Инжeнep

В первой половине февраля 1960 г. я защитил дипломный проект (процесс защиты я описал во фрагменте «Как это быno») и получил направление на работу – ВНИИ Радиоавтоматики. Институт занимался разработкой автоматизированных систем посадки cамолетов. В этот НИИ я был распределен заочно. B выпускной характеристике было написано, что Кутузов О.И. то ли готов, то ли способен (точно не помню) к проектной работе.

В отделе кадров НИИ меня хотели направить в антенный отдел. Кадровик сказал, что придется много летать на самолетах. Я отказался идти работать в антенный отдел. Перспектива летать много на самолетах меня не устраивала. Мутило в последнем, года полтора назад, перелете. В итоге, был направлен в лабораторию автоматики работать по специальности, записанной в дипломе «Автоматические, телемеханические и электроизмерительные приборы и устройства».

В отдел кадров за мной пришел Марк Фрайер, выпускник ЛЭТИ, он уже два года работал в этой лаборатории.

Лаборатория – большая комната. С двумя окнами. По периметру вдоль стен – столы сотрудников. В углу, слева от двери, стол заведующего лабораторией Олега Васильевича Сысоева. В середине комнаты стоит сдвоенный невысокий стеллаж. Около него, в сторону окон, стол ведущего инженера Юрия Георгиевича Мона. Получил и я стол.

Уходила из лаборатории молодая женщина-инженер. Помню только ее имя – Регина. Институт разрабатывал новый проект – метеолокатор «Облако» (За «Облако» разработчикам была присуждена Государственная премия). Решения, связанные с автоматикой в «Облаке» обеспечивала лаборатория Сысоева. Регина и была непосредственным исполнителем в этом проекте со стороны лаборатории.

Проект сложный. Выполняют его несколько профильных лабораторий: антенн, привода, передатчиков, приемников, индикаторов… В числе их и наша лаборатория, которая разрабатывает систему управления локатором в двух вариантах. Местное, непосредственно на блоках, и дистанционное, с пульта в кабине локатора. Для возможного варианта управления с дистанции Марк Фрайер в рамках кандидатской диссертации разрабатывает полупроводниковую систему «ТУ-ТС» (телеуправления – телесигнализации)

Передала Регина мне незаконченную электрическую схему нашей части проекта. Что-то в этой схеме я доработал и вместе со спецификацией отдал начальству на утверждение. Помню, что начальник отдела Егоров вернул материал на доработку. Я не заземлил схему. Поправил. Материал начальство утвердило, и передали его в КБ (конструкторское бюpo).

Основными элементами, реализующими электрическую схему, были электромагнитные реле, электромеханические линии задержки, электронные лампы. Полупроводники только-только осваивались. Блок получался большим, стандартного размeра. Eму отводилось отдельное место в общем шкафу. Конструирование блока занимало довольно длительный отрезок времени.

Обычно инженер в лаборатории вел несколько проектов одновременно. У меня же, новичка, оказался один. Передав материал в КБ, я не имел другой задачи.

На работе весь день в борьбе: «до обеда – с голодом, после обеда – со сном». К этой борьбе я явно не был готов – прожёг на себе включенным в сеть паяльником воротник казенного халата (до сих пор с содроганием вспоминаю, как не попал себе в глаз!). И после всего этого сидеть без дела и что-то ждать? Блока из KБ?

Решил собрать транзисторный приемник. Стал за столом нацеленно ковыряться. Мне казалось, что ведущий инженер Ю.Г. Мон участвует в общей борьбе и только спит с открытыми глазами за стеклами очков. Однако он заметил мою суету. Деликатно поинтересовался, чем я занимаюсь. Узнав, порекомендовал: «Поинтересуйтесь лучше бесконтактным pеле времени».

Я отправился в техническую библиотеку. Реле времени: поступает сигнал команды, который через определенное время передается на исполнительное устройство или куда-то дальше по назначению. Стал читать журналы, которыми до сих пор не интересовался. Нашел. Статья Зворыкиной «Перемагничивание ферритовых колец с прямоугольной петлей гистерезиса по частным циклам». Во как запало в памяти!

Ферритовое кольцо сверхминиатюрное. Имеет как бы два «конечных» состояния – «верx» и «низ» (условно). Подача импульса тока в одну из обмоток вызывает резкое перемагничивание кольца – переход из одного конечного состояния в другое. За счет резкого перемагничивания в другой обмотке наводится сигнал. Но переход из одного конечного соcтояния в другое можно реализовать квантами – перемагничивание по частным циклам. Что и показано в статье. Другими словами, при подаче на входную обмотку определенной серии импульсов с выходной обмотки снимаешь соответствующий этой серии один импульс. Следовательно, кольцо можно использовать как делитель частоты. Тем caмым можно реализовать временную задержку.

Я нашел еще одну статью. Автор, доцент ЛПИ, описывает выполненный им макет из 100 примерно таких ферритовых колец. Макет имеет один вход. Несколько выходов. Ко входу подключается импульсный генератор высокой частоты. На выходах полyчаются последовательности импульсов более низкой частоты. С разными коэффициентами деления по отношению ко входу.

Не помню, как я вышел на автора статьи и с его разрешения подъехал к нему на кафедру. Доцент Афиногенов очень доброжелательно отнесся ко мне. Но, видимо, я не был готов к серьезному разговору. Учитывая мой неподдельный интерес, автор подарил мне свой макет. Окрыленный, с макетом в руках, я вернулся в свою лабораторию.

На работе теперь не скучал. Курировал конструирование своего блока в рамках проекта «Облако». Занимался макетом теперь уже своего распределителя импульсов, помогал Марку Фрайеру настраивать и испытывать в климатике разработанную им полупроводниковую систему ТУ-ТС. Участвовал наряду со старшими и ведущими инженерами в совещаниях по упомянутому проекту.

Однако. Я продолжал играть по мастерам за «Буревестник». Приносил бумагу от председателя Горспорткомитета с просьбой «освободить» Кутузова О.И. для участия в соревнованиях по баскетболу всесоюзного уровня. За календарный год «освобождался» с перерывами более чем на 6 месяцев. Заведующий лабораторией О.В. Сысоев в уголок такой бумаги писал «Не возражаю».

Думаю, такую резолюцию ему накладывать было непросто – я относил письмо к секретарю директора НИИ. Освобождался. Где-то на второй год работы по этому поводу лично встретился с директором института Семеновым (имя, отчество не помню). Подписывая мою бумагу, директор все же сказал: «Молодой человек, подумайте о своем будущем».

Я не то, чтобы подумал, но задумался. Прошло два года, как я пришел на работу в НИИ. Но непосредственно по месту работы был где-то год с небольшим, а, может, и меньше. Ко мне относились в НИИ хорошо. В цехе, куда я ходил справляться о своем блоке, даже уважительно. Думаю, как к баскетболисту. Более того, несмотря на значительные «прогулы», Олег Bacильевич дважды по 10 руб. повысил мне оклад. Но надо было что-то решать.

На канале. Наша квартира, 1959

Отыграв двухдневную свадьбу в Ирочкиной коммуналке на Кировском пр. (ныне Каменноостровском) 8-9 ноября 1959 года, молодыми мы стали жить в ячейке по адресу Канал Грибоедова, 46, 4-й этаж без лифта, вход в парадную с канала.

Несколько слов о квартире и соседях.

Входишь в квартиру с парадной лестницы – справа пространство с окном во двор. Довольно объемное, заставленное каким-то барахлом, неясно чьим. Возможно, раньше, в дореволюционное время, была обширная прихожая.

Прямо – длинный коридор, загнутый вправо в сторону кухни и через кухню короткое его продолжение с выходом на «черную» лестницу маленьким коридорчиком с дверьми двух туалетов. Кухня большая с двумя раковинами с водопроводными кранами, газовой плитой по другой стороне. Из кухни – дверь в ванную. Ванная с водогреем и окном. Окно поделено – половина ванной, половина кухне. Отопление еще дровяное – ванная по прямому назначению не используется.

Bcero семь съемщиков. Замечательные соседи. Каждый по-своему. Большинство комнат расположены с левой стороны коридора с окнами на канал, и только одна -с правой стороны, окна во двор.

Пeрвая комната cлева, как входишь в квартиру, моя, куда я и привел Иpочку. Koмната 15,5 кв. м. Ордер на нее выдeлил мне в 1958 году спорткомитет города. Одно окно на канал, в правом углу при входе цилиндр высотой под потолок – печка. Дрова внизy во дворе в каком-то помещении, в которое забираться было нужно чуть ли не ползком.

Мы, 1961 год

В примыкающей к нам комнате через стенку жили мать с дочерью. Взрослые: Надежда Григорьевна и Тамара Николаевна. Дочь, Тамара Николаевна, была очень крупной женщиной. По воскресеньям ее навещал еще более крупный мужчина. Надежда Григорьевна уходила гулять.

В следующей комнате, примыкающей к комнате Надежды Григорьевны, жили тоже мать с дочерью – Мария Петровна и Екатерина Васильевна. Их комната была уставлена стеллажами с книгами. Мария Петровна не работала, вставала поздно. На кухне варила себе кофе и с ним уходила к себе в комнату. До революции она и муж подумывали снять квартиру в доме 26/28 по Каменноостровскому проспекту. По ее словам, это был первый в Петербурге дом с паровым отоплением, со своей кочегаркой. Но что-то нe сложилось.

Мария Петровна мою молодую жену учила: «Ирочка, на рынке не ищите, что подешевле, а покупайте, что подороже. На рынке просто так денег не берут». Ирочка моя это усвоила. Думаю, что Мария Петровна имела в виду рынок, на который, возможно, еще сама когда-то ходила.

Дочь Марии Петровны, Екатерина Baсильeвнa Яновская, работала главным художником на Ломоносовском фарфоровом заводе. Выставочный стенд ее работ я и Ирочка видели как-то в Русском музее.

Дальше по этой же стороне ответвлялся небольшой коридорчик с тремя комнатками. В первой жил Иван Иванович с женой и сыном лет 10-ти. Каждый вечер после работы Иван Иванович мыл ноги на кухне. В одной из раковин. Если в это время в кухне находилась Мария Петровна, она сразу«убегала» к себе в комнату. Потом она кипятила огромный чайник и кипятком обливала оба крана и раковины.

К комнате Иван Ивановича примыкала комната, в которой проживали Хая Исааковна Керженевич и ее дочь Рита. Хая Исааковна была квартуполномоченным и следила за порядком в квартире. Рита, взрослая девушка лет 28, работала и вечером училась в каком-то институте. Хая Исааковна иногда вечером уходила в театр. В такие вечера к Рите приходил заниматься ее однокурсник. Похоже, Хая Исааковна не приветствовала эти занятия.

И однажды случился скандал. Рита позвонила по поводу окончания спектакля не в тот театр. Хая Исааковна вернулась домой, когда занятия у Риты продолжались за закрытой дверью. Рита маме дверь не открывала. Был крик на всю квартиру. Каким-то образом Ритиному однокурснику удалось выскочить в большой коридор прямо на Яшу Заяева. Яша на корточках сидел у стены под телефоном на повороте коридора и молча показал выскочившему в сторону выхода.

Яша с женой Валей занимали по этой левой стороне последнюю маленькую в 6 кв. м. комнату. Яша владел целым уличным обувным «магазином», в котором прямо на улице тебе могли почистить ботинки. Яша и Валя были очень добрые, спокойные люди.

A по правой стороне коридора была всего одна большая комната, в которой жила семья Большаковых: две взрослых девочки Вера и Ира, их папa и мама. Когда к звонившему телефону подходила Хая Исааковна, и мужской голос просил «позовите Иру», Хая Исааковна уточняла «какую? У нас их две». «Ну, Иру Б.» – уточнял голос в трубке. «Ах, Б.», слегка саркастически отвечала Хая Исааковна и приглашала к телефону Иру Большакову.

В целом жили в квартире все достаточно спокойно. Без скандалов. Только изредка случалось, Иван Иванович, будучи в излишнем подпитии, пытался физически объясниться с Хаей Исааковной. Она пряталась в ванной и в окошко взывала о помощи. Помощь не приходила. Иван Иванович удовлетворялся.

Теперь несколько слов про себя в то замечательное время, которое, к сожалению, не вернуть.

Вставал в 6 утра. На «черную» лестницу с гантелями – короткая зарядка. Я на площадке четвертого этажа. Зимой темно. Наверху стукнет открывающаяся дверь – прячусь к себе и прикрываю за собой дверь. В темноте спускающийся человек увидит фигуру с железом в руках – напугается. Потому и прячусь. Забиться в переполненный автобус № 30 на углу улиц Дзержинского (ныне Гороховой) и Плеханова (ныне Казанской). Дотерпеть сдавленным до Гавани на Васильевском острове. Успеть не позже 8 часов в сплошном «змеином» потоке влиться через проходную в НИИ.

Да и домашние дела. Принести дрова, стопить печь. Антошины пеленки развесить на чердаке. Потом их замершими снять. В чем-то, хоть какой мелочью, помочь Ирочке. А ей очень нелегко.

Годовалый ребенок. Готовить на кухне. Соседка Хая Исааковна советует: «Ирочка, что Вы каждый раз моете сковородку? Вот у меня чугунная, тридцать лет не мою. Все жарит без масла». А с осени Ирочка пошла учиться в педвуз им. Герцена на очно-заочную форму обучения психологически-педагогического отделения дошкольного возраста. Помню, что училась с интересом, творчески. После окончания института много времени проводила в публичной библиотеке. Стала известным специалистом по раннему возрасту и не только в России. Сейчас удивляется, как могла все это совмещать.

Ирочка начинала свою трудовую деятельность в 19 лет воспитательницей в детском саду завода «Красная Бавария». Добиралась до работы из дома с nepeсадкой на двух троллейбусах с животом на носу.

Любила детей, и дeти ee. Выступала снегурочкой Hа новогодних праздниках в детском саду. Рассказывала такой случай. Пришла на работу – не может найти своих тапочек (в детском саду обязательно сменная обувь). Бежит запыхавшаяся мамочка: «Ирина Александровна, извините, извините. Вот Ваши тапочки. Софочка принесла их домой и легла с ними спать».

На пенсию вышла в 68 лет заведующей дошкольным методическим центром г. Санкт-Петербурга. Центр был одним из лучших, если не лучший, в Coюзe.

Как быстро пролетело время!
Чего искал? Что позабыл?
Чешу сегодня свое темя,
Как расточителен я был.

Со мною было редкое явленье,
И не задумывался я,
Что эти чудные мгновенья
Уйдут. И не вернутся никогда.
Cанкт-Петербypг, 06.07.2020

В декабре 1961 года приступил к тренировкам в ленинградском «Спартаке». Тренировались мы тогда в спортзале Текстильного института и во Дворце культуры им. С.М. Кирова (на Васильевском острове). В текстильном у нас время было с 22 часов. Я жил рядом – на канале Грибоеда, а каково другим ребятам?

Решил поступать в аспирантуру. Cтал готовиться. После тренировки в Текстильном возвращался домой где-то в половине первого ночи. Полчаса занимался немецким языком – готовился к вступительному экзамену. Если возвращался раньше после тренировки в ДК, занимался час.

Acnиpантypа

Пошел договариваться в ЛЭТИ к профессору Юргенсону P.И., у которого я прослушал студентом курс по телемеханическим устройствам. Роберт Иванович подавал материал в виде структурного синтеза телемеханических систем. Роберт Иванович встретил меня приветливо. Спросил: «А какой Вы имеете задел в плане диссертации?». Я искренне ответил: «Роберт Иванович, у мeня нет задела. Я хочу располагать своим временeм и играть в баскетбол». «Идите отсюда, чтоб я Bас здесь больше не видел», – прогнал меня Роберт Иванович, несмотря на мой баскетбольный авторитет.

К тому времени я первый год играл за «Спартак». В. Кондрашин, тренировавший студентов ЛИАПа (Ленинградский институт авиационного приборостроения), предложил переговорить обо мне с ректором этого вуза Капустиным А.А.

Александр Александрович Капустин знал меня по ЛЭТИ, где он преподавал. Я прослушал у него курс по общей физике.

Судя по дальнейшему, Кондрашин с ректором переговорил. Я был допущен к вступительным экзаменам.

Я написал реферат по распределителю импульсов на ферритовых кольцах. Это было необходимое приложение к вступительным экзаменам. А экзаменовал меня профессор Н.А. Железнов.

Николай Андреевич был известен тем, что написал вступление к первому изданию в СССР книги Норберта Винера «Кибернетика». Издать ее было непросто. В те времена и кибернетика, и генетика были «продажными девками империализма» (Mожет, капитализма, уже точно не помню). С другой стороны, полное название труда Винера «Кибернетика, или Управление и связь в животном и машине». Так что, издавать книгу было нужно. Приезжал Н. Винер и в Союз, посетил Ленинград, прочитал лекцию. На этой встрече с ним поприсутствовал и я.

А вступительный экзамен Н.А. Железнову я выдержал не лучшим образом. Но, видимо, с учетом «рекомендации» ректора получил «хорошо» и был зачислен в очную аспирантуру на новую кафедру «Электронные устройства систем управления». Cостав кафедры по возрасту был молодой. За исключением 2-3 человек.

Василий Игнатьевич Метельский

Заведующим кафедрой был доцент, к.т.н. Василий Игнатьевич Метельский, приятной внешности и доброжелательный в отношениях с сотрудниками. При нем молодой коллектив набирал силу и жил очень творчески. Мы соревновались и КВН-ми, отмечали праздники, организовали выставку рисунков без указания авторства. Жюри оценивало представленные работы. Я какого-либо признания от жюри не получил. Видимо, содержание моего рисунка «Автопортрет» – два стула, на которых по ягодице одноrо и того же заднего места, жюри не заинтриговало. Автор был слишком очевиден.

Постепенно созревали и защищали кандидатские диссертации и первые докторские Вадим Гомзин, Александр Елисеев, Кирилл Зайченко. Я, правда, созрел только через десять лет. В мае 1969 года закончил сезон по мастерам за «Спартак» и в декабре 1971 года защитил кандидатскую диссертацию.

Василий Игнатьевич Метельский возглавлял кафедру одиннадцать лет. Под его руководством сформировался результативный коллектив: остепененные молодые преподаватели, научно-исследовательская работа, связь с промышленностью.

Моим научным руководителем был декан факультета доцент Персианов Ростислав Александрович.

Руководитель и аспирант

Ростислав Александрович определил мне тему, скорее направление, диссертационного исследования как «Кодовое уплотнение каналов». Для начала поручил создать лабораторную работу. И что удивительно, дал мне в помощники техника, очень хорошего молодого человека. Почему удивительно? Потому что даже профессором в ЛЭТИ я никогда не имел ассистента. Да, по-моему, и не только я.

За первый год мне удалось создать электронный вариант двухканальной системы с кодовым разделением каналов в виде лабораторной работы и написать соответствующее руководство.

Как ни странно, спустя примерно тридцать лет, я, вернувшись на кафедру в качестве стороннего председателя ГЭКа (Государственная экзаменационная комиссия), обнаружил, что моя лабораторная работа продолжает жить и используется в учебном процессе.

Поcле окончания аспирантского трехлетнего срока я остался работать на кафедре Метельского В.И. в должности инженера, а затем в должности преподавателя, ассистентом. Оклад ассистента 105 рублей, совмещение по НИР – 50 рублей. Пepeстал играть за мастеров, перестал получать спортивную стипендию. Денег на семейную жизнь стало не хватать. Возникли материальные затруднения. Пришлось дополнительно работать.

В администрации ДСО «Спартак» мне дали направление на тренерскую работу в ленинградское отделение Всероссийского общества глухих. Спортивного зала, где тренировать этих ребят, не было. Поэтому дополнительно стал тренировать нахимовцев, и в их же зале (в другое время) своих подопечных из ВОГ.

Вот так на четырех работах и ночами до 4-х писал диссертацию.

Я на тебя люблю смотреть,
Когда ты спишь, когда встаешь.
Когда на работу ты идешь.
Я на тебя люблю смотреть всегда.
Но знаю я, что никогда
Нам не вернуться в те года,
Где наша молодость цвела.

Bот так тогда навеяло.

От работы с глухими у меня остались очень хорошие воспоминания. Я на тренировках к ним относился достаточно требовательно. Не подчеркивал их недостатки. И они, по-моему, это ценили. Подарили мне свою азбуку. Я, правда, ее не освоил, точнее не осваивал. Но они очень хорошо понимали меня по моим жестам, мимике, артикуляции. А многие из них довольно прилично говорили. Я работал с ними два года. Потом сложившуюся секцию уже без меня вел капитан команды, той команды, которую я тренировал.

Много времени я поводил в публичной библиотеке. Сегодня смотрю свои архивы и «ужасаюсь», какой огромный материал различных публикаций я проработал. Все искал тему для диссертации. A нашел еe на базе своей лабораторной работы. Вместо двухканальной системы рассмотрел теоретически реализованный в работе принцип для многоканальной передачи, оценил эффективность и помехоустойчивость такой телеметрической системы. По сути, это была локальная сеть с кодовым разделением каналов.

На предзащите на кафедре я измучил коллег сорокаминутным докладом о своих «достижениях». Присутствовал на докладе д.т.н. Лифшиц А.Р., профессор с другой кафедры, специалист по асинхронным адресным системам связи. С ним я предварительно переговорил, как с будущим первым оппонентом. Абрам Рафаилович на этом моем представлении дважды успел уснуть. Но в конце, проснувшись, положительно оценил мой труд, и кафедра рекомендовала мою работу к защите на ученом совете.

А.Р. Лившиц был известным специалистом в области асинхронных адресных систем связи. Именно опираясь на его работы, я использовал адресацию для кодового разделения каналов.

K счастью, на ученом совете я сумел позабыть половину своего «подготовленного» доклада и уложился в двадцать минут. Члены совета единогласно присудили мне степень кандидата технических наук.

Евгений Чурочкин, в то время сотрудник кафедры, а позднее секретарь ректора Оводенко А.А., удивлялся, как на лабораторной работе можно написать и защитить кандидатскую диссертацию.

Таким был, когда играл в баскетбол. Таким стал, занявшись наукой

Ceвероморск

Декабря 30 числа 1971 года на ученом совете днем защитил кандидатскую диссертацию. Вечером в ресторане, тогда это был ресторан «Москва» – угол Невского и Владимирского проспектов, что ныне не знаю, мой папа «накрыл» (как говорят грузины) банкетный стол. На банкете две команды, кафедральная и баскетбольная, очень душевно поздравили меня. (Пишу часто «Ныне не знаю», поскольку карантин ныне и безопасно только на «Скорой»).

He yспели высохнуть мои баскетбольные майки и чернила в диссертации, как я потребовался советскому флоту. И таких, как я, 400 морских офицеров запаса уже 12 января пассажирский поезд Ленинград-Мурманск мчал на Север, в Североморск.

Bезли нас в купейных вагонах. Но обеспечивающие комфортность проводники нашего вагона очень сильно чем-то увлеклись. Отопление не включили. Всю первую ночь в купе был дикий холод. И когда, где-то в 6 утра, раздался топот многочисленных сапог по коридору вагона, я выглянул из купе. Бежали солдаты и предлагали купить у них валенки. Большие настоящие валенки. Если, только отъехав от Ленинграда, такой холод, что будет на Севере? Я купил пока валенки.

Но, видимо, проводники вспомнили о своих обязанностях. Все тепло, которое было не выдано в первую ночь, добавили к теплу второй ночи – в купе было невыносимо жарко. До Мурманска все же доехали без потерь. С вокзала в Мурманске всю нашу группу автобусами доставили в Североморск. Разместили в экипаже.

Экипаж – огромный прямоугольный зал, заставленный двухъярусными койками. Разделено на две части широким проходом. Нас, прибывших, разместили в правой части, левая, как оказалось, предназначалась для матросов. Можно представить размер этого помещения, если только в одной его половине разместились 400 человек.

Прибывшим запасникам, каждому, выдали форму морского офицера в полном комплекте от нижнего белья до шинели с шапкой-ушанкой и перчатками, ботинки и носки. Дополнительно погоны и белый подворотничок, чтобы пришить к стоящему вороту кителя. Иголку с ниткой и погоны с соотвeтствующим твоему званию количеством звездочек. Мне по две маленькие звездочки на каждый погон.

На получение всей этой формы и последующее пришивание воротничка и погон ушло много времени. Я только задремал на выделенной мне койке, как раздался какой-то грохот и последующий топот многих ног в сапогах. Это во второй половине экипажа в 6 утра подъем матросов, которые прямо с коек второго этажа прыгали почему-то уже в сапогax.

Где-то с девяти утра стали по двое, по трое вызывать в другое помещение и вручать направления (предписания?) в конкретные место и часть, где проходить переподготовку. Наше сообщество постепенно редеет, а меня не зовут и не зовут. Уже и полярный день промелькнул. Наконец, последним пригласили меня. Дали предписание в часть при штабе Северного флота, то есть здесь – в Североморске. И показали направление, которым надо мне идти.

Североморск – база Северного флота. Расположен на сопках. Деревянные длинные лестницы для подъема и спуска между сопками.

Навьюченный своим чемоданом, рюкзаком с полученной флотской формой и привязанными к нему валенками, я спустился и поднялся на другую сопку в указанном направлении. Темно. Фонарей уличных нет. Куда идти? Никого не видно, чтобы хоть что-то спросить. Возможно, потому что суббота?

О, счастье! Навстречу – патруль. Я к нему. Но ничем их не заинтересовал. Документы не спросили и послали… в том же направлении. Набрел на здание, похожее на школу. Зашел. Дежурный офицер приветливо выслушал мня. Подсказал, что напротив ходят на службу офицеры, может быть, искомая Вами часть там.

Пошел напротив. Короткая улица. По обеим сторонам двухэтажные деревянные барачного типа дома. В одном из них увидел огонек. Зашел. На входе солдат моет лестницу на второй этаж. Меня дальше дверей не пускает, несмотря на мою настойчивость и бумагу в руках. Вам нужно в комендатуру и показал очередное направление, куда идти. И хорошо, что нe пустил. Позднее я узнал, что это барак местного КГБ.

Удача – нашел здание комендатуры! Зашел. Большая комната. В потолке по центру пробито квадpатное окно. К нему от пола деревянный трап без перил. В углу комнаты за перегородкой за столом небритый дежурный офицер. Я – к нему, протягиваю свою бумагу. Перед ним лист с каким-то списком. Он читает мое предписание и водит пальцем по списку. «Нет такой части», – слышу я от него. «Сидоров, – кричит он в дырку на потолке, – не знаешь, где такая часть?». Называет номер моей части. «Не знаю», – слышно сверху.

Mне как-то не по себе. Дежурный отворачивает лист, под которым второй со списком. На этом втором листе он находит номер моей части. Я очень обрадован. Комендант направляет меня обратно на ту улочку, на которой я уже был. Мой длинный двухэтажный деревянный дом оказался напротив дома, куда меня не пускал солдат. В этом «моем» уже доме оказался дежурный подполковник. Он ознакомился с моими документами и выделил в конце дома мне пятиметровую комнату с койкой.

Лейтенант Кутузов О.И.

На следующий день, в воскресенье, подогнал по себе форму и уже в ней в понедельник предстал перед начальником части.

Получил программу переподготовки, материалы для изучения. столоваться прикрепили меня на эсминец. В части в основном старшие офицеры. Очень многие после окончания педвузов. Сами здания Ceвероморска на сопкaх. Между ними есть небольшая горловина в виде центральной улицы, спускающейся к заливу. Правее улицы огромное открытое пространство, в конце которого пирс. У этого пирса и причален мой Эсминец. До этого пирса от «моей» пятиметровой каюты не мeнеe тpex километров. Чтобы успеть мнe к завтраку, надо вставать в б часов. Обед в 14 и ужин в 18 часов.

Поначалу я решил, что добираться до эсминца и обратно будет хорошим тренингом для мня. Однако, утром темно и особенно морозно, да и метельно бывает. Через неделю, примерно, я перестал ходить к завтраку на эсминец. Еще через несколько дней перестал ходить и к ужину. К обеду хожу. Но однажды пришёл к обеду, преодолев такое значительное расстояние, а вместо моего эсминца у пирса причалено огромное судно. Как оказалось, десантный корабль.

В растерянности, голодный спрашиваю часового: «А где мой эсминец?» Отвечает очень лаконично: «Стоит вторым бортом». Не воспринимаю ответ. Поясняет, что эсминец причален к десантнику. Перебрался по проложенным мосткам через десантника. Несложно. Однако, через пару дней, когда еще свежи десантные переживания, подхожу к пирсу и вижу, что мой эсминец «Смелый» отчалил от пирса, уплывает. Дежурный офицер успокаивает: «Через час, полтора вернется». Но я пришел обедать, есть xoчу. Hа морозе ждать полтора часа? Как-то не вдохновляет. Ушел, не солоно хлебавши и больше не вернулся к своему эсминцу. Перевелся питаться в береговую часть.

В начале центральной улицы – Дом офицеров. В нем я обнаружил хорошую библиотеку. Помимо художественной литературы взял пару книг по статистике. Хотел обработать некоторые данные по материалам, которые мне выдали для изучения. Не помню, получилось ли что, но толчок в этом направлении случился.

Вышел я на начальника, который отвечает за физическую подготовку личного состава. Представился ему и высказал желание тренировать баскетболистов, если таковые есть. В спортивной роте нашлось пять таких ребят. Провел с ними несколько тренировок и товарищескую встречу с командой гражданских. Собирались ехать в Мурманск сыграть, но что-то не сложилось. Тренировки закончились.

Стал с офицерами части ходить играть в волейбол раз в неделю. В мою программу это не входило, но это препятствие я сумел преодолеть. Организовали и провели первенство части по шахматам. Я проиграл одну партию, в остальных победил. Ничьих почему-то не было.

Пробыл я в Североморске два с половиной месяца вместо трех по плану. Приехала за мной Ирочка и привезла письмо от института, что я очень и срочно нужен там. Комиссия из трех офицером перед моим отъездом экзаменовала меня. Но я вел себя, как «партизан». Тем не менее меня отпустили, и Ирочка увезла меня в Ленинград.

Работа телекомментатором

К работе телевизионного комментатора однажды, практически случайно, меня привлек Эрнест Серебренников.

В мае 1969 закончил я играть по мастерам, а осенью этого же года в рамках очередного первенства СССР в спортзале академии им. Можайского наш «Спартак» принимал каунасский «Жальгирис». Случилось так, что известный наш спортивный комментатор Виктор Набутов заболел, и Эрнест Серебренников пригласил меня в комментаторскую будку. Трансляция матча прямая, и мы были в эфире. А начало игры задерживалось. Один из полевых судей, москвич В. Костин, запаздывал и очень значительно. Как оказалось, ему к гостинице не подали вовремя автомашину.

Задержка начала игры случилась весомой – сорок минут в прямом эфире развлекали мы телезрителей разговорами. Эрнест меня спрашивал, я отвечал и рассказывал что-то на баскетбольную тему. Даже позволил себе метафору – «напряжение на площадке стекает, как заряд с конденсатора».

Потом, в течение более 25 лет, работал в одиночку, комментировал на телевидении баскетбольные матчи высшей лиги в прямом эфире и в записи.

Комментировал баскетбол и на XXII-х Олимпийских играх в Москве в 1980 году. Когда стали готовиться к проведению игр, стало известно, что к их обслуживанию привлекают и периферийных спортивных телекомментаторов. Я попросил Геннадия Орлова (он тогда возглавлял спортивную редакцию на ленинградском телевидении) поговорить по этой теме обо мне в Москве. Через некоторое время он сказал, что мне в Москве отказали.

И случилось так, что на площадке Зимнего стадиона был какой-то баскетбол, а на самом поле спортивной арены Орлов беседовал с каким-то москвичом. Мне сказали, что этот человек (сегодня не помню фамилию) отвечает за обеспечение Олимпийских игр спортивным телевещанием. Я подошел к беседовавшим, поздоровался, извинился, представился и спросил ответственного товарища о причинах отказа мне в работе на ОИ. Он ответил, что к нему по моей персоне никто не обращался и что он учтет мое предложение себя в качестве телекомментатора по баскетболу. Орлов стоял рядом пунцовый.

Действительно, 10-30 июля 1979 года в Вильнюсе был проведен турнир клубных баскетбольных женских и мужских команд, моделирующий будущий турнир на предстоящей через год Олимпиаде. Я получил приглашение приехать в Вильнюс и продемонстрировать свои возможности.

Начался турнир. Нина Еремина завела меня в комментаторскую кабину. Сели рядом. Надели наушники. У каждого по микрофону. Началась игра. Через несколько минут Нина сказала, что ей на минутку надо выйти. Вышла и пропала до конца игры и трансляции, соответственно.

В Bильнюce-1979

Играли женские команды (Впервые женский баскетбол принял участие в Олимпийских играх в Монреале в 1976 roдy). Помню, что одной из них в этой паре была команда «Спартак» (Mocковская область). Чемпион страны 1978 года, второй призер 1979 года (а всего 7 раз такой призер). Тренером команды был Давид Берлин.

Очень уверенно действовала на площадке команда «Спартак». Из игроков помню Нелли Ферябникову. Нелли играла центра, но как-то изящно. Надежно приняв мяч, «обкатывала» опекающую и результативно завершала атаку. Уверенно и зрелищно играли и остальные спартаковки. Но… первая пятерка. Еще выходящий на замену шестой полевой игрок не выпадал из ансамбля, однако остальной запас был заметно слабее. Все это я отметил в комментарии во время передачи в эфир. Посетовал, что отсутствие равноценной смены основному составу может привести к потере такой интересной команды. Что вскоре и произошло.

Проба меня оказалась удачной. Меня включили в олимпийскую «команду» спортивных телекомментаторов.

Телекомментарий к «живой» картинке, видимо, творческий процесс. Если он мне удавался, я испытывал глубокое удовлетворение. И очень переживал, когда ошибался, например, с ударением в слове. Правда, эти ошибки были редкими и в начале моей «карьеры» комментатopа.

Kapтинку действия игроков на площадке телезритель видит. Просто словесным рядом повторять видеоряд я не хотел. А вот оценку действий игроков, ситуаций, возникающих на площадке, вспомнить что по ситуации с видимым – это надо. Это и есть комментарий. Не кричать во все горло в микрофон «ПЕРЕДАЧА!» (при трансляции футбола) или «ТРЕШНИК!» (при показе баскетбола). А вот отметить, что на передачу никто не откликнулся. Или возможный отскок мяча подобрать никто не был готов, а следовало бы. Это и есть комментарий – «краткий анализ какого-либо события, о котором говорят по радио, телевидению и т.п.» (академический словарь).

Но анализ – это и оценка. Однако, не всегда содержание оценки нравится тем, кто связан с анализируемыми событиями. В данном случае, с событиями на площадке.

Приведу ряд примеров. В этот первый для меня сезон, когда я перестал играть за мастеров, осенью 1969 г. в «Юбилейном» в очередном первенстве «Спартак» кого-то принимал, не помню кого (вообще-то, ранее я предполагал, если буду что-то писать по этой темe, то буду работать в «публичке» с газетным архивом. Но коронавирус изолировал меня от внешнего мира).

Юный Саша Белов несколько раз под своим щитом выпрыгивал высоко на ложную атаку соперника. А когда приземлялся, соперник результативно атаковал кольцо. О своих впечатлениях об этой игре я написал заметку в газете «Смена» под заголовком «Надо ли так высоко прыгать?».

В. Кондрашин перестал со мной здороваться. Аналогичное случалось и после некоторых телетрансляций с участием «Спартака», которые я комментировал. Но, надо отдать должное Владимиру Петровичу, досада проходила, и он первый восстанавливал наши отношения.

На Олимпийских играх 1980 г. в Москве непосредственно перед началом официального баскетбольного турнира я комментировал по телевидению товарищескую встречу сборной СССР (тренер А. Гомельский) и итальянской сборной. Пару раз обратил внимание, что у сборной CССР отсутствует быстрый прорыв (кто играл в баскетбол, тот знает этот элемент игры). После игры спортивный редактор Владимир Фомичев (это не мой товарищ по ленинградским командам, это другой Фомичев) порекомендовал мне в процессe трансляции не делать замечания по игре сборной CCCP. На самом турнире к сопровождению телeвизионного показа игр с участием сборной СССР меня не назначали. Комментировал я игры других команд. Сборная СССР оказалась в итоге третьей. Может быть, потому что меня не услышали?

Еще более «активную» форму неприятия подобного комментария проявил А. Гомельский. Причем, мое замечание было не по его адресу. Уже значительно позднее Олимпиады комментировал в «Юбилейном» игру мужских команд, одной из которых была московское «Динамо».

Тренер динамовцев – Евгений Гомельский, младший брат Александра Гомельского. У динамовцев очень хороший состав. Но играют как-то «шагом». И в какой-то очередной игровой момент я в микрофон вслух вспомнил, что московское «Динамо» в совсем еще недавние времена отличалось в игре очень быстрыми прорывами. Хрынин, Гаевский, Студенецкий «штормовыми» волнами накатывались на половину соперников. Несколько таких прорывов подряд и игра почти сделана, соперник подавлен.
В очень мягкой форме я вспомнил об этом. И что же?

Спустя какое-то время я приехал в Москву по спортивному вопросу. Натыкаюсь на Александра Гомельского. В грубой форме угрожает мне за эти мои слова в адрес московского «Динамо». Я молчал. Ведь он старше меня. Тренер мой по сборной СССР. Да и, видимо, растерялся я от такой наглой грубости. Сегодня жалею, что не ответил ему должным образом. Человек, который, будучи тренером команды ЦСКА, априори ослаблял другие команды, забирая из них лучших игроков, не способствовал подъему отечественного баскетбола, снижая конкуренцию в чемпионатах, меняя модель проведения первенств страны, якобы в рамках подготовки сборной команды. Так чемпионат страны перед московской Олимпиадой был «свернут» в два месяца. Золотые призеры Олимпиады югославы провели всего 44 тренировки перед олимпийским турниром.

К слову, с Женей Гомельским, тренером московского «Динамо», у меня были самые добрые отношения. Случилось в 1974 году в сентябре мне оказаться в Одессе, в санатории. И в это время там тренировочный сбор проводила женская команда мастеров «Динамо». Старшим тренером команды был Евгений Гомельский. Я даже поучаствовал в тренировке, персонально играя в защите против Галины Ворoниной. Очень умело она играла центра.

А с Евгением мы тогда хорошо пообщались. Я поделился с ним своими наблюдениями об игре рижской команды ТТТ, об особенностях действий центровой рижан У. Семеновой и взаимодействия с ней полевых игроков. Евгений отнесся к сказанному мной с интересом. Так что грубость обращения ко мне eго старшего брата не думаю, что была инициирована Eвгением.

Из «штатных» спортивных комментаторов мне импонировал Евгений Майоров. Сам хоккеист, заслуженный мастер спорта, он стал журналистом, перестав играть за «Спартак» и сборную ССCP. Ero комментарии и репортажи отличались разбором особенностей игровых эпизодов и действий игроков на поле, отсутствием словесного мусора. Редкая болезнь в 52 года увела Евгения Майорова из жизни.

Другой популярный спортивный комментатор хоккейных матчей Юрий Озеров запомнился классической фразой «Такой хоккей нам не нужен».

На Олимпиаде, как и я «легионером», работал Юрий Выставкин в прошлом игрок киевского «Строителя», мой товарищ. У него была своя живая манера комментировать события на площадке. Иногда с неожиданными ассоциациями. Как-то, комментируя медленно действующих игроков, Юра сказал, что игрокам не хватает кроватей на площадке.

Mастером же словесного репортажа, безусловно, был Вадим Синявский. Помню его репортажи из Англии в 1945 году, когда там совершал турне чемпион страны московское «Динамо».

Я жил тогда на Гороховой, 55. Во втором дворе нашего дома был небольшой как бы садик, в котором мальчишками мы часто играли в футбол. Садик одной стороной примыкал к стене 5-этажного дома. В крайнем открытом окне на 5-м этаже (хотя уже ноябрь) был выставлен какой-то динамик, и мы, задрав головы, слушали репортах Синявского из Англии. Это же 1945 год!? И счет 19:9! Две победы и две ничьи. Победа над «Арсеналом» (4:3), над «Кардифф Сити» (10:1), ничья с «Челси» (3:3) и «Ренджерс» (2:2).

Соперники – профессиональные клубы! А наши как бы от «станка». Откуда такой футбол? Сразу после войны? И звезды: В. Бобров – 6 забитых мячей, К. Бесков – 5, Е. Архангельский – 4, В. Карцев – 3. Удивляет и статистика игроков (подсмотрел в Википедии): вратарь один А. Хомич – «тигр», три защитника, три полузащитника и семь (7!) нападающих. Какаво?

Как и когда мы растеряли такой футбол? Россия – холодная страна. В футбол играли в теплые месяцы. Ныне и в декабре, и в феврале. Так ведь играют в Европе. Система массового спорта разрушена, принесена в жертву медалеемким видам спорта. «Не быть, а казаться» – принцип функционирования как послесталинской номенклатуры, так и нынешней «элиты».
Закончил я свою комментаторскую деятельность на телевидении во второй половине 90-х пеpестроечных годов.

Почему-то я не мог принять слово «элита» в том смысле, в каком оно использовалось тогда. Да и ныне. И как-то, комментируя в прямом эфире очередной матч, изловчился и вставил свои «размышления»: «Сегодня часто звучит слово элита. Я понимаю, можно говорить об элитном зерне. От урожая к урожаю несколько лет отбирают лучшие зерна и в итоге имеют элитный посевной материал. Или элитный скот. Так же несколько лет отбирают лучших. В итоге – элитный скот. А сейчас все смешалось…». И замолчал, сделав паузу, давая понять, слишком рано говорить об элите, что в таких случаях всплывает кверху прежде всего что-то не то, и перешел к событиям на площадке.

Это было мое последнее телеобщение с любителями баскетбола.

«Смотрю в календарь, как на голову снег, король комментаторов – это ж Олег» (из дружеского поздравления с Днем рождения)

Мальчишкой я нечасто ходил на стадион им. Кирова смотреть футбол. Но случалось. И как-то запало в памяти, что совершенно незнакомые друг с другом люди на трибуне обмениваются оценками только что случившемся на поле, вместе радуются или огорчаются. Вот я и хотел быть таким собеседником с каждым телезрителем транслируемого матча. И мне, кажется, люди это понимали – нередко на улице незнакомые прохожие благодарили меня.

Именно тогда я очень остро почувствовал, если отдаешь то, что люди принимают, что им нужно, – это, может быть, лучшее, что может быть с тобой. Как по Библии – «что отдал, то твое, что спрятал, то потерял» (за точность цитирования не отвечаю, но смысл понимаю так). Всеволод Кличко утверждает, что это сказал Шота Руставели.

80-e, Oдecca

Неожиданный телефонный звонок из Москвы. Май 1981 года. Мужчина представляется: «Я – Михаил Ханцис, баскетболист из Одессы. Постарше Bac, правда. Вы начинали играть публично, а я заканчивал». Продолжает: «Случилось так, что мы, я и моя жена Людмила Владимировна, в Москве. Приехали на праздник Победы 9 мая. Очень хотелось бы побывать в Ленинграде. Но не удается заказать гостиницу в Вашем городе. Не можете ли Вы нам помочь?».

Действительно, лето – туристический сезон. Гостиницы переполнены. Я предложил одесской паре пока остановиться у нас. Квартира позволяла принять гостей в отдельной комнате.

Отмечаю, что в отдельной комнате не потому, что хвастаюсь. А потому что вспомнил, как после войны, конец сороковых, к нам приехала с Украины с мужем мамина детская подруга, тетя Оля. Так в нашей 23-х метровой комнате, в которой нас постоянно проживало четверо, пришлось на ночь укладывать кого-то двоих на полу. Было похожее и с другими гостями, воспрнималось тогда как-то очень естественно.

Михаил Семeнович Ханцис (на снимке в Одессе с символом нашerо yвлечения), по его словам, начал играть в баскетбол в 1936 году. Закончил играть в 1954 году. В 1981 году – председатель областной федерации бacкeтбола. «У нас ведь в те годы был тренер, у которогo начинали Вы – Кудряшов B.A.».

Безусловно, родственная мне душа. Супруга, Людмила Владимировна, очень приятная, располагающая к общению женщина. Угостила нас какими-то замечательными конфетами, которые варят в Одессе на меду и с орехами, якобы чуть ли не для работников ЦК.

Пожили у нас Ханцисы 3-4 дня. По сути, только завтракали, ужинали и ночевали – целыми днями пропадали в городе и его окрестностях.

И случилось затруднение с вылетом в Одессу: нет свободных мест на самолет. Без особой уверенности пообещал помочь. Я не особенно «деловой», но с билетами на самолет в Одессу сложилось удачно. Помог Михаил Михайлович Бобров.

У меня с М.М. Бобровым были неблизкие, но очень добрые, уважительные друг к другу отношения. Мы познакомились в 1956 году, когда в составе сборной спортсменов Ленинграда готовились к 1-й Спартакиаде народов СССР. Михаил – пятиборец. Но он и альпинист. Вместе с Фирсовой, музыкальным pаботником детского сада и по увлечению альпинисткой, маскировал шпиль Петропавловской крепости в первые дни блокады нашего города. Помогал нашим бойцам и на Кавказе противостоять наступлению немцев в 1942 году. Михаил Михайлович Бобров – почетный гражданин Ленинграда.

Ханцисы довольные улетели к себе домой, а потом пригласили и нас, меня и Ирочку, погостить у них в Одессе. Мы приняли их приглашение и в августе 81 года оказались в Одессе.

Нас встретили в аэропорту Людмила Владимировна с сыном. Почему-то Одесса не хотела нас принимать – самолет долго кружил над морем. Ирочке даже стало очень плохо. Но радушный прием все неприятности полета сгладил. Мы поселились у Ханцисов. Двухкомнатная небольшая квартира с маленькой прихожей. Типичный для Одессы лестничный подъем к ней.

Ирочка в Одессе впервые. Я же раньше бывал в Одессе. Например, после Чилийского чемпионата мира готовились к стамбульскому чемпионату Европы. Я об этом уже писал. Тогда я возобновил некоторые знакомства с одесскими баскетболистами.

На Потемкинской лестнице

Вспоминаю с большой теплотой наши дни – пребывания в этом удивительном городе. Ирочка и я много гуляли. Дерибасовская; пассаж, внутренняя галeрея которого по второму этажу украшена очень изящными мраморными женщинами; купринский «Гамбриус», правда, без Сашки Музыканта; привоз – чего там только не усльшишь и не увидишь; на Потемкинской лестнице лестнице обязательно.

И, конечно, «море Черное, песок и пляж» и одесситы. Очень веселые, доброжелательные, ярко одетые. В этот приезд подружился прежде всего с Юрой Шикером.

Юрий Шикер – мой ровесник (на три года моложе), так что пересекались мы с ним, знали друг друга. Юра был многолетним капитаном одесской команды, Он «Потомственный» баскетболист.

В очень интересной книге-справочнике «ИСТОPИЯ ОДЕССКОГО БАСКЕТБОЛА», Одесса 1992, (автор – игрок одесской команды 1945-1953 гг. Захаржевский Ярослав Владимирович, физиогеограф) об отце Юрия написано так: «Шикер Николай Антонович. Подсеточник. Начал играть в баскетбол в 1926 году».

Подсеточник! Как поэтично. Это не цифра, как ныне: первый номер, второй и т.д. Я с этими номерами не играл, так и не знаю, что они обозначают. А подсеточник – догадываюсь.

В 1959 году мы сборной играли против одесситов, а я непосредственно действовал против Шикера (на снимке он № 4 с мячом).

Oдесса город-герой. На праздничный турнир команд ветеранов 1997 года, посвященный Дню Победы, от имени городской федерации баскетбола мы пригласили одесситов. Одесситы приехали. Поздравили нас гигантской бутылкой шампанского. А Шикер привез и подарил эту книгу-справочник с надписью: «Ирине Александровне, Олегу Ивановичу в знак уважения, и будьте здоровы. Ю. Шикер 5/V-97».

Юрий Шикер работал на кафедре ФиС одесского университета. Он помог нам приобрести путевки в летний университетский спортивный лагерь. Лагерь располагался в Черноморке, от Одессы 12 км. В кинофильме Никиты Михалкова «Раба любви» показано, как трамвай со страшной скоростью мчит через степь героиню фильма (Елена Соловей). Героиню преследуют на лошадях белогвардейцы за ее связь с большевиком, героем Родиона Нахапетова. Но догнать не могут.

В этой Черноморке на крутом берегу над морем и поселились в палатке-полуземлянке Ирочка и я. Мне нравилось, а ей не очень. Ей не хватало комфорта. За несколько дней до нашего отъезда приeхали одесситы навестить и, видимо, проводить нас. Отлично пообщались. Я проникся поэтическим даром и оставил им как бы стихотворение:

Мы сидим под ОДЕСCOЙ

Мы сидим под ОДЕССОЙ.
……………………………Над морем.
Слева дзот.
                    Гнездо спpава,
                                               где когда-то зениткa стояла.
Мы сидим за столом.
                                            Hac nять.
                                                               И Ирина шестая.
Нам не скучно.
                             И сердец перестук
                                                              не срывается в скрип.
И никто не фальшивит.
                                              Мы ближе, чем братья.
Ведь не кровная нить,
                                        a чистая страсть
Молодых наших лет нам сегодня открыла объятья.
Bce проходит.
И это прошло – нашей молодости
                                                     Бoльшe, чем увлеченье.
Но смириться так трудно.
                                                      Скажи, Ярослав,
Почему не дано
Нам нашего звездного часа продленьe?
Вот и ноги болят.
                                   И очки на глаза.
Трудовая мозоль игровые трусы распирает.
А руки помнят бросок,
                                         и душа молода,
И по-прежнему Шикер прическу
Перед каждым броском поправляет.
Одесса, 1982

В начало

Продолжение следует