Роман Ф.Горенштейна «Место»

О книге и о времени
Первые несколько десятков страниц романа читал с неприятным удивлением, — борьба какого-то человека за койко-место в общежитии, с упоминанием связанных с этим лиц и подробностей. — Все как-то мелко, прозаично, — зачем мне надо во все это вникать? Человек, от лица которого идет повествование, мне не симпатичен, многие его мысли и дела вызывают вопросы, а порой и отвращение. Хотел уже прекратить чтение, но вскоре втянулся, «вчитался». Это при том, что в повествовании ничего не изменилось, — все тот же мелкий быт и действия непривлекательные. Но почему-то эта история стала восприниматься, как отражение неких глобальных процессов, происходивших в советском обществе в тот период.

Предыдущий роман писателя, который недавно прочитал, убедил меня, что одна из главных характеристик его работ — достоверность. В этой книге речь идет о середине пятидесятых годов, периоде, предшествующем 20-му съезду партии, на закрытом заседании которого Первый секретарь ЦК КПСС Н.С. Хрущев зачитал доклад с критикой культа личности Сталина.

В те годы я был ребенком, в процессы погружен не был, они лишь слегка касались моего внимания. Но мне хорошо знаком другой период — «перестройка», и все, что с ней было связано. Вижу аналогию между событиями конца 50-х и того, что происходило через 30 лет, в конце 80-х. И потому, как мне кажется, понимаю и чувствую те далекие процессы правильно. Объединяет периоды всеобщая и полная политизация советского общества.

Повествование идет медленно, от первого лица, впечатления и действия сопровождаются непрерывным мыслительным процессом в голове рассказчика, течение которого воспроизводится со всеми нюансами, без цензуры изложения. В реальности нечто подобное происходит, но не всегда, и не настолько четко. Обычно многое скрыто на уровне подсознания. Здесь автор как бы извлекает из глубины всю ту умственную работу и переводит ее в реальные мысли-слова. Сходную рефлексию можно наблюдать у героев Достоевского. Я упомянул, что герой мне неприятен (в отличие, например, от того же Раскольникова), но образ мышления у них (а быть может, и у меня самого) сходный. Многое из всего этого пригодно лишь для «внутреннего потребления» и его не следовало бы выносить наружу. Подобные откровения принижают не только конкретные личности, но и человека как такового.

У меня были знакомые, от которых я слышал, что они «не любят людей». Из анализа размышлений героя книги как раз и вытекает образ человека, в глубине своей мелочного, обидчивого, готового к поступкам аморальным, от чего удерживают его лишь соображения практического свойства. При столь высокой откровенности, во всей полноте проявляется животное начало человека.

Нельзя так близко приближаться, поскольку при этом в человеке можно разглядеть свойства неприятные, обычно скрываемые при его представлении в социуме.  Нельзя слишком близко приближаться к человеку, в нем можно отчетливо разглядеть свойства неприятные. Хотя бы по той причине, что человек социальный не должен обнаруживать некоторые личные качества, не поощряемые обществом, — таковы требования социальной жизни.

Есть тут вопрос, — может быть, автор слишком откровенно показывает скрытое, что есть у каждого, и потому мне этот человек неприятен? И замечаю ли я в себе то, что сейчас вызывает мое неприятие? Или, может быть, себе я их прощаю?» — Возможно. Но мне кажется, у разных людей на этот счет свои приоритеты и свои представления о том, что при каких условиях допустимо. И если просканировать, а потом изложить движение мысли в собственной голове, то не каждый сможет с этим согласиться и принять.

Если истинные мотивы слов и поступков человека столь далеки от социальных эталонов, то может и не следует стремиться к «буржуазному индивидуализму», поднимая на щит индивидуальность, — она в своих глубинах не гуманна, мелочна, порочна. Надо обратиться к социалистическим предпочтениям, где индивидуальность стирается, вливаясь во всеобщее, где принимает диктуемые социумом черты?

Противоречия социалистических принципов и «буржуазности» проявляются на уровне человека, который уже оторвался от природы, но еще не готов культивировать в глубинах самого себя эталонные социальные нормы. Они возникают как необходимость, подавляющая природные порывы. Социализм стремился как можно более стряхнуть с человека природное, оставив лишь самое необходимое для существования. В перспективе, разлад между природным и социальным должен быть как-то устранен. — Конечно, в пользу социального! Впрочем, на Западе сейчас настолько сейчас не желают угнетать природное, что даже природные аномалии вписывают в социальный контекст.

* * *
Угрюмая советская реальность середины и конца 50-х… Возможно, она такова, если глядеть на нее из нынешнего далека или с той позиции, где пребывал герой романа. Но у его современников, несомненно, могли быть и другие приоритеты, совсем другое восприятие. Я ничего не могу уверенно сказать о том времени ни хорошего, ни плохого, в 1956 — 1961 мне было 7 — 12 лет. Я видел много того, что нравилось, многое вызывало отторжение. Сосредоточившись на чем-то одном, можно было бы написать светлый рассказ, полный оптимизма, либо наоборот, мрачный. Я это сделал, оформив свои воспоминания, в которых немало оптимизма. Горенштейн в своем романе писал картину в мрачных тонах.

Политика, как никогда, в то время вторгалась в текущую жизнь, доходила до самых глубинных слоев, до бытовых и личных, вызывая на всех уровнях ожесточенные споры. Недавно, в дискуссии на сайте https://obsuzhday.com/q/98497746 на вопрос «Как в Древней Греции называли людей, не интересующихся политикой?», я увидел ответ — «Идиотами». Причем, людей с психическими отклонениями стали так называть гораздо позднее. Не знаю, насколько достоверна та информация, но готов ее принять, она как-то коррелирует с моими собственными представлениям того времени. — Тех, кого политика не интересовала, я считал обывателями, погруженными в свой ничтожный быт, что, по моему мнению (которое тогда пестовало государство), недостойно нормального (т.е. социально активного) человека. — Лексика другая, но суть все та же.

Сам я «идиотом» не был. Уже с 12-ти лет (1961) читал «взрослые» газеты, и политика с тех пор стала одним из больших и важных моих интересов. Так продолжалось до окончания советских времен, т.е. до моих лет 43-х. Потом случился перелом, и сейчас считаю политику — набором сказок, которыми развлекают плебс, изображая борьбу возможностей и противоположностей. Я верю в то, что социальная организация практически не зависит от воли людей, от сильных личностей или партий, она вытекает из собственных (государственных) потребностей с учетом внутренних и внешних обстоятельств.

В такой позиции есть нечто от советских идеологем. Одна из целей советского государства было включение каждого гражданина в жизнь общества так, чтобы его личные цели и желания совпадали с государственными. В пределе, личная и социальная жизнь не должны различаться. Поэт Маяковский об этом сказал так: «Радуюсь я, это мой труд вливается в труд моей республики». Одним из результатов советской «парадигмы» была всеобщая политизация населения. Все, что происходило в мире и в стране, имело значение для каждого гражданина («доходило до домохозяйки»). Разбирая архив одной знакомой дамы после ее смерти, мне попалось письмо, написанное в 60-е. В нем ее знакомый (Д.Ф., старше ее лет на 30), к которому она относилась с почтением, пишет (цитирую): «Мои хозяйственные претензии остались примитивными». Его не беспокоит потребление каких-то материальных благ, нет никакого стремления это потребление приумножить. Его интересы пребывают далеко-далеко от того места, где он пребывает. «Я живу не столько собой, как Африкой, Азией и Латинской Америкой, т.к. там происходит беспрерывное уничтожение народов…». У современного человека подобные слова могут вызвать усмешку — «газетный штамп», — сейчас этим не живут и так не думают. Но в то время таковы были реалии.

…Вспоминаю 60-70-ые годы. Постоянно читая газеты, я внимательно отслеживал события. Они разворачивались «в реальном времени», происходили на моих глазах и втягивали в себя, как может «захватить» погружение в интересную книгу или фильм. Были у меня и другие интересы, акценты, но суть — все та же. Более того, берусь утверждать, что подобное состояние вообще было свойственно русской, а затем советской интеллигенции. О первой свидетельствуют писатели того времени. Одной из причин революции 17-го года, как понимаю, была большая вовлеченность интеллектуального слоя общества в происходящие события, его причастность к ним и зудящее «чувство вины». Все закончилось плохо, но до поры до времени это не осознавалось. О русской интеллигенции могу судить, вспоминая свою соседку по квартире Ксению Александровну (первая половина 60-ых годов). Она из дворян, с хорошим образованием, 40 лет прожила до революции. Ее разговоры со своей сестрой часто были посвящены событиям в мире. Трагедии, происходившие где-то в далеких странах, они принимали близко к сердцу, как свои собственные, со странной даже для меня сопричастностью. В 60-е было неспокойно во Франции, сестры аристократического происхождения сочувствовали рабочим.

И вот, схожую политическую увлеченность я вижу и узнаю у героя книги Горенштейна. Он воспринимает людей по одному (для себя главному) признаку: сталинист/антисталинист, что говорит о его полной вовлеченности в политические процессы, происходившие в то время в стране. Шла вторая половина 50-х. Я был ребенком, но и до меня доходили отголоски тех событий. Моя мама была убежденная «сталинистка», до конца жизни она не могла отказаться от того, что было в нее вложено сталинской школой 30-х годов. Она ненавидела Хрущева и лояльно относилась к Брежневу, поскольку он хотя бы не трогал Сталина. Нелюбовь к Хрущеву к октябрю 1962-го года превратилась в ненависть. В тот год внутренняя продовольственная проблема, вызванная неурожаем, наложилась на внешнеполитическую напряженность, быстро докатившуюся до Карибского кризиса, когда до ядерного конфликта оставался один шаг. Помню, как потрясая желтоватым батоном, испеченным бог знает из чего, добытым после долгого стояния в очереди, мама громко на кухне ругала последними словами Хрушева, Фиделя Кастро и Кубу, вспоминая добрым словом Сталина. И такие настроения, по моим наблюдениям, были распространены широко.

Мне не импонирует та атмосфера, которая, согласно Горенштейну, царила в советском обществе конца 50-х. Она была взрывоопасная, что, как потом стало известно, произошло в Новочеркасске. Горенштейн описал подобный бунт, как понимаю, достоверно. У автора вообще все выглядит очень реально, я не видел у него ни единого сюжета, который не совпадал бы с моими воспоминаниями или ощущениями того времени, хотя в подростковом возрасте я жил и «варился» в другой среде…

Но это случилось немного позже, а в конце 50-х в обществе, по моему мнению, ощущалась эйфория, для которой борьба сталинистов и антисталинистов была чужда. «Среднестатистическую молодежь» политика не очень интересовала, она «отрывалась», осваивая новые возможности, которые несла культура приоткрывающегося Запада. Модная одежда, да и вообще, «красивая жизнь» входили в приоритет и оттесняли выяснении политических отношений «кто прав, кто виноват». — Тем, кого я мог наблюдать вокруг себя, на это было «глубоко наплевать». Сам я тогда еще не мог иметь собственное мнение, но уже был антисталинистом, относился к Хрущеву положительно.

Улица, двор, где проходило мое «воспитание» были асоциальны. Там отрицалось все советское, презирались святыни, а героями, достойными подражания, были бывшие зеки, дети из колонии с матерной лексикой, смачно докуриваюшщие окурки. — Они иногда заходили к нам во двор. Но и без них ненависть и вражда к «чужакам» (из соседнего двора) составляли едва ли не стержень дворовой жизни.

Не сомневаюсь, что Фридрих Горенштейн пишет «чистую правду», я верю его каждому слову. Но он показывает в книге лишь один из срезов советского общества, определенный круг, а таких «кругов» было много. И согласно рассуждению в предыдущей части, — все нормально, иначе и быть не может.

В 1959-м мне исполнилось 10 лет, ничего особо плохого вокруг себя я не видел, не слышал, не замечал. Читал газеты «Ленинские искры» и «Пионерскую правду», полные оптимизма, устремленные в будущее, которое, конечно, нам, школьникам, представлялось светлым. Двор казался дном, антиподом основной жизни, которую предлагала семья и школа. Во дворе бывало страшно, но он притягивал, манил, как, бывает, притягивает оппозиционность. Вступая в жизнь, я рано обнаружил ее разные стороны, но, кажется, тянуло меня более вверх. В 12 лет с интересом стал читать взрослые газеты «Правда» и «Известия», был в курсе мировых событий. Симпатизировал Фиделю и Хрущеву, ненавидел Сталина и верил в коммунизм. За Хрущева было иногда неловко, — он позволял, как мне казалось в импровизациях нечто не очень приличное, недостойное той высокой должности, которую занимал. Не нравился и нарастающий культ Хрущева, поддерживаемый советскими СМИ. «Верный ленинец», — такая была у Хрущева характеристика. В рассказах об успехах разного рода непременно упоминалась ведущая роль «лично Никиты Сергеевича».

К тому времени Хрущев сдавал физически. Говорил много, ежедневно, по разному поводу. Но все чаще вдруг начинал заикаться и прямой эфир достаточно долго передавал издаваемые им нечленораздельные звуки. Все это было неприятно, а за иные пассажи стыдно…

* * *
Во всем том брожении конца 50-ых, отраженном в романе, есть ощущение какого-то сумасшествия, чего-то, далекого от реальности, особенно в деятельности подпольных групп, в частности, планирующих теракты. Но можно уверенно сказать, что интеллект в развитии едва ли не любой идеи, отталкиваясь от реальности, вскоре покидает ее и уходит в сферы, далекие от здравого смысла. Я наблюдал это в науке, а в политике, вероятно, этот путь короче. Идеи, составлявшие основу тайных сообществ, мне представляются проявлением искаженного, или заблудившегося сознания. В то время, конечно, ничего я не слышал о подобных политических кружках, но, не сомневаюсь, что они существовали. Во всяком случае, в области литературы, живописи и других искусств это факт, — кроме официального соцреализма возникали другие направления. Иногда они не противоречили по форме «официозу», но по сути были весьма «крамольные». Вольнодумство, зародившееся при Хрущеве, сохранилось и в 70-е. В частности, мне знакома реальная история подмены тематики собрания, аналогичная описанной в романе.

При всех издержках и «завихрениях» истории, не скажу, что отдам предпочтение движению «по прямой». И соглашусь с мнением, что вещь совершенная непременно должна включать в себя некую «чертовщинку». В этом смысле, совершенный персонаж — журналист, в котором всегда сохранялась «легкая оппозиционность». Настолько легкая, что даже нравилась Сталину.

В 70-е годы мои взгляды были того же типа. — Отрицание, но не полное, не безусловное. И когда я познакомился с АБ (1979), его крайние взгляды вначале казались чрезмерными, хотя впоследствии я с ними согласился. Желание перемен было так велико, что если бы вдруг на пути моем возникло какое-то подобие «тайного сообщества», не исключаю, что мог бы с ним взаимодействовать. Но только взаимодействовать, — не более того, что определяется уже личными качествами, а также тем обстоятельством, что для меня это был не более чем политический фон текущей жизни, которая радовала и огорчала, и в которой приходилось решать множество текущих проблем, далеких от политики.

У героя книги это не так. Он всецело поглощен идеей борьбы и она составляет суть ее жизни, он готов был ради нее на многое. Достаточно сказать, что в период «борьбы за койко-место» у него был список врагов, с которыми он понемногу разбирался, обновляя и расширяя список.

Оппозиционные отрицания свойственно юности. Во все времена молодежь стремилась изменить существующий порядок, доставшийся им от родителей. Причины, цели и методы, какими это порой осуществляется, вызывают, мягко говоря, недоумение. — Глупость, фантасмагория, театральность, — все будет справедливо для внешней стороны молодежных движений разного толка любого периода. И когда они завершаются успехом, как это было, например, в России 1917 года, несут с собой такие разрушения, что для восстановления необходимы десятилетия и меры чрезвычайные.

Судьба революционера — погибнуть в огне разожженного им пожара. Кому удается выйти из огня, теряют революционность, живут нормальной жизнью. Подобно Григорию Цвибышеву, например. Два раза в повествовании проскочили его слова: «Я не люблю Россию». Но в возрасте более солидном («после тридцати») он фактически дезавуирует такие речи. (У меня лично это случилось позднее).

Мне кажутся настолько аномальными взгляды молодых людей (изложенные в книге), что, учитывая многие истории, как литературные, так и реальные, у меня все более складывается представление о том, что человек становится политически дееспособным лишь где-то после тридцати лет, а до такого возраста молодежь и близко нельзя подпускать к государственному управлении. В качестве первого шага, необходимо резко повысить возрастной избирательный ценз.

* * *
Интересны главы, посвященные судьбе Висовина. Обратил внимание, что пострадавший, обвиненный в преступлении, которого не совершал, а скорее, наоборот, он предлагал подумать о том, как предотвратить реально последовавшие неприятности, после размышлений и анализа он все-таки определил суть своей вины и признал справедливость наказания. Вина, по его мнению, имела совсем другую суть, чем то, что было предъявлено, но она представлялась реальной и наказание соразмерным.

Мне это напомнило рассказ одной бывшей узницы сталинских лагерей о том, что у всех, кого она встречала там, все-таки были какие-то отклонения от абсолютной «политической непорочности» и, следовательно, для наказания была причина. Другое дело, что те мелкие отклонения были раскручены до ужасающих размеров, но это дело техники специалистов-следователей. В том признании сквозила мысль, что следы логики можно найти даже в том, что кажется полным абсурдом. С таким положением я согласен, — доказать можно все! Доказать реально, — так, что все будет выглядеть правдоподобно. Я это понял из других источников и приведенные примеры просто хорошо согласуются с той позицией. А вывод этот важен, он имеет серьезные следствия. Например, такое, что разные картины мира могут быть внутренне безупречно стройными, но любая из них будет выглядеть с другой позиции как ложь, абсурд, и трудно найти хотя бы какие-то точки соприкосновения. Иное можно лишь ассимилировать или отклонить.

Я убежденный противник смертной казни, а по большому счету, и большинства судебных процессов, где вина неочевидна и вытекает из длинной цепочки рассуждений, связующих воедино разрозненные факты.

Крайний вывод из подобных позиций — «Правды нет!». Не так много событий, о которых можно уверенно сказать: «Это правда!», да и у каждого по этому поводу обычно есть субъективное мнение. В свою очередь, такая позиция порождает всеобщий и полный скептицизм у того, кто ее разделяет. Автор и его главный герой мыслят скептически. И не могу сказать, что данный способ понимания плох, — напротив, он располагает к размышлениям, чему не способствует полное согласие. — Принимая все в целом, надо принять и сопровождающие его нюансы. С другой стороны, полное отрицание обычно основано на противоречии с некой уже принятой позицией. И только частичное согласие (или отрицание), т.е. с сомнениями, порождает внутреннее брожение, дабы после анализа оформилось окончательное частное мнение.

К результатам подобного брожения можно отнести и внутреннюю оппозиционность, присущую журналисту, своей статьей погубившего Висовина. Горонштейн как бы показывает на разных примерах проявление «встроенного» скептицизма, вероятно, ему он тоже хорошо знаком. А проявления в разных индивидуумах одного и того же человеческого качества может различаться до антагонизма.

* * *
Мне трудно сказать, насколько Горенштейн был инициатором мнения, сложившегося у меня по так называемому «еврейскому вопросу», но, несомненно, он тому способствовал. Суть такова.

Обществу по каким-то причинам необходима вера в существование «всемирного зла», несущего ответственность за многие происходящие неприятности. И вот, таковым были назначены евреи. Причины сложившегося положения значения не имеют, — так получилось, — в каком-то историческом периоде они подошли на эту роль. И сложилась соответствующая мифология, — теоретическое построение. Все бы было ничего, если бы избранный «источник зла» оставался в пределах мифологии, не имел конкретного материального воплощения. Я замечал на других примерах, что стройные или оригинальные теоретические построения могут быть внутренне гармоничны, но они обязательно должны быть отделены от практики. Это как идея социализма, которая была прекрасна, пока не воплотилась в образе СССР. По некоторым признакам, сейчас вызревает представление о другом источнике «мирового зла», в качестве такового теперь выступает Россия. Если так, у русских и евреев будет схожая судьба.

Если верно, что существует такая «системная необходимость», то никакие культурные или государственные противодействия не смогут навсегда искоренить антисемитизм. Разве что будет избран другой народ, а в идеале — нематериальная субстанция. Впрочем, таковая (в форме дьявола) имеется, но по какой-то причине этого мало, понадобилось нечто «материальное».

* * *
В заключение, небольшой комментарий к словам А.Макаревича: «80 процентов населения Земли идиоты» (https://snob.ru/news/172748/)

- Я, несомненно, попадаю в те 80 процентов глупцов, поскольку не только не думаю, но и думать категорически отказываюсь, поскольку это не только бесполезно, но и вредно. Думать может, имеет право только тот, кому это положено по статусу. Если статус или должность другие, то уж и не пытайтесь, ваши предложения будут глупы, а порой, — разрушительны. Я не верю в демократию. «Коллективный разум» существует, но он проявляется совсем не так, как это предполагается. Механизмы его проявления не изучены, задача лишь обозначена, причем только в общих чертах. — Разговоры о «глубинном государстве», или «глубинном народе» — они на такую тему. Но не все готовы признать даже суть вопроса.

Если сузить тему и говорить только о политике, то приведенный высокий процент идиотов напрочь дискредитирует такой инструмент, как выборы. — Нельзя же позволить идиотам хотя бы как-то влиять на дела государственные. Во многих государствах (в том числе, в США) система устроена так, что выборы — фикция, «приманка для идиотов», они ничего не значат. Но и там, в Америке система вдруг дала сбой, допустив Трампа. Он пытается одолеть систему, но получается плохо, попытки обречены.

Я уверенно причисляю себя к партии глупцов, поскольку считаю, что нет никакого смысла говорить о политике, но иногда, отдавая дань идиотизму, об этом все же говорю. Бывает, интересуюсь. При том, что понимаю, — истинные смыслы сокрыты в глубине, они познанию и сознанию недоступны.

Вероятно, мой агностицизм питается словами из «Книги книг», — Библии, которую когда-то прочитал и усвоил. Особенно четко по этому поводу высказывается Экклесиаст. Например (цитата): «…не может человек найти суть дела, что делается под солнцем,- Сколько б ни трудился искать человек — не найдет; И если даже скажет мудрец, что сумеет, — не найдет».

В делах социальных, понятие Бог сейчас пытаются конкретизировать в других форматах. Я проникся осознанием того, что человек свободен лишь в малой области своей компетенции, границы которой не выходят далеко за пределы быта. И даже если кто-то занимает высокое положение, должен понимать, что он лишь малая деталь большого сложного механизма…

Ханов О.А.,
27.10.2019.

Некоторые фразы и фрагменты романа

В России общественное мнение простого народа всегда выражали не газеты, а пьяные: Что пьяный вслух кричит, то народ и думает.

* * *
Всякая игра, которая ведется систематически и увлеченно, рано или поздно теряет условность и приобретает самые реальные бытовые формы.

* * *
Нет большей скуки, чем скука от надоевшего веселья, <праздничков>: Скучный быт гораздо менее тягостен, чем скучные <празднички>.

* * *
Может, из тех сотен миллионов судеб, из тех бесконечных копошащихся клубков, в которые они сплетаются, создавая великие и ничтожно малые картины человеческой истории, выбирается такое усредненное, неожиданное сочетание, например, самого что ни есть ничтожного кухонного скандальчика — с событием эпохальным, всемирным, причем отсюда и оттуда так ловко выдергиваются даже не факты, а частички фактов, что, слившись воедино, они уже в высшей морали не нуждаются, ибо и без комментариев полностью отвечают на все вопросы, волнующие на протяжении веков человечество.

* * *
Если страсти и заблуждения объясняют в какой-то мере историю, то человечность и мягкосердечие мешают ее постижению. Но это говорит лишь о том, что явления эти есть пришельцы из далекого и непостижимого, пыль какого-то внеисторического величия, какой-то тайны вселенской, космического безбожия. Не сварливого мелкого атеизма, строящего гримасы Богу из зависти к его простой и привлекательной идее, а именно космического безбожия, служащего для Бога пространством и от которого человечество так же далеко, как отсвет далеких галактик, и к которому, так же как к этим галактикам, никогда не доберется, но тем не менее какие-то крупицы этого единого, неразделенного бездеятельного безбожия, божьего рая (если принять, что деятельный Божий мир есть Божий ад), проникают в виде человечности и мягкосердечия, подобно свету космических лучей: Вот почему человечность чужда деятельному Богу, как чуждо ему всякое совершенство, для которого он не нужен, и вот почему человечность страшна Дьяволу, перед которой он беспомощен: И вот почему все, что подвластно Богу, земно и подвластно Дьяволу: И вот почему высший приговор эпохи, выраженный в кратком и точном политическом анекдоте, недоступном человеческому разуму, страдает все ж определенной, хоть и незначительной по объему, но серьезной односторонностью. Ибо в общем анализе отсутствуют неприметные, мельчайшие внеисторические человечность и мягкосердечие, заслоненные движущимися массами, гигантскими переворотами и прочей бездной всевозможных земных страстей. Именно потому, что из общего хода человеческой истории выпадают эти чуждые ей, незначительные художественные моменты, она, как правило, и укладывается в жанр политического анекдота.

* * *
Тот факт, что единственный резко противоположный стиль после чрезмерной жестокости предшественника мог быть только либерализм, обрек Хрущева на неизбежную непопулярность в народе. Ибо вообще либерализм, ниспосланный сверху в такой стране, как Россия, всегда связан с упадком святости не только государства, но и человеческой личности, ибо в России человеческая личность не существует вне государства. Тогда в обществе воцаряется всеобщее взаимонеуважение и самонеуважение. Может быть, это и есть неизбежная плата за дальнейший прогресс, которую взимает с общества история, но для поколений, которым приходится платить, эта плата весьма тяжела.

* * *
Честность в сочетании с чрезмерной свежей пробудившейся женственностью, отравляло ей жизнь так же, как патологически сильное зрение отравляло бы жизнь человеку, который стакана воды не мог бы выпить, ибо вода эта предстала бы перед ним кишащей микробами:

* * *
То, что существуют периоды, когда порядочность ведет к глупости, она понять не могла. Ум ее был женственно природен и честен, то есть не способен понимать парадоксы, которыми полна жизнь (ибо для парадоксального ума нужна некоторая примесь цинизма, которого она в тот период лишена была начисто). Бывает это с умными, честными людьми нередко, и вот почему, видя глубоко то, что другие не видят, они в то же время не видят и не понимают того, что понятно многим, даже и недалеким людям.

* * *
Он не перед девчонкой оправдывался, а перед честной святой красотой, перед которой виновно всякое страдание и уродство.

* * *
В человеческой истории логика является чуть ли не самым ненавистным, поскольку именно она лишает человека главного в жизни — цели. Ничто более не способно так увести жизнь к абстракции, безличию, как логика.

* * *
По сути это было сочинение, ибо подлинные факты требуют для упорядочения и их прочтения сочинительства в большей степени, чем вымысел. Факт всегда более противоречив, чем вымысел, и потому требует сглаживания в чем-то и даже умалчивания в чем-то. А это, разумеется, создает необходимость сочинительства. То есть ненужного и загромождающего в вымысле никогда нет, в факте же — огромное количество.

* * *
Все личные привязанности и бытовые интимные ценности ложны и преходящи, ибо человек существо общественное.

* * *
Те, кто любили Россию, ее не понимали, те же, кто понимали, ее не любили: Вот в чем корень наших бед:

* * *
Советская власть делает огромное количество глупостей и даже безобразий, но в советской власти Россия нашла свое. В период активности народа, наступившей в XX веке, любая другая власть погубит Россию. Властолюбцы редко бывают патриотами, но счастье того властолюбца, чьи стремленья совпадают с народным движением. В противном случае его пеплом выстреливают из пушки, как случилось, например, с лже-Дмитрием. Советская власть необходима России и рождена ее историей. Вместо нее может явиться только худшее. И это мягко говоря. Это худшее может найти сторонников, много сторонников. Миллионы. Тут ведь счет ведется десятками миллионов людей и сотнями тысяч километров. Таковы масштабы. И вот в таких-то масштабах советская власть огромная находка и огромное благо, за которое всякий разумный человек спасибо, должен сказать, несмотря ни на что. Ведь эти масштабы, эти миллионы людей и сотни тысяч километров и иное родить могут себе и миру на погибель.

* * *
Бей жидов, а больше никого!

* * *
Евреи уже давно участвовали в истории не столько как нация, сколько как чувство. Чувство, равное таким, как любовь, ненависть, страх, наслаждение, отвращение и т. д.

* * *
- Это чувство, имеющее материальное воплощение, и потому оно сродни чем-то явлениям природы, таким, как дождь, град, мороз, жара: Иными словами, еврей занял место мифологического образа, объединяющего ряд неясных явлений, объясняющего их просто и доступно и таким образом облегчающего борьбу за место в жизни, за существование. Чем более ущемлен человек, и не обязательно материально, а иногда даже искренним страданием за отечество либо за человеческий род в целом, тем более он нуждается в мифологии. А если прогресс и просвещение делают его разум скептичным и не верящим в потусторонние силы, то здесь уж он хватается за реальную фигуру еврея как за манну небесную, ибо в рогатого дьявола такой просветитель не верит (например, просветитель Вольтер). Вот почему развитие прогресса и просвещения само по себе не только не уменьшает, а в ряде случаев даже увеличивает потребность в антисемитизме. Мифология, а не бытовая жизнь и бытовые поступки, пусть даже и самые неприятные, служат основой антисемитизма. Из быта впоследствии отбирают лишь то, что необходимо в мифологии.

* * *
Россия — страна Европе непонятная. Беспорядок наш как раз и есть основа непонятной для Запада загадочной русской души. И стоит навести здесь порядок, отменить воровство, расхлябанность и безделье, как Россия погибнет, ибо все это взаимно уравновешивается, как в природе взаимно уравновешиваются и служат основой жизни самые негативные явления, не терпящие вмешательства извне: Внутренняя жизнь России близка к законам природы, а не к законам европейской цивилизации.

* * *
Нам нужна стабильность, ибо ближайшие двести лет будут для России решающими. Либо она пойдет по тому историческому пути, по которому никогда еще не шла за всю свою историю, либо она рассыплется: Практически исчезнет: Мы должны стать второстепенной державой, в этом наше спасение.

* * *
Реальность и анализ всегда спасали меня, воображение же губило и часто носило элементы почти что преступные.

* * *
Последующие компании в целом походили на компанию с шумной, но весьма глупой и пустой антисоветчиной, которая в серьезный расчет не принималась. (Кстати, тут градация тонкая, и анти-советский анекдот часто ценится гораздо ниже какого-либо совершенно аполитичного вирша).

* * *
Домашняя компания как общественная организация, возникшая в первые послесталинские годы и носившая первоначально черты гражданской демократической вольности, в нынешнее время деградировала крайне и стремительно, чему способствовали определенные общественные разочарования. Так что люди порядочные предпочитали узкий круг, если не вовсе одиночество, то есть замкнулись.

* * *
Подлинное спасение России в разумной тирании. Это азбука всякого состарившегося русского политика. Мы начинаем с высшей философии, а кончаем азбукой, и это тоже наше русское своеобразие. Речь идет о разумной тирании, ибо неразумная тирания ведет к тому же, что и демократическая свобода, но только с иного конца. Март 53-го года гораздо более серьезная дата для России, чем июнь 41-го или май 45-го. Эти даты все обострили, но ничего не изменили: В сознании будущих поколений 41-й, 45-й сольется с датами других войн России, но 53-й год навек останется датой переломной, ее запомнят даже самые нерадивые школьники будущего.

* * *
Как бы интересно было пожить в России со свободой мнений, но без свободы действий. Впрочем, это о том же: Это и есть разумная тирания:

* * *
Нам нужна хотя бы урезанная, куцая свобода мнений, свобода действий обязана всем давать равные права, а разумная тирания может крайности запретить. Ах, как интересно бы пожить: Публичность, гласность — это здоровье общества, это физкультура: Физкультура не производит работы, действия, но сохраняет здоровье: Ах, какая интересная страна стала бы Россия.

* * *
Долгожитель — это гость чужой шумной жизни.

* * *
Неосуществленные замыслы мучают и губят только незрелых людей. Человеку же в высшем смысле созревшему неосуществленные замыслы жизнь продлевают.

Окончено — февраль 1972 г.
Дополнено — февраль 1976 г.
Москва

Роман размещен по адресу:  https://e-libra.ru/read/87651-mesto.html

Автор: Ханов Олег Алексеевич | слов 4832


Добавить комментарий