл он чуть больше 11 тысяч.

В письме Бенкендорфу Пушкин признавал, что из 60 тысяч его долгов половина — “долги чести”.  Самый опасный эпизод — 24 800 рублей Огонь-Догановскому В.С. (1776-1838, богатый помещик.)  Пушкин расплачивался не только рублями. Коммерсантъ приводит эпизод: Пушкин проигрывал или ставил на кон рукописи глав “Онегина”; в одном случае он поставил даже пару пистолетов и потом отыгрался. По делу Великопольского  исследование Зиссермана в FEB сообщает, что Пушкин не проиграл вторую главу «Онегина», а печатными книжками заплатил долг. Давайте оценим уровень и размеры денежных средств, которые проходили через зелёное сукно, за которым играл Пушкин. Возьмём, к примеру, долг Огонь-Догановскому, сделанный за одну ночь,  и прикинем, сколько он весит в современных американских долларах.  Если 25 000 были серебром: серебряный рубль Александра I содержал около 0,5785 тройской унции чистого серебра; нынешняя «металлическая» стоимость такого рубля по справочнику NGC — около 43 доллара. Получается: 25 000 × 43 ≈ 1 075 000 долларов. Если 25 000 рублей были ассигнациями, то долг в рублях серебром составлял около 6700, а в современных долларах около 300000 долларов. То есть примерно 0,3 млн долларов по серебряному эквиваленту. Видя эти цифры так и хочется повторить вслед за самим Пушкиным   «Ай-да Пушкин! Ай- да сукин сын!».

Таким образом, Пушкин после ссылки не «входит в славу», он живёт в очень динамичной и нервной обстановке:

— живет в Петербурге у Демута, в гостинице, а не в доме;
— в Москве держится за сеть домов Ушаковы, Нащокин, знакомые; играет не как любитель, а как человек, втянутый в карточно-кредитную среду;
— к 1829 году имеет долговые обязательства уже на десятки тысяч;
— расплачивается не только деньгами, но книгами, рукописями, векселями;
— использует друзей не только для разговоров, а как финансово-социальных посредников.

Вот это и есть настоящий парадокс судьбы Пушкина: он хочет стать главой дома, но живет как человек без дома; хочет жениться, но обременен карточной зависимостью; хочет независимости, но подписывает векселя и зависит от игроков, друзей, кредиторов и будущих гонораров.

Друзья поэта

Как друзья поэта относились к его пагубной страсти? Они в целом реагировали не как на «грех», а как на опасную, но привычную дворянскую болезнь. Они видели, что Пушкин себя разоряет, ворчали, уговаривали, спасали деньгами, хлопотали перед властью — но не рвали с ним и не ставили ему ультиматум. Вяземский прямо укорял. В 1828 году он писал Пушкину: «Узнал я, что ты проигрываешь деньги Каратыгину. Дело нехорошее… я надеялся, что ты уже бросил карты и принялся за стихи». Это не шутка и не светская улыбка. Это раздражение близкого человека: хватит дурить, садись работать. Жуковский высказывался не столько про карты, сколько про всю линию поведения.

Жуковский занимал позицию старшего друга: признавал гений Пушкина, но его жизненное поведение не принимал и пытался воздействовать на него. Он неоднократно употреблял свое влияние, чтобы помогать Пушкину — в 1820, 1824, 1826, 1834 и 1836 годах. То есть Жуковский видел не отдельный карточный проигрыш, а общий риск: Пушкин талантлив, но может сам себя погубить политически, нравственно, финансово.

Нащокин — понимал изнутри, потому что сам был из этой среды. Нащокин не был строгим «трезвенником», который смотрел со стороны. Он сам числился среди московских картежников. Его свидетельство особенно важно: за зеленым столом Пушкин мог проводить хоть сутки; в картах ему не везло, и играл он дурно, поэтому почти всегда оставался в проигрыше. Вот это убийственная характеристика: не просто азартен, а азартен без мастерства. Для друзей это было видно: он не «игрок-профессионал», а человек, которого тянет к столу и который там регулярно теряет деньги. Издатели и кредиторы фактически обслуживали эту яму. До женитьбы и после Пушкин часто закрывал дыры будущими литературными доходами: авансами, правами на издания, ссудами. Это создавало иллюзию, что катастрофу можно каждый раз отложить.

Итог: друзья Пушкина не были слепыми. Они видели, что он рушит себя. Но реагировали по-дворянски: пожурить, одолжить, похлопотать, вытащить из очередной ямы, уговорить «заняться стихами». Никто не мог сказать ему: «Ты болен азартом, тебя нельзя пускать к столу, деньги тебе давать нельзя». Такой язык тогда среди дворян не был принят. Поэтому вокруг Пушкина сложилась не защита, а система мягкого спасения, которая каждый раз помогала пережить последствия — и тем самым позволяла следующему проигрышу случиться снова.

Пушкин и женщины

Повседневные женщины Пушкина в 1826-1831, скорее всего, принадлежали к одному из трех слоев: цыганская певица / женщина хора, актриса / театральная женщина, женщина при игорном доме / содержанка игрока. Пушкин монахом не был. В 1826-1827 годах есть свидетельство, что Соболевский «возит его по трактирам, кормит и поит на свой счет»; о Пушкине сказано, что он редко бывает дома, то есть в гостинице Демута. Женщины почти наверняка были частью такой среды.

В письме Е.М. Хитрово Пушкин пишет: «…я больше всего на свете боюсь порядочных женщин и возвышенных чувств. Да здравствуют гризетки! это и гораздо короче, и гораздо удобнее… Я пресытился интригами, чувствами, перепиской и т. п. Я имею несчастие быть в связи с особой умной, болезненной и страстной, которая доводит меня до бешенства, хотя я ее и люблю всем сердцем. Этого более, чем достаточно для моих забот и моего темперамента».

Графиня Аграфена Закревская-Толстая

Об этом знал Вяземский, имеется письмо Пушкина Вяземскому от 1 сентября 1828 года. Пушкин пишет, что пустился в свет от бесприютности, что без «медной Венеры» умер бы от тоски, что пишет ей стихи, и что она сделала его своим «сводником». Вересаев приводит письмо Вяземского от 25 сентября 1828 года, из которого видно, что Вяземский понял адресата пушкинского «Портрета»: речь о женщине, сравниваемой с «беззаконною кометою». То есть Вяземский не просто получает шутку про «медную Венеру», а прямо отслеживает пушкинские стихи к ней.

Арсений Андреевич Закревский
Он вышел не из высшей придворной аристократии, а из сравнительно скромного дворянства; позднее Денис Давыдов язвил, что Закревский не из тех, кто «в колыбели валяется на розовых листах». Его карьера была сделана войной, штабом и личной выслугой. До 1823 года он занимал важные штабные должности, руководил инспекторским и аудиторским департаментами. Булгаков писал, что Закревский «целый день работает, как собака».

Его брак был социально-политической сделкой, а не романом равных партнёров. В 1818 году Александр I способствовал браку Закревского с графиней Аграфеной Фёдоровной Толстой, потому что у Закревского не хватало средств, а она была одной из богатейших невест своего времени. Аграфена была единственной дочерью графа Ф.А. Толстого и унаследовала крупные имения в Пензенской, Нижегородской и Московской областях. Очевидно, что богатая жена высокого чиновника в большом свете, это не затворница, она сама центр притяжения. Муж не «выводит» ее в свет, как девочку, она сама держит салон.

С 30 августа 1823 года Закревский был генерал-губернатором Финляндии, в 1828 году, оставаясь финляндским генерал-губернатором, он стал еще и министром внутренних дел России. Даже если физически он бывает в Петербурге, его жизнь — это не домашний режим, а государственная машина. В источнике прямо отмечено, что в министерстве он устанавливал «железную дисциплину» и регламентировал чуть ли не форму чиновничьих перьев.

То есть Пушкин в 1828 году сталкивается с женщиной, у которой муж не слабый, но занятой, перегруженный, административный. Такой муж страшен как возможный мститель, но он не сидит в гостиной и не пасет жену. В 1828 году Аграфене ещё 29 лет. Это не девица под родительским надзором, как Оленина, и не будущая невеста, как Гончарова. Это замужняя, богатая, уже состоявшаяся женщина. У нее есть ребенок — дочь Лидия, родившаяся 30 июня 1826 года. Именно такой возраст и статус дают максимум свободы: она уже не «охраняемая невеста», но еще молодая женщина в полной силе своей привлекательности.

Парадокс в том, что высокий статус Закревского не закрывал Аграфену, а делал ее почти неуязвимой. Жена министра внутренних дел и финляндского генерал-губернатора — это опасная женщина для любого мужчины, но одновременно женщина, вокруг которой неизбежно собирается свет.

Пушкин пишет Вяземскому 1 сентября 1828 года: без «медной Венеры» он умер бы с тоски, он пишет ей стихи, а она произвела его «в свои сводники». То есть ее «доступность» была не уличной, а аристократической: через салон, через доверительность, через записки, через светские поручения, через игру в наперсников и посредников. Ее репутация была частью ее силы. Современные материалы о Закревском прямо признают, что больше «на слуху» часто была его супруга Аграфена, благодаря славе красавицы и музы Пушкина, Баратынского и Вяземского. Культурная память сохранила ее как самостоятельный центр, а не приложение к мужу.

Пушкин в 1828 году был не просто поэт, а опасный, знаменитый, нервный, уже почти мифологический мужчина. Он был под надзором, по делу о «Гавриилиаде», в светском обороте, с репутацией дерзкого и сексуально свободного человека. Для такой женщины, как Закревская, он был идеальным объектом игры: не чиновник, не благонамеренный жених, не скучный сановник, а человек риска. Фраза «произвела меня в свои сводники» показывает, что она поставила его не в роль официального поклонника, а в более интимную роль доверенного участника ее любовного театра.

Очень важная деталь: 23 января 1829 года Вяземский пишет Пушкину в Петербург: «Мое почтение княгине Нине. Да смотри, непременно, а не то ты из ревности и не передашь». Если в январе 1829 Вяземский шлет поклон «княгине Нине» через Пушкина и еще язвит насчет ревности, значит, осенне-летняя история 1828 года не была мгновенной вспышкой. Она продолжалась в январе 1829 как узнаваемая интрига.

Закревская была не пушкинским «открытием». До него ею был увлечен Баратынский. Вересаев указывает, что в поэме «Бал», вышедшей в 1828 году, Закревская выведена под именем княгини Нины; основание — письмо Баратынского к Н.В. Путяте: «в поэме ты узнаешь гельсингфорские впечатления. Она моя героиня». Пушкин, и Баратынский рисуют ее как женщину, презирающую мнение света, страстную, порочную, почти заражающую страстью.

Современный комментарий к неоконченному прозаическому отрывку Пушкина «Гости съезжались на дачу…» также прямо указывает, что фрагмент задуман Пушкиным в 1828 году, действие связано с дачной великосветской средой под Петербургом, а прототипом Зинаиды Вольской является Аграфена Закревская, которой Пушкин был увлечен.

Письмо к Хитрово — самый сильный косвенный довод в пользу того, что с Закревской у Пушкина была именно связь, а не просто салонное любование. Вересаев приводит рассказ племянницы Закревской М.Ф. Каменской, утверждавшей, что Пушкин был влюблен в Закревскую без памяти, ревновал ее ко всем, и однажды, рассердившись в гостях, впился ногтями ей в руку до крови. Отношения Пушкина с Закревской не оборвались одним скандалом и не закончились «разрывом» в обычном смысле. Они выгорели между зимой и весной 1829 года. Причём, вероятно, не потому что кто-то кого-то разоблачил, а потому что сама связь стала для Пушкина невыносимой и одновременно у него появился иной жизненный вариант, юная Гончарова.

Закревская, вероятно, была для Пушкина доступна физически, но не принадлежала ему. А для Пушкина это было худшее сочетание. Он мог принять проститутку. Мог принять лёгкую связь. Мог ухаживать за недоступной девушкой. Но быть одним из нескольких мужчин вокруг женщины, которую он ревнует и которой одновременно помогает в её интригах, это унизительная позиция. Именно тут лежит внутренний механизм конца.

После Закревской Пушкин получил психологическую потребность выйти из режима бесконечной интриги. Пушкин познакомился с Натальей Гончаровой в Москве в конце 1828 года. Биографическая хронология фиксирует именно 1829 год, как год его сватовства к Гончаровой, а 1 мая 1829 года он уезжает на Кавказ. Вот это реальная точка конца связи с Закревской. Но она не исчезла из его головы. Работа над «Гости съезжались на дачу…» продолжается в 1829-1830 годах, хотя начало замысла относится к 1828-му; Закревская признаётся прототипом Зинаиды Вольской. Следовательно, женщина ушла из непосредственного быта, но не из воображения. Это типичный след тяжёлой связи. Пушкин уже движется к Гончаровой, уже меняет жизнь, но продолжает перерабатывать Закревскую литературно. Вполне возможно, что стремительное желание жениться на Гончаровой было не вопреки истории с Закревской, а отчасти следствием этой истории.

Татьяна Дмитриевна Демьянова, прозвище — цыганка Таня, иногда «Танюша». В справках она проходит как русская цыганская певица, знаменитая в Москве в 1830-1850-е годы. Это женщина не из «дворянского круга Пушкина», а из московского профессионального цыганского пения. Важнейшая деталь: ее знали не по фамилии, а по сценическо-бытовому имени Таня. Это значит, что для публики она была не «госпожа Демьянова», а живая артистическая фигура. Именно дом на Садовой улице в Москве важен для пушкинского сюжета, т.к. в нём в 1830/1831 году, по рассказу самой Тани, Пушкин впервые услышал ее пение в ночной частной обстановке.

В очерке «Цыганка Таня. О Пушкине и Языкове»: Маркевич застает ее уже 65-летней старухой, но с живой памятью о московской молодости. Главная сцена Тани — московский цыганский хор Ильи Соколова. Она была его солисткой, «примадонной». Позднее пела в хоре Ивана Васильева. В репертуаре у неё прежде всего русские народные песни, а не только романсы; сама она вспоминала, что романсов тогда пели мало, больше народное. Особенно славилось ее исполнение «Соловья» Алябьева на стихи Дельвига. Качество ее пения подтверждается не только пушкинской легендой. В 1832 году П.В. Киреевский писал Языкову, что слышал хор, где «примадонствует Татьяна Дмитриевна», и был потрясен; в поздней публикации это передано как свидетельство ее «соловьиного голоса».

Она вошла в круг Пушкина через П.В. Нащокина. У Нащокина была гражданская жена, цыганка Ольга Андреевна Солдатова, подруга Тани. Через эту среду Пушкин входил не в официальный концертный зал, а в частный московский цыганский быт: дом, вечер, ночной приезд, песни, еда, шампанское, разговоры. Музей музыки прямо указывает, что Таня рассказывала о встречах с Пушкиным, особенно о встрече в доме Нащокина перед свадьбой поэта; эти рассказы в 1874 году записал Болеслав Маркевич.

Первый яркий эпизод у Тани: поздно ночью, около двенадцати, к ним на Садовую приехали гости, среди них Нащокин и Пушкин. Таня уже расплела косу на ночь, вышла в домашнем виде. Пушкин сначала смеялся над ней, потом услышал пение, вскочил с лежанки и стал ее расхваливать. По рассказу Тани, после знакомства Пушкин стал часто ездить на Садовую к цыганам, иногда один, вечером и утром; просил ее петь, разговаривал, учился цыганским словам.

В одной утренней сцене — он сидит на лежанке, ест блины, велит купить шампанское, потом вспоминает, что его ждет кредитор. Рассказ записан со слов самой Тани. Самая сильная предсвадебная сцена — встреча у Нащокина за несколько дней до свадьбы Пушкина. Таня поет ему песню «Матушка, матушка, что во поле пыльно…», Пушкин воспринимает песню как дурное предзнаменование, плачет и уезжает. Таня Демьянова — доказанная близкая знакомая Пушкина из московского цыганского круга, женщина, с которой он проводил частные ночные и предсвадебные часы. Николай Языков был ею серьезно увлечен и посвятил ей три стихотворения: «Весенняя ночь», «Элегия», «Перстень». Таня была не случайной «развлекательной певицей», а фигурой, на которую реагировали люди пушкинского круга.

После пушкинского времени Таня продолжала быть известной московской певицей. Ее слава держалась долго: справки называют пик популярности 1830-1850-е, а «Московский журнал» пишет, что легендарная «пушкинская» Танюша продолжала выступать еще в 1860-е годы. Ее гитара работы московского мастера Ивана Краснощекова хранится в Российском национальном музее музыки.

Каролина Розалия Текла  Собаньска (Ржевуская)

Каролина Собаньска-Ржевуская

Родилась 25 декабря 1795 года в Погребище, в польской аристократической семье Ржевуских. Ее отец, Адам Вавжинец Ржевуский, бывший польский политический деятель, позднее российский сенатор; мать — Юстина Рдултовская. Среди ее братьев и сестер особенно важны: Эвелина Ганская, будущая жена Оноре де Бальзака, и Генрих Ржевуский, польский писатель.

По польской биографической справке, Каролина воспитывалась в Вене у тетки, Розалии Любомирской, жены Вацлава Ржевуского. Там же, по этому источнику, пережила раннюю любовную драму: ее возлюбленный покончил с собой. Около 1815 года она вышла замуж за Иеронима Собаньского, богатого подольского помещика и человека, связанного с торговыми делами в Одессе. В браке родилась дочь Гонората Констанция. Но брак быстро фактически распался. Польский источник пишет, что после нескольких лет совместной жизни Каролина связалась с генералом Яном (Иваном) Виттом; пушкиноведческий источник уточняет: уже в 1816 году она отдалилась от мужа, а в 1825 году формально развелась.

Главная связь Собаньской — граф Иван Осипович де Витт, он же Ян де Витте, генерал, глава российской разведывательной и контрразведовательной службы на Кавказе и в Причерноморье. Польский источник говорит, что в 1818 году она познакомилась с Виттом, который стал ее любовником, она участвовала в светской жизни города. В начале 1820-х Собаньская — одна из самых заметных женщин Одессы.

Рисунок А.С. Пушкина

С Пушкиным она познакомилась раньше Одессы, источник указывает 1821 год в Киеве, затем уже более плотное общение в Одессе. Польский биограф пишет, что в 1823 году Пушкин вошел в одесский круг Собаньской; русские источники о письмах Пушкина говорят, что она жила в Одессе как открытая спутница Витта и была фигурой скандальной. Пушкин был ею сильно задет.

В 1830 году он снова возвращается к ней письменно и в творчестве. Известны два черновика писем Пушкина к Собаньской от начала 1830 года. Комментарий РВБ/ГИХЛ относит их к письмам Собаньской от 2 февраля 1830 года. Пушкин пишет не как равнодушный знакомый. Там тон человека, который вспоминает давнюю страсть, возвращается к ней перед браком, почти проверяет себя. Еще один важный текст «Что в имени тебе моем…», написанный 5 января 1830 года в альбом Каролины Собаньской. Комментарий RVB прямо указывает: стихотворение написано в ответ на просьбу красавицы-польки Каролины Собаньской. То есть в начале 1830-го Собаньская не миф, а живая женщина в его ближайшем эмоциональном поле.

Для Пушкина она была особенно опасна потому, что рядом с ней он не был хозяином игры. За ней стоял Витт, агентурная сеть, польско-одесская интрига, опытная женская власть. Поэтому его позднее возвращение к ней в 1830 году, это не сентиментальная случайность он еще раз мысленно возвращается к женщине, которая принадлежала его прежней, южной, опасной жизни.

В 1830 году Пушкин возвращается и к Воронцовой

В 1830 году Пушкин возвращается и к Воронцовой.
Речь о стихотворении «Прощание», написанном 5 октября 1830 года в Болдине: «В последний раз твой образ милый / Дерзаю мысленно ласкать…»

В предварительном списке стихотворений для издания Пушкин обозначил этот текст, как «К E.W.», причём E.W. написано монограммой того типа, которым он обозначал Elise Woronzoff — Елизавету Воронцову. Томашевский специально указывал на такую пушкинскую монограмму и музей Болдина также объясняет атрибуцию именно этим обстоятельством.

Пушкин в 1830 году уже: пережил Закревскую; просватался к Гончаровой; сидит в Болдино перед женитьбой. И именно тогда он пишет: «В последний раз…» То есть одесская история спустя шесть лет ещё не была внутренне закрыта.

У Пушкина действительно был знаменитый сердоликовый перстень-печатка. Перстень существовал физически, был известен современникам, позднее принадлежал Жуковскому, затем Тургеневу, оказался в музейном собрании Лицея. Сохранились его описания и оттиски печати. На камне находилась восточная надпись; позднейшие ориенталисты связывали её с еврейско-караимской средой и читали как имя владельца, а не как магическую формулу. Следовательно, популярная история о «каббалистическом заклинании» — в значительной степени романтическая интерпретация непонятной современникам надписи.

Пушкин чрезвычайно дорожил перстнем. Уже осенью 1824 года, находясь в Михайловском после высылки из Одессы, Пушкин настойчиво просит Льва Сергеевича прислать ему перстень. В традиции приводятся его формулы вроде: «Мне скучно без него». Позднейшая цепочка владения сопровождалась устойчивой атрибуцией перстня Воронцовой. Особенно важна записка И.С. Тургенева 1880 года, где прямо сказано, что перстень был подарен Пушкину в Одессе Воронцовой. Жуковский после смерти Пушкина также называл его пушкинским талисманом и писал, что снял перстень с мёртвой руки поэта.

Имела ли Воронцова два одинаковых перстня? Один подарила Пушкину, второй оставила себе; они запечатывали ими тайные письма. Есть свидетельство П.В. Анненкова со слов сестры Пушкина, Ольги Сергеевны Павлищевой. Она рассказывала, что, когда в Михайловское приходило письмо из Одессы с печатью, украшенной такими же знаками, как на перстне Пушкина, тот запирался у себя и никого не принимал. Этот рассказ воспроизводится в исследовании истории переписки Пушкина и Воронцовой.

Свидетельство Павлищевой через Анненкова говорит о письмах из Одессы с узнаваемой печатью. Сам Пушкин после Одессы пишет «Сожжённое письмо»: «Прощай, письмо любви! прощай: она велела…». Датировка относится к 1824 году; текст прямо описывает письмо любимой женщины, которое адресат уничтожает по её приказу. Пушкиноведы и текстологическая традиция связывают этот узел с Воронцовой; у самого Пушкина встречается монограмма E.W., известная по её подписи. Перстень действительно мог функционировать как знак тайной корреспонденции. В условиях Воронцовой это совершенно рационально, ибо она — жена генерал-губернатора, любое письмо могло быть катастрофическим, оттиск печати позволял идентифицировать отправителя без открытой подписи. Это реконструкция, но она прямо опирается на свидетельство о письмах из Одессы с узнаваемой печатью.

Графиня Софья Михайловна Шувалова-Воронцова, предположительно внебрачная дочь Пушкина

В 1827 году Воронцова ещё присутствует в пушкинском символическом поле; традиционно с её приездом связывают «Талисман». 5 октября 1830 года перед браком Пушкин пишет «Прощание», с высокой вероятностью — Воронцовой: «В последний раз твой образ милый…» и выходит, что ни Закревская, ни Оленина, ни Ушакова, ни даже уже выбранная Гончарова не уничтожили внутреннюю связь с Воронцовой. Дальнейшее покажет, что в 1830 году была скорее попытка внутреннего закрытия любовной связи перед браком. Но человеческий контакт не исчез.

Главный вопрос: связано ли всё это с ребёнком? Перстень и переписка доказывают или очень сильно поддерживают: исключительную эмоциональную значимость Воронцовой; продолжение контакта после высылки; тайный характер части переписки; сознательное уничтожение компрометирующих писем как практику; длительность памяти о связи до 1830 года и далее. Однако вопрос не сводится к простому «Пушкин или Воронцов», там есть Александр Раевский как возможный прикрывающий, настоящий или конкурирующий отец. Тем не менее Воронцова не была для Пушкина закончившимся одесским эпизодом. Связь пережила высылку, вероятную тайную переписку, последующих женщин и дошла внутренним следом минимум до Болдина 1830 года, а документальным контактом — до 1833-1834 годов.

Заключение

1826-1831 годы — это не «период после ссылки и перед женитьбой». Это шесть лет, когда Пушкин пытается собрать себя заново: как поэта, как дворянина, как мужчину, как хозяина жизни. Итог неоднозначный: в поэзии, огромная победа; в политике, вынужденный компромисс; в быту, провал, прикрытый браком и гениальной работоспособностью. В поэзии его главное стремление в том, что он хочет перестать быть просто блестящим лириком и южным романтиком. Он проявляет себя, как национальный профессиональный писатель, который работает во всех жанрах: романе в стихах, исторической драме, поэме, прозе, критике, журналистике.

Он становится литературным производителем высокого класса. Его произведения становятся более реалистичными. Творчество даёт деньги, но не даёт устойчивости в обществе. Литература уже становится профессией, но еще не может прокормить его образ жизни без долгов и авансов. Он вернулся в Москву и Петербург, снова печатался, вошел в центральную культурную жизнь, сохранил связи с друзьями. Он стал тем, кто написал за целое поколение и остался в истории.

В быту к 1830-ому году он хочет стать взрослым: иметь жену; иметь дом; иметь регулярный солидный доход; быть не вечным гостем, а хозяином; не зависеть от друзей и кредиторов; не жить в гостиницах; не быть только салонной знаменитостью. Впервые в истории русской литературы возникает взгляд на литературу (в том числе поэзию), как на деньги. Рукописи, издания, будущие гонорары, экземпляры книг — все это становится финансовым ресурсом.

Пушкин 1826-1831 годов — человек, который в искусстве уже построил империю, а в жизни все еще не смог построить дом, бюджет и безопасный брак.

Конец второй части. 2026 год.