Эти заметки являются продолжением воспоминаний
о выдающихся врачах, которые учили меня медицине
или у которых я учился сам. Первый очерк
был посвящен Эльзе Романовне Агабабовой.

Я сформировался как врач в факультетской терапевтической клинике (далее ФТК) имени Владимира Никитича Виноградова 1-го Московского медицинского института (1 ММИ – тогдашнее название)¹, расположенной на Б. Пироговской улице или, как считалось раньше, на Девичьем поле, и хотел бы рассказать о своих наставниках (вольных, а иногда невольных), благодаря которым я с воодушевлением и без разочарований продолжаю врачебную деятельность вот уже более 50 лет. Они произвели на меня – студента, а позже клинического ординатора неизгладимое впечатление и заразили интересом к профессии терапевта (по диплому – врача-лечебника).

В центре – академик В.Н. Виноградов. Его лицо сердито, правая рука приподнята и готова ударить по столу («manus militaris» — «жесткая рука», лат.). Этот жест, сопровождавшийся словами: «Вы только manus militaris и понимаете», использовал разгневанный В.Н. Виноградов, распекая молодого врача А.Л. Сыркина, который повторно не исполнил его распоряжение (не выписал непрофильного больного). По правую руку – доцент, знаменитый Виталий Григорьевич Попов, а по левую — доцент Константин Алексеевич Щуров, которого А.Л. Сыркин характеризовал как интеллигентного, всесторонне образованного и удивительно доброго человека, кругозором и практическим опытом не уступавшего ни в чем В.Н. Виноградову; он был какое-то время врачом семьи Ульяновых

Я учился в ФТК в конце 60-х–начале 70-х годов. Основными моими учителями были Элла Гавриловна Лейзеровская, Абрам Львович Сыркин и Варвара Львовна Узянова. А одним из «невольных» моих учителей был Александр Викторович Недоступ и то не в студенческие годы, а намного позже, когда я узнал, что он не только знаток лечения аритмий, а глубоко верующий человек, всегда благожелательный и готовый помочь больным и здоровым, лечащий врач многих иерархов церкви и диссидентов. Александр Викторович был праведником, избегал нравоучений, громких заявлений, чтил и хорошо знал историю ФТК, ее прежних руководителей, разыскал и восстановил могилы некоторых из них и увлеченно об этом рассказывал. Мне удалось снять видеофильм, в котором А.В. подробно рассказал, кто и почему был для него ориентиром в жизни и профессии (ссылка: https://rutube.ru/video/679b13314662a9113613e47998c78416/?r=plwd).

Факультетская терапевтическая клиника медицинского факультета Московского Императорского университета на Большой Царицынской улице в начале прошлого века и в наши дни. Внешне более чем за 100 лет почти ничего не изменилось. Печное отопление (высокая труба на крыше) заменили на газовое. В 1946 г. по настоянию директора ФТК В.Н. Виноградова с улицы убрали трамвайные рельсы – трамвай мешал спать больным и нарушал работу дорогостоящего струйного электрокардиографа

Биографии и даже истории службы в ФТК большинства моих учителей публично недоступны или очень скудны. Мои знания о них далеки от полноты, поэтому я часто прибегаю к воспоминаниям профессора А.Л. Сыркина – продолжателя традиций Виноградовской клиники, свидетеля и участника событий в ФТК на протяжение более 70 лет и замечательного рассказчика. Понимая, что со временем информация вряд ли прибавится, я решил поспешить с опубликованием этих заметок. Если же вдруг я узнаю что-то новое, то обязательно внесу добавления и исправления. Спасибо уважаемому сайту memoclub.ru за такую возможность.

Портрет директора ФТК профессора Н.Ф. Голубова кисти В.Н. Пчелина (1903 г.)

Нужно сначала обязательно отметить, что ФТК была уникальным учебным и лечебным учреждением. И дело не только в том (хотя и это очень важно), что она, как и другие клиники на Девичьем поле, была построена специально для обучения студентов – это был новый тип больничных зданий с относительно небольшими палатами, расположенными только по одной стороне здания, широким коридором с окнами на солнечный юго-восток и аудиторией-амфитеатром. И не в том, что руководство лечебным процессом осуществлялось заведующими кафедрами, а не главными врачами больниц, на базе которых располагаются кафедры практически всех других медицинских институтов. Уникальность заключалась, во-первых, в том, что директора этой клиники на протяжении более 150 лет выбирались из состава ее профессоров (как правило по представлению предшествующего руководителя), а не приглашались со стороны, что наблюдалось во многих других клиниках на Девичьем поле.

Такой порядок существовал со времени директорства знаменитого Г.А. Захарьина (1862-1896), преемниками которого последовательно были профессора П.И. Попов (1896-1899), В.Д. Шервинский (1899-1907), Л.Е. Голубинин (1907-1912), Н.Ф. Голубов (1912-1917), Д.Д. Плетнев (1917-1924), М.И. Вихерт (1924-1928), М.П. Кончаловский (1929-1942), В.Н. Виноградов (1943-1964), З.А. Бондарь (1964-1977), В.И. Маколкин (1977-2004), В.А. Сулимов (2004-2016). Всем им по традиции, заведенной профессором Николаем Федоровичем Голубовым, посвящены живописные поясные портреты. Сейчас в галерее 15 портретов. Они были вывешены при входе и оказывали серьезное впечатление на посетителей. Впечатлял и гардеробщик клиники, Николай Петрович – высокий статный человек, напоминавший старорежимных привратников из кинофильмов (только что не в ливрее). Так сохранялись традиции. Он знал всех кадровых сотрудников в лицо и по имени-отчеству, понимал ранг каждого и, принимая пальто, шепотом сообщал (кому считал это нужным): «А Владимир Иванович (Маколкин) уже пришел…».

Еще одной выдающейся особенностью ФТК было регулярное обновление направлений научной и практической деятельности в зависимости от текущих проблем медицины. Это во многом определялось активностью руководителей. Примером может быть период директорства профессора Григория Антоновича Захарьина. Он «приютил» в своей клинике (тогда она располагалась на Рождественке и была небольшой – всего 37 коек), педиатра Н.А. Тольского (1866 г.) и гинеколога В.Ф. Снегирева (1875 г.). Эти профильные койки (всего, соответственно, 4 и 10 коек) стали основой для создания будущих отдельных клиник женских болезней и детских болезней в Московском университете. Их построили на Девичьем поле, где впоследствии рядом со зданием ФТК были установлены и памятники В.Ф. Снегиреву и Н.Ф. Филатову (ученику Н.А. Тольского), что вполне обосновано. А вот памятника Г.А. Захарьину – знаменитому врачу и педагогу, создателю московской терапевтической школы в Москве нет. Это несправедливо. Лишь в 2006 г. на фасаде старого здания ФТК появилась посвященная Захарьину мемориальная доска. В музее Московской медицинской академии есть его живописный портрет работы В.Е. Маковского и мраморный бюст работы А.С. Голубкиной.

. Памятная доска Г.А. Захарьину на фасаде здания ФТК (скульптор И.Н. Новиков). Установлена в 2006 г. .

. . Портрет Г.А. Захарьина (1887 г.) кисти В.Е. Маковского . . .

Мраморный бюст Г.А. Захарьина работы А.С. Голубкиной. Бюст был заказан старшей дочерью профессора и выполнен посмертно (1910 г.). В 1930 г. бюст приобретен М.П. Кончаловским у семьи Захарьина и передан в ФТК (находился в кабинете В.Н. Виноградова)

Следующий «пик» развития ФТК, ее «серебряный век» (А.Л. Сыркин) наступил в период директорства В.Н. Виноградова. После окончания Отечественной войны, примерно с 1946 г., стали развиваться направления, отражающие наиболее актуальные проблемы здравоохранения того времени, в первую очередь, кардиология, пульмонология и гастроэнтерология. На первом месте в ФТК всегда находилась кардиология. Были созданы: экспериментальная лаборатория по изучению ЭКГ (в ней работал видный физиолог из МГУ М.Г. Удельнов), первое в стране отделение для больных осложненным инфарктом миокарда (его создал и опекал В.Г. Попов), электроимпульсная терапия аритмий (А.Л. Сыркин, А.В. Недоступ и И.В. Маевская), зондирование полостей сердца (И.И. Сивков и др.), лаборатория функциональной диагностики с применением различных отведений (внутрипищеводных, внутрибронхиальных) ЭКГ (В.И. Маслюк, С.А. Аббакумов и др.), векторкардиографии (В.И. Маколкин), УЗИ сосудов (А.И. Шатихин), а в последние годы – баллонная ангиопластика, стентирование коронарных сосудов, катетерная аблация аритмий и биопсия миокарда (В.А. Сулимов, В.Д. Вахляев, О.В. Благова и др.).

На передовых позициях была пульмонология: впервые в терапевтической клинике здесь применили бронхоскопию (М.Я. Елова, затем Э.Г. Лейзеровская), широко практиковалось эндотрахеальное введение лекарств при бронхолегочных нагноениях (В.Н. Фенин). Поддерживались традиции Г.А. Захарьина по лечебному питанию – существовало одноименное отделение, для пациентов которого пища готовилась индивидуально со строгим соблюдением диет; здесь также впервые терапевтами начала применяться гастроскопия (Н.С. Смирнов, затем И.И. Сивков и Л.Ю. Жаворонкова), изучались диагностика и методы лечения панкреатита (С.А. Тужилин, В.М. Махов), циррозов печени (З.А. Бондарь, В.Л. Узянова), проводилась биопсия печени (С.Д. Подымова).

В ФТК находилась единственная в 1-ом Московском медицинском институте изотопная лаборатория, где оценивалась функция щитовидной железы, проводилось сканирование печени, осуществлялось лечение тиреотоксикоза радиоактивным йодом. В ФТК был создан один из первых в стране ревматологический кабинет, в котором наблюдались больные пороками сердца, оперировавшиеся в соседнем Институте хирургии, и проводилась профилактика рецидивов ревматизма (Зинаида Абрамовна Зальцман, Эльза Романовна Агабабова). В клинике функционировали хорошо оснащенные параклинические лаборатории – микробиологическая с определением антител к стрептококку (этот метод был разработан профессором И.М. Лямперт и впервые применен в ФТК) и посевами любых биологических жидкостей, биохимическая – с широким спектром анализов, включая изоферменты печени, и общеклиническая с возможностью оценки пунктатов костного мозга и селезенки.

Освоением нового оборудования и методик занимались молодые врачи и аспиранты, постоянно велись научные исследования, защищались диссертации. Каждый понедельник В.Н. Виноградов у себя в кабинете заслушивал отчет соискателей и обычно раздавал им последние выпуски журнала Schweizerische Medizinische Wochenschrift, который получал через Академию медицинских наук. Он хорошо знал немецкий язык, так как после окончания медицинского факультета Московского университета стажировался в Германии и Австрии. Реальная возможность применить у больных передовые методы диагностики и лечения создавала особую обстановку в клинике: работавшие в ней сотрудники, а также студенты ощущали причастность к последним медицинским достижениям и видели результаты их применения. В ФТК существовала благоприятная атмосфера для «превращения» студента во врача, возможности для расширения врачебного кругозора, чему способствовали выдающиеся преподаватели ФТК, о которых я расскажу ниже.

Новые области внутренней медицины осваивались в ФТК и после В.Н. Виноградова, в период руководства кафедрой З.А. Бондарь и, особенно, во время директорства Владимира Ивановича Маколкина: стали развиваться эндокринология (организован специальный курс, который возглавлял профессор И.И. Дедов – будущий директор эндокринологического научного центра АМН) и ревматология (создано отделение болезней суставов – Н.В. Петухова, И.В. Меньшикова), а также интервенционная кардиология. Инициатором последнего направления был Виталий Андреевич Сулимов (1951-2014), воспитанник ФТК, профессор, а затем и директор этой клиники.

Элла Гавриловна Лейзеровская – преподаватель в моей студенческой группе

Элла Гавриловна Лейзеровская – доцент ФТК, была первой, кто направил меня по пути пристального изучения внутренних болезней. Отклонений в сторону двух других основных специализаций в лечебном деле – хирургии и акушерства/гинекологии с тех пор не возникало. Э.Г. Лейзеровская была завучем кафедры, отличалась строгостью к студентам, могла резко высказаться по поводу невыученной темы и даже разорвать халтурно написанную историю болезни. Она вела нашу студенческую группу.

Я в то время начал подрабатывать фельдшером на Скорой помощи и быстро получил знания и практические навыки в оказании первой помощи пациентам с различными острыми состояниями. Это позволило мне выделиться среди одногруппников правильными ответами при обсуждении неотложных действий при инфаркте миокарда, отеке легких, аритмиях и т.п. Э.Г. стала выделять меня в студенческой группе и в конце курса предложила участвовать в конкурсе на звание «Лучший терапевт».

Надпись на книге, подаренной автору заметок в 1970 г., как победителю конкурса «Лучший терапевт»

Этот конкурс проводился в ФТК среди студентов 4 курса каждый год. Сначала нужно было без предварительной подготовки написать, используя псевдоним, реферат на заданную тему (например, «лечение пневмонии», «диагностика ревматизма» и т.п.). А второй тур заключался в расспросе и осмотре пациента с последующим докладом экзаменатору. Я и еще один студент нашего потока (то есть, двое примерно из 200 человек) стали победителями. Мне торжественно, перед общим собранием потока вручили толстую переводную книгу «Болезни органов дыхания» Т. Ташева. На обратной стороне суперобложки был текст с подписью руководителя кафедры профессора Зинаиды Адамовны Бондарь. Это был мой первый успех в медицине! Меня стали уважать сокурсники и узнавать сотрудники ФТК.

Позже, когда я учился в субординатуре, Э.Г. Лейзеровская была моим куратором. Ее наставничество было без нравоучений, заставлять читать дополнительную литературу меня не приходилось. Обучение проходило мягко, в форме советов.

Профессора и доценты ФТК (конец 60-х – начало 70-ых годов). Слева направо: сидят В.И. Маслюк, М.И. Непорент, З.А. Бондарь, В.Г. Попов, В.И. Маколкин; стоят: С.А. Аббакумов, М.Е. Феклисова, Э.Г. Лейзеровская, А.Л. Сыркин

Мне запомнился тяжелый пациент с декомпенсированным митральным пороком и выраженной, резистентной к обычному лечению сердечной недостаточностью. Он даже в палате передвигался с трудом. «Нужно показать его профессору Н.Н. Малиновскому, может быть он возьмется оперировать больного», – сказала Э.Г. после обхода, – «поезжайте в Институт хирургии (им руководил министр здравоохранения СССР Б.В. Петровский) и попробуйте уговорить его». Договаривался с профессором Малиновским об этой консультации Владимир Иванович Маколкин. Хотя Институт хирургии был в 10 минутах ходьбы от ФТК, для перевозки нашего пациента на консультацию пришлось организовывать санитарную носилочную машину.

Профессор Малиновский, увидев тяжелого больного (одышка в покое, выраженный цианоз с желтизной из-за застойной печени), сразу же категорически отказал ему в операции. Пациент чуть не заплакал – это была его последняя надежда. Тут я нашелся и сообщил профессору, что они с пациентом земляки (оба родом из Белоруссии). Это немного смягчило Николая Никодимовича, и он нашел несколько слов в поддержку пациента, сказал, что, мол, пусть терапевты немного подлечат вас, подтянут печень, а потом еще раз встретимся. На том мы расстались и вернулись в свою клинику. Пациент воспрял духом, но помочь ему существенно не удалось… Тем не менее, было сделано все на то время возможное.

Э.Г. Лейзеровская была крупным специалистом по бронхолегочным заболеваниям, владела бронхоскопией и инстилляциями («заливками») лекарственных средств в трахею и бронхи, которые проводились в клинике пациентам с гнойными заболеваниями легких, чаще всего бронхоэктазами. Она защитила кандидатскую диссертацию «Лечение абсцессов легких бронхоскопией» в 1951 г. В послевоенные годы гнойные бронхолегочные заболевания (осложненные пневмонии, абсцесс легкого, бронхоэктазы) были одной из главных научных тем клиники. В.Н. Виноградов дважды выступал с докладами по диагностике и лечению бронхоэктатической болезни на Всесоюзных съездах терапевтов (1947 и 1962 гг.). Доклады основывались на огромном опыте клиники (в первом докладе сообщалось о лечении более 2000 больных, во втором – о наблюдении более 900 больных в течение 15 лет).

А.Л. Сыркин рассказывал: «Сейчас уже трудно увидеть тогдашних больных бронхоэктатической болезнью. Может быть только в туберкулезных стационарах и то, думаю, что это уже не те больные, потому что всю гноеродную флору конечно губят антибиотики. Это были люди, которые выкашливали по поллитровой банке не просто гнойной, трехслойной и зеленой, а гнилостной мокроты. Вы входите в палату и понимаете, что в ней нельзя находиться. А вы должны улыбаться больному и быть в палате столько, сколько нужно. Этих больных спасала только бронхоскопия, когда выполнялся бронхиальный дренаж, когда отсасывалось гнойное содержимое из бронхов. На время наступало удивительное улучшение. И вот, Элла Гавриловна сидит с пластмассовым щитком на лице, дренирует бронхи, а бронхоскоп и зонд в этот момент раздражают слизистую бронхов. Больной начинает кашлять, но это благодатный кашель. И в один из таких приступов в щиток ударяется куриная косточка, которая этому больному из Грузии попала в бронхиальное дерево во время застолья. Много лет никакие рентгеновские исследования ее не выявляли. Не сразу, а только во время второго или третьего приезда в клинику он выкашлял эту косточку. Кроме бронхоскопии этим больным помогал дренаж положением. Для этого, они, бывало, становились вверх ногами».

Коллегой и последователем Э.Г. Лейзеровской в лечебной бронхоскопии был Володар Николаевич Фенин (1932-2008 гг.)². На первом этаже клиники был кабинет, в котором ежедневно на протяжении всего рабочего дня В.Н. Фенин принимал как стационарных, так и амбулаторных больных с бронхолегочной патологией. Дверь в кабинет была приоткрыта, и можно было видеть как проводится эта процедура. Использовался ларингиальный шприц с длинным наконечником, вводившийся за голосовые связки, и через него быстро впрыскивались различные препараты – чаще антибиотики, протеолитические ферменты и гидрокортизон. Процедура эта была дискомфортной для пациентов, сопровождалась удушливым кашлем и отхождением большого количества мокроты. Но лечебный эффект был настолько явным, что пациенты приходили для повторных «заливок», терпя все неприятные ощущения.

Нужно отметить, что методику и навыки бронхоскопии Э.Г. Лейзеровской передала в ФТК Мария Яковлевна Елова (1904-1982)³ . Именно она была первым врачом в стране, освоившей и применявшей этот метод в условиях терапевтической клиники. В 1962 г. была издана ее монография «Бронхоскопия в клинике внутренних болезней», где был обобщен 20-летний огромный опыт работы автора. В последствии М.Я. Елова перешла на работу в МОНИКИ, где продолжала заниматься бронхоскопией и обучила этому методу многих врачей Московской области.

Профессор Абрам Львович Сыркин – руководитель студенческого кружка ФТК

Вдохновленный успехом, я вместе со своими друзьями – Борей (Борисом Рувимовичем) Альперовичем, который позже меня на один год победил в конкурсе на лучшего терапевта, и Женей (Евгением Исааковичем) Михновским стал постоянным участником студенческого кружка ФТК, которым руководил выдающийся врач, педагог и ученый профессор А.Л. Сыркин. Благожелательный, остроумный, очень эрудированный, он и сейчас остается для меня эталоном врача-терапевта.

А.Л. Сыркин рассказывает случай с Эльзой Романовной Агабабовой – тогда аспирантом ФТК, а в будущем профессором Института ревматологии. Однажды В.Н. Виноградов вызвал аспиранта Сыркина для отчета о научной работе. Перед кабинетом академика ему встретилась Э.Р., которая, узнав, что обследовано 80 больных, рекомендовала: «Скажи – 50». Так и было сказано. Академик был доволен: «Вот и хорошо, куца, когда будет 80, защищайте диссертацию». Позже А.Л. Сыркин поинтересовался у Э.Р.: «А что было бы, если бы я сказал – 80?». «Он бы сказал бы – набирайте 100», – последовал ответ.

Со временем я осмелился попросить А.Л. поручить мне разработку самостоятельной темы. «Сначала образуйтесь получше в электрокардиографии», – сказал А.Л. и посоветовал изучить книгу М.Н. Тумановского и соавт. «Практическое руководство по электрокардиографии». На то время это был лучший учебник по ЭКГ, поскольку в нем рассказывалось о векторных основах формирования кривых, и читатель, поняв этот процесс, мог самостоятельно рисовать ЭКГ-комплексы в разных отведениях при основных патологических процессах: гипертрофии камер сердца, инфаркте миокарда, блокаде ножек пучка Гиса и др. Я досконально изучил эту книгу, и гордился своим достижением – мог нарисовать ЭКГ при синдроме Картагенера (правостороннее расположение сердца) с сопутствующей гипертрофией правого желудочка. А.Л. показал мне большой книжный шкаф, где в огромном количестве хранились ЭКГ инфарктного отделения клиники, и сказал, что я должен постепенно пересмотреть все записи, отбирать непонятные и, по мере их накопления, приходить и обсуждать с ним. Так я и поступил, получая удовольствие от простоты и логики анализа Учителем трудных для меня случаев. Через какое-то время А.Л., видимо убедившись в прогрессе моих знаний, поручил мне изучить взаимосвязь наджелудочковых экстрасистол с госпитальными исходами инфаркта миокарда на материале архива клиники. Это была моя первая научная работа.

Я считаю А.Л. своим учителем в медицине, всегда рад продолжающемуся общению с ним, бываю счастлив, когда он приглашает меня к больным в своей клинике. А.Л. Сыркин (р. в 1930 г.) и сейчас консультирует больных и читает лекции в Московской медицинской академии им. И.М. Сеченова – единственном месте своей работы. Он блестящий преподаватель и автор запоминающихся рассказов о своей врачебной молодости и факультетской терапевтической клинике. Он называет эти рассказы новеллами. Они интересны, литературно оформлены, афористичны и поучительны, всегда наполнены благоговением к учителям, ироничны по отношению к себе и никогда не содержат негатива по отношению к другим персонам, его окружавшим. Мне удалось записать видеофильм с рассказами А.Л. Сыркина о ФТК (канал ревматолога Бунчука Н.В. на Youtube), который позволяет удостовериться в артистизме, присущем автору новелл. Здесь я приведу несколько ранее не публиковавшихся историй, рассказанных в моем присутствии А.Л., чтобы было понятнее, в какой обстановке и в каком окружении он (а затем и я) формировался как врач, каких этических принципов придерживался и за что его высоко ценят коллеги и пациенты.

Новелла А.Л. Сыркина о том, как академик В.Н. Виноградов готовился к лекциям

Владимир Никитич своего пациента, которого он будет показывать на лекции, выбирал за несколько дней. То есть, известно например, что будет лекция «бронхиальная астма». Значит, надо было к этому дню положить несколько больных бронхиальной астмой. Ему их докладывали, он одного выбирал. С этого дня для вас, если вы лечащий врач этого больного, наступала очень плохая жизнь. Потому что, если, скажем, лекция была в пятницу, а больного В.Н. выбрал в понедельник, то он начинал ходить смотреть его каждый день. Ну вот он приходил во вторник, в среду, в четверг, а в пятницу больной шел на лекцию. Рядом с аудиторией была маленькая комнатка для лектора. Владимир Никитич спускался минут за двадцать, ходил по этой комнате, о чем-то своем думал, и в это время без самой крайней необходимости подходить к нему было нельзя».

В.Н. Виноградов на обходе в палате №9 ФТК (опознавательный признак – часы на стене; огромная палата, больше 20 коек, ее называли «Казанский вокзал», пост медицинской сестры находился прямо в палате). Докладывает историю больного Г.П. Шульцев (в будущем профессор). Первый ряд у постели больного, слева направо: В.Г. Попов, А.Л. Сыркин, Э.Г. Лейзеровская, М.И. Непорент.

Новелла А.Л. Сыркина о том, как академик В.Н. Виноградов проводил обходы больных в палате

А.Л. Сыркин рассказывает об академике В.Н. Виноградове, держа в руке его стетоскоп, который был подарен автору «новелл» членами семьи Владимира Никитича

«Когда В.Н. шел на обход, его всегда предупреждали, если в палате лежал онкологический больной, чтобы на обходе не раскрывать этот диагноз. У меня лежит больной – молодой человек 40 лет, диагноз «рак желудка».

Я не успел предупредить В.Н. и смотрю – он уже в палате. По очереди обходит больных и садится к постели этого больного. Я ему говорю: «Вот пациент с язвой желудка, болен три месяца, перестал есть, худеет, рвота с кровью, отвращение к еде, слабость». В.Н. удивлен: «Язва желудка, да?». Я повторяю: «Язва желудка, это подтверждается большим дефектом заполнения на рентгенограмме». Первую секунду я думал, что его хватит удар. Но еще через секунду он, конечно, все понял. Я говорю: «Вот такой большой дефект заполнения, такая огромная язва. Его на следующей неделе Н.Н. Еланский (профессор, директор факультетской хирургической клиники) будет оперировать». «Да, куца, — подводит итог В.Н., – конечно язва желудка у больного». (Пояснение. Владимир Никитич заикался с детства и для непрерывности речи придумал слово-эмбол «куца» — от «как говорится»).

«А вообще, Владимир Никитич понимал больного до того, как его смотрел. И садился к постели больного для того, чтобы подтвердить свой диагноз. Конечно, инструментальная, лабораторная часть, ну, как же без этого. И вот лежит больной, лежит неделю, вторую. Совершенно неясный. Его посмотрели практически все, в том числе В.Г. Попов. Мы от В.Н. не скрывали, что у нас нет диагноза. И больной еще «такой» – с характером своеобразным. Он понимал, что вся его надежда на то, что, наконец, до него дойдет Виноградов, и все будет на месте. Тогда не было такого порядка, чтобы тяжелых больных выборочно показывали, как сейчас. Приходит Владимир Никитич Виноградов и толпа сотрудников. Я ему докладываю этого больного. И он смотрит его. Абсолютно непонятно. В.Н. начинает злиться. Он не понимает, что это за диагноз. И вроде придраться в моем рассказе не к чему – я добросовестно ему рассказал ситуацию. Он смотрит больного и статус ему ничего не подсказывает. Он окончательно раздосадован. Слушает анализы, смотрит рентгенограммы, все такое прочее. И говорит: «Больной не дообследован».

Мне было совершенно ясно, что он уйдет, а я останусь. И понятно, что этот больной скажет мне после того, как он две или три недели пролежал в клинике, надеясь только на то, что придет Виноградов. А этот идиот-ординатор подготовить его даже не мог. Это все очень живо пронеслось у меня в голове, и я спросил: «Владимир Никитич, а что нужно доделать?». По тем временам такой вопрос к В.Н. воспринимался как нечто совершенно необыкновенное. Тишина стала гробовой Он на меня посмотрел так, как он на меня никогда не смотрел ни до, ни после. И сказал: «Куца, все повторить». Я не помню, что было дальше, но думаю, что на самом деле этот совет не был пустым. Может быть, действительно, расчет был на то, что если вы по второму разу пройдетесь, может быть, что-нибудь и вылезет».

Новелла А.Л. Сыркина об ошибках своей врачебной молодости

«Я никогда не видел, чтобы по Владимиру Никитичу было видно, что этот больной – более, а тот – менее значимый. На обходе для него более или менее значимого больного не было. Он у каждого больного мог расспросить, что тот ел. Он каждому больному мог начать рассказывать, как надо есть. То есть, короче говоря, перед ним были все равны. В Виноградовской клинике не было больных первого и второго сорта. Я наблюдал единственный случай, когда в клинике оказалась привилегированная больная, и когда я вспоминаю этот случай, то краснею до сих пор. И как такой молодой идиот, как я, мог в это вмешаться. Больничная дисциплина тогда была совершенно другая. Все – в больнице, все – в больничном, какие уходы домой… Если в больнице, то койка твой родной дом.

Я делаю обход на первом этаже в женском отделении, а там какая-то сильно пожилая женщина ходит в пурпурном халате. И я (дурак дежурный врач) ей говорю: «Вы извините, но у нас не принято так ходить». Ну что меня понесло? Где были мои мозги в эту секунду? Ходишь, ну и ходи. С огромным удивлением она на меня посмотрела. Что делает ей честь, ничего мне не сказала. Потом оказалось, что она ни больше, ни меньше вдова Вихерта. (Пояснение. Михаил Иосифович Вихерт (1884-1928), профессор, много лет служил в ФТК, хорошо знал В.Н. Виноградова. Был директором этой клиники с 1924 по 1928 гг. Его жена Ядвига Оттовна (1888-1958) была стоматологом. Семья Вихертов жила в том же доме, что и В.Н. Виноградов (Долгий переулок, теперь переулок им. Н.Н. Бурденко). Вы понимаете, что она в клинике Владимира Никитича Виноградова, которая в течение нескольких лет была клиникой Вихерта, могла бы ходить в чем угодно в любые времена. Но куда меня понесло? Вот такая вот, казалось бы, мелочь, когда не контролируешь свое поведение».

Новелла А.Л. Сыркина о том, как в ФТК создавалось инфарктное отделение

Фотопортрет Виталия Григорьевича Попова («Трудный больной»). Автор – знаменитый фотограф А.С. Гаранин. По словам А.Л. Сыркина, он несколько дней просто ходил на обходы Попова и стал фотографировать только тогда, когда на него перестали обращать внимание. На заднем плане доктор Софиева И.Э.

«Главным опекуном этого отделения с первой секунды, и не то что главным, а единственным, стал Виталий Григорьевич Попов (1904-1994)⁴. Первым его помощником был Александр Сергеевич Сметнев (1928-2003), который потом написал докторскую на тему «Кардиогенный шок при инфаркте миокарда». И вокруг еще несколько человек сделали кандидатские. Но между Виталием Григорьевичем и нами всеми, включая А.С. Сметнева, была такая дистанция, что вот он был гора, а возле горы что-то делали мы. Так что даже сказать: «Попов и …» я не могу, потому что «Попов и точка».

История начинается с того, что Лаун в США предложил курировать этих больных в положении сидя на кресле, то есть, их осторожно пересаживали на кресло и через несколько часов возвращали в постель. (Пояснение. Bernard Lown – американский кардиолог, создавший в 1964 г. первый в мире блок интенсивной терапии для лечения пациентов с острым инфарктом миокарда). Это после 20-дневного лежания на спине. Как вы понимаете, это был прогресс. И весь мир стал понимать, что это оказывается не страшно. Режим длительной и тяжелой гиподинамии родился не от глупости, а из-за страха, что такой «страшный» орган как сердце, если уж ему суждено было оказаться в инфарктной ситуации, надо всячески оберегать, и малейшая нагрузка ему вредна. Только лежи и не двигайся. Потом оказалось, что следствием этого были венозные тромбы, инфаркты легких, тяжелейшие парезы желудка. Да и такая длительная гиподинамия сама по себе нехороша для сердца.

Предложение Лауна стало мировым достижением, которое не находило никакого отклика в Советском Союзе. Канон и канон. Вплоть до анекдотов: муху боялись отогнать, жена над больным сидела и, если он ночью во сне поворачивался, она кидалась, чтобы его назад положить на спину. А Виталий Григорьевич, понимаете, был абсолютно незашоренный человек. У него шаблонов не было. Когда он понял, что может быть иначе, он этим занялся. Хотя главная его идея состояла в том, чтобы не оставлять больного инфарктом дома. Раньше же, если отек легких, шок, – скорая помощь писала: «нетранспортабелен – лежи». Выживешь, через несколько дней тебя увезут. Не выживешь, ничего не поделаешь… Владимир Никитич этими идеями проникся. Но это надо было пробивать на самом высшем уровне. Он поехал к министру и получил приказ московской скорой возить в его клинику больных с инфарктом миокарда, осложненным отеком легких, шоком и жизнеопасными нарушениями ритма.

Он пришел довольный и сказал Виталию Григорьевичу что все сделано. А больных-то все нет… Владимир Никитич лично позвонил главному врачу московской скорой и в ответ услышал: «Я не хочу, чтобы моих врачей таскали по прокурорам, когда у них в машинах начнут умирать больные. Хотите – сами возите». И вот, И. Кахновскому, В. Лепешкову, мне и, наверное, кому-то еще было сказано: «С этого дня не ходите больше в клинику, а езжайте в Склиф, на Центральную станцию и выезжайте с врачами скоропомощных бригад». (Пояснение. Игорь Максимович Кахновский (1934-2000) в последующем доктор медицинских наук, профессор, заведующий одной из терапевтических кафедр ММА им. И.М. Сеченова. Владимир Михайлович Лепешков, врач-кардиолог, кандидат мед. наук). Выдали нам черные шинели, которые нам очень нравились.

И мы ездим с врачами скорой. Причем ведь непонятно, на что ты едешь. Я ездил с бригадой на все вызовы: на всю внутреннюю медицину, на суициды, на пневмонию тяжелую, на status asthmaticus. Продолжалось это очень недолго, буквально несколько недель. Потому что, как только выяснилось, что эти больные в машине не умирают, скоропомощные врачи, поняли, что делают нужное дело, и настолько этим прониклись, что уже никто им не был нужен. Например, Володя Белкин – линейный врач скорой помощи, огромный парень, в шкаф величиной, запомнился тем, что когда мы приехали на инфаркт в квартиру, где тесный коридор шел под прямым углом и носилки было пронести невозможно, взял этого больного на руки как ребенка и спокойно с ним прошел по коридору.

Пока я ездил, не могу сказать, что я много интересного увидел. Но я единственный раз увидел больного инфарктом миокарда, который бегал по комнате, рвал на себе одежду и кричал от боли. Ввести ему морфин в вену я смог только потому, что фельдшер, который был со мной, бывший краснофлотец, схватил его и держал железно, пока я трясущейся рукой попадал в вену. Такой силы боли я не видал больше никогда и не слыхал даже».

Новелла А.Л. Сыркина о том, как в ФТК разрабатывалась
электроимпульсная терапия аритмий сердца

«Уже давным-давно было показано, что переменный ток иногда снимает фибрилляцию сердца. И тогда появились дефибрилляторы, основанные на переменном токе, которые применяли, когда возникала фибрилляция желудочков. Когда появились дефибрилляторы, основанные на разряде конденсатора, стало ясно, что они оказывают гораздо меньшее повреждающее действие. И что их можно применять не только во время клинической смерти, но и при несмертельных ситуациях, например при пароксизмальной тахикардии желудочков.

Наум Лазаревич Гурвич – абсолютно такой кабинетно-лабораторного типа человек, разработал другой импульс – биполярного типа. Эффективность остается той же, а повреждающий эффект значительно меньше. Такой аппарат носит название «дефибриллятор Гурвича». (Пояснение. Н.Л. Гурвич вместе с А.А. Вишневским, Б.М. Цукерманом, В.А. Неговским и др. был удостоен в 1970 г. Государственной премии СССР «за предложение, разработку и внедрение в медицинскую практику электроимпульсной терапии аритмий сердца»). И однажды он со своей ассистенткой приехал к нам в клинику показывать этот самый дефибриллятор.

Наум Лазаревич был невысокий, а у него ассистент была большая, славянского вида русская женщина, из тех по виду, кто коня остановит и в горящую избу войдут. И она ходила вокруг него и говорила: «Только подальше от дефибриллятора, вы только подальше от дефибриллятора». Она о нем очень заботилась. Ну, он все показал. Я его спросил: «Наум Лазаревич, если можно снимать фибрилляцию желудочков, почему нельзя снимать фибрилляцию предсердий?». И вы знаете, очень моя догадка показалась ему заслуживающей внимания. Он говорит: «Можно. Цукерман у Вишневского как раз этим занимается».

Б.М. Цукерман – физиолог, не врач. Работает у А.А. Вишневского, который тогда стал оперировать митральный стеноз и перед тем, как зашить грудную клетку (последняя стадия операции), на сердце накладывали электроды, применяли электрический импульс, и мерцательная аритмия обычно сменялась синусовым ритмом. Так они полечили несколько человек, а потом Цукерман говорит: «А почему обязательно накладывать электрод на сердце? А если на грудную клетку?» И тогда они стали зашивать грудную клетку и потом уже накладывали на нее электроды. И опять все хорошо. У них все шло неплохо, и появилась в одном из хирургических журналов статья А.А. Вишневского и соавторов, в которой описывалось, как это все можно хорошо сделать.

Тут А.А. Вишневский едет в Прагу на какой-то конгресс. И один известный чешский физиолог, занимавшийся электрофизиологией сердца, ему говорит: «Что вы делаете? Это же не умирающее сердце! А вы наносите повреждающий разряд!» И А.А. Вишневский приезжает и говорит: «Хватит, давайте без этого». И на этом все дело кончилось. Все застыло, все закрыто, все забыто. Через некоторое время в США Б. Лаун, используя гораздо худший импульс, применил синхронизацию с сердечным циклом, позволявшую избегать попадания импульса в ранимую зону этого цикла. Так появился кардиовертер Лауна. А мы применяли дефибриллятор Гурвича. В нашей клинике это делали я, Александр Викторович Недоступ (1939-2022)⁵ и Изабелла Васильевна Маевская.

Все стало получаться. До нас это делали в лаборатории В.А. Неговского, у З.И. Янушкевичуса и хирург В.П. Радушкевич в Воронеже. Бригада сотрудников Неговского очень активно этим занималась. Выезжали по скорой помощи, снимали на дому пароксизмы тахикардии. Много лет спустя в воспоминаниях по поводу юбилея Неговского я узнал такую вещь. Он был очень хороший человек, настоящий ученый, далекий от всего остального. Когда к нему являлись кадровые комиссии, ему всегда ставили на вид, что у него работает беспартийный сотрудник, да еще по фамилия Гурвич. Неговский никогда не возражал. Он увольнял Гурвича, а на следующий день снова принимал его.

И несколько эпизодов, с этим методом связанных. Лежит больной инфарктом миокарда. У него третьи сутки продолжается наджелудочковая тахикардия. Давление по нулям, он не мочится… Я хожу за В.Г. Поповым и твержу: «Виталий Григорьевич, ну давайте сделаем». И тогда ко мне прибегают сотрудники из лаборатории и говорят: «Слушайте, не вмешивайтесь ни в коем случае. Там кислотно-щелочной показатель такой, какой бывает только у безусловно умирающих. Ты же свой новый метод дискредитируешь». Все равно сделали. Жив человек. Давление 100/70. Тем не менее, опасность фибрилляции сердца в ответ на электрический импульс реальная.

Уже в новом отделении реанимации я двум клиническим ординаторам показываю, что такое дефибрилляция, как ее делать. Все им объяснил. Отошел. Довольно большая комната, сажусь на подоконник, дело было летом, окно открыто. А они, значит, разряд нанесли. Вдруг Таня – опытная медсестра, кричит: «Абрам Львович – фибрилляция». Я говорю: «Дурака не валяйте, электрод поставьте как следует». Но фразу не кончаю, потому что в это время у пациента лицо синеет. Я первые слова этой фразы начал говорить, а на третьем или на четвертом слове… Вы знаете, я так в жизни никогда не прыгал и думаю, что больше теперь не прыгну, потому что расстояние от окна и до этой койки я преодолел за один прыжок. Ну, правда, в таких случаях всегда дают повторный разряд и все снимается.

Было приятно, что мы среди первых, кто этим занимался. В 1970 г. наша книжка вышла (А.Л. Сыркин, А.В. Недоступ, И.В. Маевская. «Электроимпульсное лечение аритмий сердца в клинике внутренних болезней»). И в один прекрасный день приезжают мальчик и девочка из одного небольшого города. И говорят: «Здравствуйте, Абрам Львович. Скажите, что нам делать?». Они, значит, все поняли про этот метод. Поняли, какой он замечательный. И решили внедрить у себя в городе. Естественно, для первого раза выбрали очень легкого больного. С мерцательной аритмией. Разряд – эффекта нет. Повторный разряд – снова эффекта нет. Фибрилляция. Ему раскрывают грудную клетку, начинают прямой массаж сердца, наносят разряд прямо на сердце – у него фибрилляция. Больной умирает… А городок тысяч на 600-700 населения. Они говорят: «нам по улице нельзя ходить. На нас показывают пальцем…» Кстати, это единственный случай, который я знаю».

Автору этих заметок с электроимпульсной терапией аритмий повезло больше. Поступив на должность младшего научного сотрудника в Институт ревматизма, я увидел больных с митральными пороками сердца, которые находились в клинике после успешной комиссуротомии, но с сохранявшейся мерцательной аритмией. Я высказал главному врачу, Тамаре Петровне Захаровой, готовность устранять аритмию с помощью дефибриллятора. Он в Институте был, но эту процедуру проводить было некому. Т.П. Захарова, узнав, что учился у А.Л. Сыркина, стала с придыханием в голосе вспоминать времена своего обучения в ФТК и рассказала, что академик В.Н. Виноградов считал ее перспективным врачом и поручил заниматься лечебным сном. Что-то тогда не задалось, но воспоминания остались благоговейные. Она была рада моему предложению, но велела пройти специальное обучение в ФТК и получить справку. Обучение я прошел и справку за подписью профессора А.Л. Сыркина получил (фото). Первый пациент был определен.

Я очень волновался – в Институте ревматизма не то что анестезиологов, а даже врачей, осведомленных о методах реанимации, не было. Поэтому я попросил на первую процедуру приехать А.Л. Сыркина и Светлану Георгиевну Птушкину – очень квалифицированного анестезиолога-реаниматолога, сотрудника кафедры профессора-хирурга В.И. Струкова, и мою родственницу. Оба с пониманием согласились и приехали. С.Г. Птушкина захватила с собой интубационную трубку и ларингоскоп. Все шло по плану: поставлена капельница, наложены электроды и снята ЭКГ, введен тиопентал и пациент погрузился в сон…. Я набрал заряд в дефибриллятор и был готов нанести разряд пациенту но тут А.Л. Сыркин наклонился ко мне и тихо посоветовал не держаться рукой за стол (разряд около 5000 вольт!). Далее все прошло хорошо, синусовый ритм сразу восстановился. Осложнений не было. В последующем я проводил эту процедуру неоднократно, на деле демонстрируя навыки, полученные в ФТК.

В первые годы работы в Институте ревматизма я вел исключительно больных пороками сердца, у которых, как считалось, отмечалось обострение ревматизма – так наз. затяжное (академик А.И. Нестеров делал в этом слове ударение на втором слоге) или непрерывно-рецидивирующее течение болезни. Лечение заключалось в основном в назначении аспирина, небольших доз преднизолона (крайне редко), делагила, продолжении бесконечных инъекций бициллина-5 (долго делали 1 раз в месяц, но через несколько лет выяснилось, что его бактерицидное действие ограничивается всего 1 неделей) и реабилитации на курортах, что особенно привлекало пациентов в клинику Института.

Я скучал по разнообразию заболеваний, с которыми я имел дело в ФТК, тренировался в физикальной диагностике пороков сердца и однажды на основании аускультации заподозрил у пациентки пролапс митрального клапана (средне-систолический щелчок и поздний систолический шум), прочитав об этой новой патологии в свежей иностранной литературе. В это время в Институте хирургии, которым руководил академик Б.В. Петровский, появился эхокардиограф – один из первых в стране. Этот аппарат с успехом осваивал Владимир Васильевич Бобков. Он обследовал нашу пациентку и зафиксировал пролабирование передней створки митрального клапана, то есть, подтвердил диагноз. Мы написали короткую статью с описанием этого случая и подали в журнал «Терапевтический архив», считая (с гордостью), что наше наблюдение – первое в стране. Статья была опубликована в 1976 году в ноябрьском номере. Но оказалось, что на 3 месяца раньше, в журнале «Кардиология» (1976 г., августовский выпуск) вышла статья профессора В.С. Гасилина с соавторами с описанием нескольких случаев этого заболевания, подтвержденных эхокардиографически. И хотя наша статья поступила в журнал раньше, но мы с В.В. Бобковым никогда не настаивали на первенстве, потому что довольно скоро, по мере быстрого распространения эхокардиографов в стране, подобные сообщения, а затем диссертации и даже книги на эту тему стали хорошо и повсеместно известны.

Любопытно, что наша пациентка, когда узнала об изменении диагноза (раньше в течение многих лет ей ставился диагноз ревматической недостаточности митрального клапана), была недовольна, поскольку лишилась диспансерного наблюдения ревматолога и регулярного бесплатного санаторно-курортного лечения. В продолжение моих увлечений кардиологией и дружеских взаимоотношений с В.В. Бобковым мы одними из первых в стране опубликовали наблюдения больных гипертрофической обструктивной кардиомиопатией и миксомой левого предсердия. Каждый из этих случаев был подтвержден эхокардиографией, а пациенты с миксомой прооперированы. Так я на деле применил и развил кардиологические знания, полученные в ФТК.

А.Л. Сыркин как врач (причем как терапевт, а не только кардиолог) очень уважаем сотрудниками Московской медицинской академии на Девичьем поле, врачами и учеными различных других клиник и институтов, не говоря уже о пациентах. Во время одного из его юбилеев удалось записать ответы нескольких известных знакомых юбиляра на вопрос: «В чем тайна А.Л. Сыркина?» Ниже приводятся отрывки из этих записей.

С.Г. Пак

Сергей Григорьевич Пак (врач-инфекционист, профессор, член-корреспондент РАМН, заведующий кафедрой инфекционных болезней ММА им. И.М. Сеченова, однокурсник А.Л.): «Можно считать, что А.Л. Сыркин – «лейб-доктор» нашей медицинской академии. Когда говорят, что нужно сходить к Сыркину, никто не спрашивает – кто он такой и где принимает. Он никому не отказывает, никому не скажет грубого слова. Он всегда участвует в той ситуации, в которой находится больной. Такое впечатление, что он с ним вместе болеет».

И.Н. Бокарев

Игорь Николаевич Бокарев (врач-терапевт, профессор, заведующий кафедрой госпитальной терапии для субординаторов ММА им. И.М. Сеченова): «Годы (более 50 лет) общения с А.Л. оставили очень большое впечатление. Я могу сказать о нем коротко одно: Абрам Львович – это Доктор, настоящий Доктор, он Доктор от Бога. Таких как он в нашей Московской медицинской академии сейчас пожалуй нет. Он великий доктор, блестящий педагог. Все его лекции, которые я слушал, всегда оставляли в памяти очень существенные моменты, которые позволяли думать и о медицине и о больных. Самое главное для меня, что он просто очень хороший, большой, высококачественный человек».

А.Б. Смулевич

Анатолий Болеславович Смулевич (врач-психиатр, профессор, академик РАМН, сотрудник Научного центра психического здоровья, в течение многих лет плодотворно сотрудничавший с А.Л. Сыркиным в изучении психосоматических аспектов кардиологии; ему и его сотрудникам А.Л. выделил два кабинета на своей кафедре, несмотря на стесненность в помещениях): «Как психиатр должен сказать, что он угадывает и психические болезни у своих пациентов. Он не ставит диагноз, но он приходит ко мне и говорит, что у больной гипертонией что-то не то. Мы смотрим и видим, что у нее действительно гипертония, но больная старая шизофреничка. Поэтому ее гипертония течет странным образом. А.Л. не относится к людям, которые занимаются утешением. Он бывает достаточно жёсток, но к нему пациенты идут, потому что знают, что получат от него истинный диагноз и правильную помощь. И еще у него есть одно свойство – желание помочь, причем не только пациентам с сердечными болезнями. Он кладет к себе в отделение больных с разными диагнозами и помогает им. Он внешне всегда спокоен, и пациенту может показаться, что он не очень внимателен. Но в тот момент, когда он чувствует, что требуется особая помощь, он проявляет максимум внимания. Он может ночью приехать. Я у него научился не отключать ночью телефон».

А.В. Недоступ

Александр Викторович Недоступ, считавший себя учеником А.Л. Сыркина, на вопрос «В чем тайна А.Л.?», ответил так: «Ну, это тайна была, она и остается. Можно сказать обычные банальные слова, что это врожденные особенности, унаследованные от родителей – московских интеллигентов, врачей. Это несомненно. Это конечно колоссальное трудолюбие. Это самопожертвование – большое и постоянное. Но иногда это все объединяется вместе, а вот такого сплава, который мы видим у А.Л., почему-то не получается. Я должен сказать то, что мало кто (а может быть и никто вообще) не скажет. Мы с Абрамом Львовичем в далекие теперь уже годы принадлежали к так называемым околодиссидентским кругам. Мы лечили людей, которых потом стали называть правозащитниками. Не буду называть их имена, их очень много, в том числе одни из самых крупных. Это было серьезное дело, потому что мы были на грани вылета из института. Это требовало большого мужества и самопожертвования. Теперь об этом мало кто помнит…».

М.Я. Руда

Михаил Яковлевич Руда (врач-кардиолог, профессор, Кардиологический научный центр им. Е.И. Чазова), часто вместе с А.Л. Сыркиным участвовавший в выездных лекциях для врачей: «Я считаю, что сегодня А.Л. как лектор и учитель входит, безусловно, в первую тройку людей, кого слушают, кого любят слушать и кого понимают (что, надо сказать, далеко не всегда бывает). Самое главное и самое редкое для нашего времени – это то, что А.Л. Сыркин настоящий и хороший врач. Врач, которому доверяют больные. Можно быть хорошим профессионалом, но не уметь находить контакта с больным, не располагать к себе. В этом отношении он мне немножко напоминает В.Г. Попова. Я думаю, что сегодня Абрам Львович – это один из наиболее ярких носителей традиций ФТК. А.Л. безусловно интеллигентный человек, причем интеллигентность его не показная, не внешняя, а это его содержание. Такие вещи сыграть нельзя. Это суть человека».

М.М. Жванецкий

Михаил Михайлович Жванецкий: «Для нас облик мужественных и смелых людей (что одно и тоже, а может быть и нет) это всегда облик довольно высоких крепких сильных мужчин, на которых совершенно не похож Абрам Львович. Его внешний вид совершенно не соответствует образу смелых людей. Но это именно смелость. Мгновенное решение о переносе приема лекарств. Мгновенный слом того, что было у тебя, с чем ты пришел к нему, слом режима лечения. Этот человек с такой вот внешностью вдруг оказывается таким мужественным и решительным, что наверное то самое главное, чего сейчас всем не хватает. Мужества и решительности. Я лично трачу теперь много времени, чтобы чувствовать себя хорошо. Это можно сказать формула современной жизни: тратить много времени, чтобы чувствовать себя хорошо, чтобы ты на улице, в трамвае, в обществе выглядел таким же мужественным и решительным. Чтобы ты мог смело зайти (хотя тебе больше 70 лет), скажем, в трамвай и с кем-то заговорить: «извините меня тысячу раз…» или…«девушка, извините меня, я, если смогу, могу показать, где это находится …». Все это следствие того, что ты приезжаешь сюда, на 4 этаж (номер кабинета А.Л. не помню)».

Завершить описание «портрета» Абрама Львовича Сыркина я хочу еще одной новеллой, которая была рассказана им молодым врачам клиники кардиологии совсем недавно – 1 июля 2026 г., в день своего рождения.

Новелла А.Л. Сыркина о том, как он был главным терапевтом
клиник Московской медицинской академии

Абрам Львович Сыркин консультирует больного

«Какое-то небольшое время тому назад на Пироговке были Главный терапевт клинического городка, Главный хирург и кто-то еще. Главным терапевтом был я. Было совершенно ясно, что при таких клиниках, при таких заведующих кафедрами это совершенно пустое место. Никто и не думал ко мне обращаться. Но все-таки, если ты Главный терапевт, то куда деваться. И дважды меня позвали на консультацию.

А.Л. Сыркин: «Через 2 минуты я диагноз уже знал»

Первый раз меня позвали на консультацию в клинику имени профессора В.Х. Василенко. Они ничего не могли понять в больном, и я тоже ничего не понял. Ну чем я лучше, чем они? А второй раз меня позвали в клинику госпитальной терапии. Высоко температурящий больной. Они перерыли всю мировую литературу и не могли понять, что с ним происходит. Вот мне рассказали про этого чудесного больного и мы идем в палату. Через 2 минуты после того, как мы вошли в палату, я диагноз уже знал. Ну, конечно, для вида я больного пощупал, постукал… Потом возвращаемся в кабинет профессора. Они мне говорят: «Ну и что?». Я говорю: «шизофрения». На меня посмотрели как на… (это я про себя сказал), но, с другой стороны, у них в истории болезни записана консультация Главного терапевта клинического городка, который сказал «шизофрения». Куда деваться, они вызывают психиатра. Диагноз подтвержден. Почему я понял, что это шизофрения? Вот вы приходите смотреть больного и вам нужно его послушать. Он или снимает рубашку или поднимает ее. А этот больной действовал вот так (А.Л. Сыркин показывает на себе – см. фотографии). Он вот так ее отодвигал и говорил – послушайте вот здесь. А потом – послушайте вот здесь, а потом – послушайте вот здесь. Гипертермический вариант шизофрении. Так что один раз я оправдал высокое значение Главного терапевта».

Варвара Львовна Узянова – врач, заведующая отделением лечебного питания ФТК

В.Л. Узянова (в центре) консультирует больного с профессором З.А. Бондарь

Я работал с Варварой Львовной Узяновой недолго, всего около 2 лет (с 1972 по 1974 гг.), но это время оставило в памяти светлый след. В ФТК она занимала скромную по табели о рангах должность – была заведующей гастроэнтерологическим отделением (отделением лечебного питания). Истинную же ее роль в клинике определяло то, что она была самобытным врачом-практиком, очень любила свою редкую в то время специальность «гепатология», глубоко в ней разбиралась и, с моей точки зрения, была одним из тех сотрудников ФТК, кто определял лицо этой клиники.

В то время директором ФТК была З.А. Бондарь, а В.Л. Узянова была ее «правой рукой» в гастроэнтерологии. Ее не привлекали научные исследования. Она не читала лекций и не вела занятий со студентами. Накапливала в шкафу данные кардиологического обследования больных циррозами печени на условную тему «гепатокардиальный синдром», но всегда иронически к этой теме возможной диссертации относилась.

З.А. Бондарь и В.Л. Узянова сохраняли традиции В.Н. Виноградова в отношении диетического питания. Они поддерживали его рекомендации в полном объеме для больных язвенной болезнью, циррозами печени, что удавалось с помощью отдельной кухни и специально обученного повара. Питание было дробным, многоразовым и при этом вкусным. На столе в коридоре отделения всегда на тарелке лежали белые сухарики – один из «коньков» противоязвенной диеты В.Н. Виноградова.

А.Л. Сыркин вспоминал, что В.Н. Виноградов почему-то не любил известного специалиста-диетолога профессора М.И. Певзнера. Похоже, что это произошло еще в те времена, когда они оба стажировались в Германии и, вернувшись в Москву, стали невольными соперниками за место в клинике. Ну, как бы то не было, Владимир Никитич всегда говорил, что Певзнеровские столы – для дураков. Хотя они абсолютно соблюдались в клинике во всех канонах. Но нельзя было ему сказать, что больной получает диету №10, потому что за это можно было получить пинком под одно место. А нужно было сказать, что больная получает диету с ограничением соли. А то, что это стол «№10» – не проходило. В то время лечение язвенной болезни состояло в покое, тепле и диете. И это соблюдалось. Больные лежали, им клали парафин на живот и были диеты 1А, 1Б и т.д. Владимир Никитич разработал лучшую в мире диету для лечения язвенной болезни, хотя, я думаю, о ее существовании мало кто знал. А я это помню. Диета потрясающая. Дело только в том, что каждому больному был нужен свой повар. Потому что: первая неделя – 5 г масла и 15 г белых сухарей, вторая неделя – 7 г масла и 20 г сухарей и половина яичного белка и т.д. То есть, она идеально подходила как режим щажения желудка, но требовала огромных усилий, ведь каждый день каждому больному нужно было готовить что-то свое, Поэтому в жизни она нигде и никогда не применялась. Но придумана она была просто идеально.

В отделении лечебного питания ФТК в 40-50-ые годы впервые в терапевтической практике стала применяться гастроскопия. А.Л. Сыркин рассказывал: «Это были жесткие гастроскопы (и бронхоскопы), ну, почти кусок водопроводной трубы небольшого диаметра. И для того, чтобы увидеть слизистую желудка, больного надо было положить так, чтобы эта жесткая трубка прошла по прямой линии от зубов и до выхода из желудка. Это удавалось таким ассам, как Николай Сергеевич Смирнов (1883-1968), профессор у В.Н. Виноградова. Он был одним из пионеров гастроскопии в Советском Союзе. Это умел Иван Иванович Сивков (1922-1996), а последней была Людмила Юрьевна Жаворонкова (1933-2016). А дальше, к счастью, это «истязание» больных прекратилось».

Но автору этих заметок пришлось наблюдать, как можно нанести вред и при использовании гибкого фиброгастроскопа, если не владеть техникой проведения процедуры и не подготовить должным образом к ней больного. Я курировал в ФТК ипохондричного пациента с язвенной болезнью желудка, которая по рентгеновским данным поддавалась лечению, но диспептические жалобы оставались, настроение его было пессимистическим и вера в выздоровление все не приходила. Чтобы уточнить status morbi, было решено провести гастроскопию с помощью гибкого японского аппарата фирмы Olympus, который недавно был приобретен институтом и только начинал осваиваться в межклинической лаборатории на территории соседней клиники пропедевтики. Пациент побаивался этой процедуры, но его удалось уговорить, рассказав о достоинства японской техники (гибкость аппарата, быстротечность исследования) и важности получаемой информации.

Пациент расположился лежа на боку на кушетке, его попросили широко раскрыть рот и вставили между зубами предохраняющее устройство – загубник. Гастроскопист начал потихоньку пытаться ввести гастроскоп в пищевод. Было заметно, что пациент волнуется, напряжен и что процесс проведения гибкого устройства затягивается. Тут стал волноваться оператор. Он настаивал на том, чтобы пациент активнее глотал «кишку» и не затягивал время. Но уговоры не помогали, и тут случилось неожиданное – пациент, разнервничавшись, и в результате рвотного рефлекса (ему забыли смазать глотку анестетиком), выплюнул загубник и непроизвольно надкусил фиброскоп. Эндоскопист, увидев это, сразу же вытащил японское устройство изо рта пациента и стал кричать на него, обвиняя в порче дорогостоящего иностранного аппарата. Процедура гастроскопии не состоялась. Я старался утешить пациента, но тут оказалось, что он, надкусив хотя и гибкий, но все же твердый гастроскоп, сломал вставную челюсть. Его не предупредили, что ее нужно было снять заранее. Случившаяся поломка ввела пациента в тяжелую депрессию, казалось, что он совсем потерял смысл жизни. Я не знал, что сказать в утешение. Но выход нашелся. В ФТК, оказывается, был стоматологический кабинет, в котором работала замечательный доктор (к сожалению, забыл ее имя и отчество), как выяснилось – мастер на все руки. Она нашла способ временно склеить обломки протеза и тем самым немного уменьшить его чувство безнадежности.

В то время Варвара Львовна была увлечена не столько заболеваниями печени (хотя диагностика и лечение различных видов портальной гипертензии были ее постоянными занятиями), сколько гепатолиенальным синдромом в широком плане. Ее постоянно приглашали, а она с удовольствием и безотказно принимала приглашения на консультации пациентов с «большими селезенками», как внутри ФТК, так и в факультетской хирургической клинике. В ее отделении постоянно находились больные с врожденными гемолитическими анемиями, гемоглобинопатиям, болезнью Гоше, миелофиброзом… Эти больные подвергались всестороннему обследованию внутри клиники, возможности которой для того времени были незаурядными: изотопные исследования печени, морфологические исследования костного мозга, селезенки, печени, все необходимые лабораторные исследования для выявления причин гемолиза, не говоря уже о широком спектре биохимических исследований, включая гепатоспецифические ферменты. В.Л. активно сотрудничала с профессором М.И. Кузиным. Ему была интересна реконструктивная хирургия сосудов печени. В связи с этим «на потоке» были разнообразные ангиологические исследования, выполнявшиеся в межклинической лаборатории 1-го ММИ им. И.М. Сеченова.

В.Л. Узянова и З.А. Бондарь на консультации у профессора М.И. Кузина в факультетской хирургической клинике

Знания В.Л. нормы и патологии рентгеноконтрастной картины портальных, венозных и артериальных сосудов печени впечатляли. М.И. Кузин, с которым обсуждались все больные, отбиравшиеся для оперативного лечения, очень внимательно относится к мнению В.Л. Она обязательно присутствовала на операциях, выбор методики (зависящий отчасти от интраоперационных данных) всегда с ней согласовывался. В.Л. была асом в диагностике болезни Хиари (тромбоз печеночных вен), точность которой неизменно вызывала неподдельное удивление ангиологов. Я полагаю, что в то время она располагала самым большим личным опытом в диагностике этой болезни; причем все случаи были верифицированы контрастными ангиологическими исследованиями и многие больные прооперированы. Еще одним «коньком» В.Л. было выявление констриктивного перикардита (как одной из причин портальной гипертензии), операции при котором также неизменно проводились лично М.И. Кузиным. Хирургическая направленность лечебной деятельности В.Л. Узяновой создали ей высокую репутацию среди хирургов факультетской хирургической клиники, которые консультировали с ней большинство «проблемных» гастроэнтерологических больных.

Среди других редких болезней, которыми интересовалась Варвара Львовна, была поздняя кожная порфирия («печеночная порфирия»). Для установления диагноза использовалась единственная в то время в Москве лаборатория профессора Л.И. Идельсона, где можно было определить метаболиты порфиринов. Одним из клинических признаков этого заболевания является своеобразная фиолетовая окраска кожи. Однажды этот неспецифический признак послужил причиной диагностической ошибки, правда история закончилась благополучным образом. В.Л. как-то госпитализировала женщину средних лет, цвет кожи которой, особенно в области лица, шеи и плечевого пояса был темно фиолетовым («цвет индийской ночи»), а ниже постепенно сменялся на пепельно-серый. Эта женщина была коренной латышкой, жила в сельской местности и совершенно не говорила по-русски; плохо объяснялись на русском языке и ее сопровождающие. Удалось лишь выяснить, что цвет кожи у нее изменился несколько лет тому назад, причем довольно быстро. Причин этого ни сама пациентка, ни ее родственники понять не могли. Близкий к негроидному цвет кожи резко контрастировал с голубыми глазами и светлым цветом волос. Начались обследования, рабочим диагнозом была порфирия.

Проведенные исследования выявили небольшие изменения порфиринового обмена, при биопсии печени было установлено наличие персистирующего гепатита. Больную с неизменным успехом демонстрировали (как «необыкновенно яркий случай порфирии») на конференции в ФТК, на заседании Московского общества гастроэнтерологов, на кафедре профессора Г.П. Шульцева. Нужно отдать В.Л. должное, она одно время сомневалась в правильности этого диагноза, подозревала возможность экзогенной интоксикации. Она даже обращалась за помощью в обследовании на кафедру судебной медицины к профессору А.П. Громову. Однако, он, когда узнал, что речь идет о живом человеке, был весьма озадачен и помочь отказался, сославшись на беспрецедентность такого исследования и необходимость получить для соответствующего анализа слишком большое количество волос больной (пришлось бы их полностью состричь). Мы расстались с больной, но потом выяснилось, что ей заинтересовался профессор Л.И. Идельсон. От него через некоторое время мы узнали, что волосы больной все же удалось исследовать и что в них было выявлено избыточное отложение серебра. Таким образом был установлен диагноз аргироза. Потом уже выяснилось, что возможной причиной этого было употребление нашей пациенткой микстуры, содержавшей соли серебра, которая назначалась по поводу бронхоспазма.

При всей увлеченности лечебной деятельностью Варвара Львовна была настоящей хозяйкой отделения, строго следила за приготовлением диетического питания, что повелось во времена В.Н. Виноградова. Ни тогда, ни позже я не видел врача, столь искренне заинтересованного в передаче своих знаний, умений и опыта. Для этого В.Л. специально госпитализировала уникальных больных, тянула за руку на консультации и операции своих пациентов, посылала в библиотеку для поиска библиографии к готовящимся совместным статьям. Потом уже я узнал, что число опубликованных ей самой работ на удивление мало и никак не соответствует ее богатому клиническому опыту.

Варвара Львовна Узянова (1924–1987) похоронена на Хованском (центральном) кладбище).

Непорент Матвей Исаакович – всезнающий рентгенолог ФТК

М.И. Непорент. Портрет находится в кабинете профессора А.Л. Сыркина.

Матвей Исакович Непорент (1897-1985), по словам профессора А.Л. Сыркина, универсальный рентгенолог из той старой когорты, которые знали в рентгенологии все, очень умный, очень остроумный, обаятельный человек. М.И. прекрасно разбирался во всех разделах своей специальности, но наибольший личный опыт был накоплен им в гастроэнтерологии, пульмонологии и кардиологии.

Ему очень доверял профессор В.Н. Виноградов, на его обходах в клинике М.И. присутствовал обязательно и всегда получал слово. И В.Г. Попов, с которым дружил М.И., часто приглашал его для консультации сложных больных в палату, причем, если возникали неясности или разногласия, консультация продолжалась в рентгеновском кабинете, где М.И. за рентгеновским аппаратом дополнительно осматривал больных, уточняя диагноз.

М.И. происходил из семьи бакинского купца 2 гильдии – нефтепромышленника Исаака Матвеевича Непорента, который родился в польском городке Непорент, расположенном недалеко от Варшавы. Матвей Исаакович шутил, что еще в царские времена за что-то пороли всю деревню, а их семью не тронули, и с тех пор за ними закрепилась фамилия Непорент. Отцу М.И. удалось преодолеть черту оседлости, перебраться в Баку и, освоив сначала ремесла, постепенно заняться нефтедобычей и стать одним из директоров крупного нефтепромышленного и торгового общества «Русь».

В семье Исаака Матвеевича и его жены Любови Борисовны Родинберг родилось 12 детей: 7 сыновей и 5 дочерей. Многие родственники Матвея Исааковича благодаря поддержке отца получили хорошее образование и стали известными в своей специальности людьми. Сестра М.И. – Фаина Исааковна была известной оперной певицей (по данным сайта «НАШ БАКУ» – www.ourbaku.com).

Матвей Исаакович окончил медицинский факультет Азербайджанского государственного университета (это был один из первых выпусков), на котором преподавали известные профессора из России, в том числе будущий академик невролог С.Н. Давиденков. М.И. начал врачебную деятельность в Баку. Потом переехал в Москву и поступил на службу рентгенологом в клинику госпитальной хирургии 2-го Московского медицинского института. Еще до войны М.И. опубликовал ряд статей по физиологии и патологии желудка и тонкого кишечника. В частности, в 1935 г. в статье в журнале «Хирургия» в соавторстве с хирургом этой клиники В.Я. Шлапоберским говорилось о скорости прохождения пищи через 12-перстную кишку у здоровых людей (по данным рентгеноскопии).

В июне 1941 г. Матвей Исаакович Непорент был призван в ряды Рабоче-крестьянской Красной Армии и направлен врачом-рентгенологом в Московский коммунистический военный госпиталь (теперь Главный военный клинический госпиталь имени Н.Н. Бурденко), где служил до конца войны. Войну М.И. окончил в звании майора медицинской службы. Был приглашен в ФТК В.Н. Виноградовым в конце 40-ых годов.

Во время работы в ФТК научные публикации М.И. были посвящены рентгенологическим аспектам самых различных областей внутренней медицины: диагностике калькулезного панкреатита, хронической неспецифической пневмонии, вариантам хронического бронхита, оценке моторной функции тонкой кишки, описанию гипертрофического гастрита, ангиопневмографии у больных пороками сердца (участвовал в проведении катетеризации и контрастирования полостей сердца вместе И.И. Сивковым), оценке сократительной функции сердца с помощью рентгенокимографии. Темой кандидатской диссертации М.И. Непорента было исследование моторной функции желудочно-кишечного тракта у больных тиреотоксикозом (руководитель профессор Вера Георгиевна Спесивцева).

В.Г. Попов и М.И. Непорент

А.Л. Сыркин рассказывал: «Матвей Исаакович был одним из тех, вокруг которых в клинике группировалась молодежь. Он был, вероятно, последний из могикан в том смысле, что это был рентгенолог универсального плана: переломы, грудная клетка, брюшная полость — все, что хотите. Иногда были анекдотические случаи. Он сидит в темной комнате, входит пациент, его ставят за экран, он делает первый глоток бария и Матвей Исаакович говорит: «Так, подождите, у вас же тиреотоксикоз, исследование прекращаем». Пациент удивляется: «Да вы же меня не видите». Да, больного он не видел, но он видел, как комок бария шел по пищеводу, а использование бария при тиреотоксикозе считалось тогда опасным. Вот что такое Матвей Исаакович. Надо сказать, что Владимир Никитич Виноградов иногда на словах, на обходах как бы подчеркивал свое неуважение к рентгенологам. «Это дядя-рентгенолог», «там в темной комнате сидит рентгенолог» … Но при этом всегда очень высоко ценил заключения Матвея Исааковича по тем или иным вариантам патологии».

В ФТК было заведено, чтобы во время рентгеновского исследования пациента присутствовал его лечащий врач. Нередко М.И. после окончания процедуры звал врача к негатоскопу, ставил на него специально отложенный рентгеновский снимок и просил по изображению поставить диагноз. Я как-то отгадал кальцинаты в матке и получил, как теперь говорят «респект», а вот А.Л. Сыркин рассказывал, что во время такого «экзамена» назвал метастазом пуговицу на нижнем белье пациента и получил за свою ошибку несколько ироничных высказываний М.И. о врачебных способностях экзаменуемого. Потом, правда, у Матвея Исааковича и Абрама Львовича отношения наладились и они нередко по утрам вместе проходили путь от своих домов на Арбате до Б. Пироговки (вместе с жившей тогда по-соседству аспиранткой Э.Р. Агабабовой), ведя разговоры на самые различные темы. Спутники М.И. по прогулкам по Плющихе со временем стали профессорами (как и многие другие сотрудники ФТК, которым М.И. помогал с рентгенологическим обследованием пациентов, например И.И. Сивков), а сам М.И., остался кандидатом медицинских наук, хотя в глазах сотрудников всегда был профессором.

По воспоминаниям известного радиолога профессора Ф.М. Лясса, Матвей Исаакович Непорент, хорошо знавший его отца, в трудные годы (арест матери, увольнение с работы в Институте биофизики), предложил помощь в освоении основ рентгенологии, которые преподавал индивидуально. Занятия не прерывались и после арестов врачей-профессоров, полученные знания помогли устроиться на работу в поликлинику. Матвей Исаакович и сам был после ареста В.Н. Виноградова уволен из ФТК и восстановлен в ней после окончания «дела врачей».

М.И. был женат на Лидии Яковлевне, в девичестве Бекле, архитекторе, кандидате наук по архитектуре. Детей у семейной пары Матвея и Лидии Непорент не было. После окончания войны они взяли на себя материальную заботу о родственниках, оставшихся в Баку.

Зинаида Адамовна Бондарь – директор ФТК, профессор, член-корреспондент АМН

Зинаида Адамовна Бондарь

Зинаида Адамовна Бондарь (1907-1980) ⁶ сыграла очень значимую роль в моей врачебной судьбе. Причем двукратно. В 1972 г., когда я окончил институт, то очень рассчитывал остаться в ФТК в ординатуре. Ну как же – «лучший терапевт», активный кружковец, «знаток» ЭКГ. Э.Г. Лейзеровская и А.Л. Сыркин хлопотали обо мне перед Зинаидой Адамовной, но получили отказ – места были ограничены. Меня распределили в 4-ое главное управление Минздрава («Кремлевка») и обещали дать место в ординатуре в одном из учреждений этого управления. Я очень расстроился. Но мои благодетели утешили: Зинаида Адамовна обещала похлопотать, чтобы клиническую ординатуру я проходил в ФТК. Действительно, во время встречи с руководством 4-го управления, где происходило распределение новичков на рабочие места, главный терапевт этого управления, профессор П.Н. Юренев, когда очередь дошла до меня, зачитал письмо З.А. Бондарь и с удивлением спросил: «почему вы так стремитесь в эту клинику?». Я что-то промямлил про студенческий кружок, но главным аргументом в мою пользу, наверное, были какие-то личные отношения двух профессоров, невозможность Юренева отказать Зинаиде Адамовне. Так я, к моей радости, вернулся в ФТК и два года учился там в ординатуре. Когда же пришел срок, и я, как было положено, пришел в отдел кадров 4-го управления сообщить о завершении учебы и узнать о моем новом месте работы, мне, опять к моей большой радости, было сказано, что сейчас мест в управлении нет и что я могу быть свободен.

Второй раз Зинаида Адамовна повлияла на мою судьбу еще более радикально, познакомив с профессором, директором Института ревматизма Валентиной Александровной Насоновой. Я вел больных в ФТК в отделении лечебного питания под руководством В.Л. Узяновой, и как-то к нам поступила пациентка с сочетанной патологией. У нее одновременно отмечались нетяжелый гепатит и изменения со стороны сердца в виде перикардита. Варвара Львовна советовалась о диагнозе этой пациентки с З.А. Бондарь, которая сказала, что случай сложный и что нужно пригласить на консультацию В.А. Насонову, чтобы не пропустить какое-нибудь системное заболевание соединительной ткани. З.А. Бондарь и В.А. Насонова были хорошо знакомы, они вместе в 50-ых годах работали на кафедре академика Е.М. Тареева сначала в МОНИКИ, а затем в 24-ой (Ново-Екатерининской) больнице.. Зинаида Адамовна тут же позвонила В.А. Насоновой, и та сказала, что с удовольствием приедет к своей старой хорошей знакомой.

Как выяснилось позже, Валентина Александровна несколько месяцев работала в ФТК. Это случилось в конце 1952 г., когда после ареста академика В.Н. Виноградова по «делу врачей» клинику факультетской терапии приказали занять академику Е.М. Тарееву вместе с сотрудниками. Ассистент его клиники, В.А. Насонова, вела там больных с редкой болезнью – геморрагическим васкулитом (тема ее кандидатской диссертации).

В марте 1953 г. В.Н. Виноградова из тюрьмы выпустили, и он на следующий день поспешил в ФТК. Кстати, жил он в то время неподалеку, в Долгом переулке (теперь ул. Бурденко) в доме №11 и, скорее всего, добирался до ФТК пешком. Идти нужно было минут 20, но можно было подъехать на троллейбусе №15, который ходил по Б. Пироговской ул. В.Н. Виноградов, поднимаясь по лестнице к своему кабинету, столкнулся с Е.М. Тареевым, который пришел забирать свои вещи.

Трехэтажный дом кооператива врачей «Заря» (Долгий переулок, 11) построен в 1928 г. в стиле конструктивизма. Переулок соединяет Зубовскую площадь и Плющиху. Снесен в 2004 году. Кроме В.Н. Виноградова в нем жили профессора Д.А. Бурмин, А.М. Вихерт, Н.Н. Бурденко, М.М. Певзнер и Л.Н. Натансон. Поблизости (в доме №19) жил профессор В.Ф. Зеленин

Через какое-то время В.Н. Виноградов решил сделать обход в палате В.А. Насоновой, и, осмотрев больных с васкулитом, заключил (о диагнозе): «Интересно, но маловероятно».

Профессор В.А. Насонова

Вскоре сотрудникам Е.М. Тареева пришлось покинуть ФТК, но В.А. Насонова, видимо, запомнилась Владимиру Никитичу своим вниманием к необычным больным, и он пригласил ее стать секретарем редакции возглавлявшегося им журнала «Терапевтический архив». Нужно заметить, что В.Н. Виноградов и Е.М. Тареев были давно и хорошо знакомы, так как вместе работали в ФТК во времена, когда директором клиники был М.П. Кончаловский. Отношения их после памятной встречи на лестнице в ФТК в 1953 г. не прекратились, так как Владимир Никитич, по-видимому, хорошо понимал, что занять его клинику Е.М. Тареева вынудили, и мог представить себе, что случилось бы в случае отказа. Со слов свидетеля событий, профессора А.В. Недоступа, в последующем академики встречались на даче у Е.М. Тареева на Николиной Горе и относились друг к другу дружелюбно.

Валентина Александровна Насонова вскоре приехала на консультацию в клинику, посмотрела мою пациентку, отвергла ревматические заболевания и предположила герпетическую природу поражения как печени, так и сердца. При этом она сообщила телефон сотрудников Института вирусологии, где нужно было проконсультироваться в отношении герпеса и провести дополнительные исследования. Все было сделано, но этот диагноз не подтвердился. Зато, по всей видимости, я произвел на В.А. хорошее впечатление (усиленное добрыми словами З.А. Бондарь и В.Л. Узяновой), и после окончания ординатуры получил приглашение стать научным сотрудником Института ревматизма.

Зинаида Адамовна Бондарь (1907-1980); похоронена на Ваганьковском кладбище в Москве, урна с прахом находится в колумбарии.

Владимир Иванович Маколкин – профессор, член-корреспондент АМН, руководитель ФТК в 1977-2004 гг.

В.И. Маколкин в рабочем кабинете. На столе – старинный чернильный бронзовый прибор эпохи позднего Ренессанса из кабинета В.Н. Виноградова (два подсвечника, в центре чернильница)

Владимир Иванович Маколкин (1931-2012)⁷ стал директором ФТК после ухода тяжело заболевшей З.А. Бондарь. В.И. и его ближайшие сотрудники, Станислав Алексеевич Аббакумов и Андрей Ионович Шатихин, одно время пристально занимались нейро-циркуляторной дистонией (вегето-сосудистой дистонией), причем занимались глубоко, как общемедицинской проблемой, а не только с кардиологических позиций. Я курировал одного из таких пациентов, знакомого В.И. Маколкина, известного радио- и телеведущего С., обладавшего красивым («бархатным») баритоном и смешливым характером (он знал бесконечное число анекдотов, артистично их рассказывал, за что его любили соседи по палате).

С. жаловался на приступы болей в сердце при нагрузке, а иногда и в покое. На ЭКГ у него отмечались отрицательные зубцы «Т» в грудных отведениях, которые нормализовались после проведения пробы с калием. В связи с этим было предпринято углубленное исследование и обнаружено устойчивое снижение концентрации калия в крови. Как одна из возможных причин гипокалиемии была заподозрена болезнь Конна – опухоль надпочечников с избыточным синтезом альдостерона. В то время метода измерения уровня альдостерона в крови не существовало, не было и методов надежной и неинвазивной визуализации надпочечников (КТ и МРТ). Поэтому была применена пневморенография (введение воздуха под капсулу почек). Она проводилась прямо в палате, ее выполнял хирург Геннадий Иванович Гузнов из соседней клиники факультетской хирургии. Воздух в большом объеме (около 500 см³) вводился через заранее установленную иглу с помощью самого большого в медицинской практике шприца Жане (объем около 100 мл). Процедура проходила в присутствии других пациентов, лежавших в этой палате, которые, наблюдая за событиями и увидев, что С. будут вводить большой объем воздуха в нижнюю часть спины, шутливо предложили закрыть форточку, чтобы «предотвратить отлет товарища». Процедура прошла успешно, рентгенограммы показали отсутствие опухоли надпочечников. Пациенту был назначен панангин, который полностью прекратил боли в сердце. Пациент и Владимир Иванович Маколкин были очень довольны и хвалили меня за проявленную активность в диагностике и успех в лечении.

Профессор В.И. Маколкин слушает рассказ клинического ординатора Бунчука Н., подозревает у пациента уретро-окуло-синовиальный синдром (реактивный артрит) и велит проконсультироваться в Артроцентре у профессора Э.Р. Агабабовой, что и было сделано. Так я познакомился с Эльзой Романовной, которая подтвердила этот диагноз (отдельный рассказ об Э.Р. Агабабовой приведен на этом сайте).

В.И. Маколкин активно поддерживал традиции ФТК, не только сохраняя ее многопрофильность, но и расширяя спектр клинических компетенций сотрудников. Мне особенно импонировало его увлечение ревматическими болезнями, в основном артрологией, что привело к созданию ревматологического отделения (заведующая Н.В. Петухова), где впервые на Пироговке стала широко применяться артроскопия с лечебной целью (И.В. Меньшикова). Я старался всячески способствовать этому направлению в ФТК, откликался на просьбы В.И. об обучении и рецензировании диссертаций сотрудников.

Конференция памяти Г.А. Захарьина (2011 г.). За столом президиума все профессора ФТК, слева направо: В.М. Махов, В.И. Маколкин, В.А. Сулимов, С.И. Овчаренко и А.В. Недоступ

Примечательно, а для терапевтических клиник на Девичьем поле уникально, что В.И. Маколкин в возрасте 73 лет, находясь еще в отличной профессиональной форме, передал директорство (и убедил в необходимости этого Ученый Совет института) своему талантливому ученику Виталию Андреевичу Сулимову, а сам еще несколько лет оставался профессором кафедры и продолжал лечебную и педагогическую деятельность.

В.И. Маколкин был горячим поклонником футбола, сам в него играл (см. ниже), много лет регулярно катался на горных лыжах.

Владимир Иванович скоропостижно скончался в возрасте 81 года. Похоронен в Москве на Введенском кладбище (участок 13.1).

Станислав Алексеевич Аббакумов – доцент ФТК и председатель футбольного клуба

Станислав Алексеевич Аббакумов

Станислав Алексеевич Аббакумов (1939-2002)⁸ со стороны казался простоватым, был немногословен, не любил рассказывать о своей основной деятельности. Но, по словам учившихся у него теперешних профессоров и доцентов ФТК, был прирожденным преподавателем, с увлечением занимался со студентами, искренне уважал их. Вообще, считается, что Виноградовскую школу преподавателей всегда отличало искреннее желание передавать свои знания студентам, способность радоваться их правильным ответам и освоенным врачебным навыкам. Студенческий кружок на кафедре факультетской терапии был самым посещаемым из всех терапевтических кафедр на Пироговке.

В статье о многолетней истории ФТК (Фомин В.В. и соавт., журнал «Терапевтический архив», 2023, №12) С.А. Аббакумову посвящен целый абзац, где он назван «истинным представителем школы ФТК». «Работа с ним, – говорится в статье, – была ежедневной школой мастерства клинической диагностики на основе высокочувствительных мануальных и аускультативных навыков, общения с самыми разными и «неудобными» для других врачей пациентами, четкой и простой диагностической мысли, основанной на умении отделить важное от второстепенного, заметить и услышать то, что не заметили другие, лечения больных не только препаратами, но общением, словом, вниманием. Не только мы, но и пациенты безошибочно тянулись к этому врачу, находя рядом с ним успокоение и избавление от своих часто «неизлечимых» недугов».

С.А. Аббакумов был мастером врачебного дела, его «коньком» была кардиология, а внутри этой обширной специальности – одна из самых трудных для диагностики и лечения область – функциональные кардиопатии (прежнее название «вегетососудистая» или «нейро-циркуляторная дистония»). Это направление в ФТК возглавлял профессор В.И. Маколкин, а Станислав Алексеевич был его «правой рукой». Именно он отбирал больных, всесторонне обследовал их в клинике, а затем амбулаторно, сотрудничал со смежными специалистами, в частности с психиатрами. При его участии был разработан многоплановый опросник, позволявший всесторонне оценить жалобы пациентов, развитие и течение болезни, особенности психотипа, принимавшиеся лекарства и реакции на них. Эти многостраничные опросники досконально анализировались и хранились в огромном количестве в кабинете С.А.

Итогом многолетней работы стала монография (совместно с проф. В.И. Маколкиным) «Нейро-циркуляторная дистония в терапевтической практике» (1985 г.), а затем докторская диссертация («Нейроциркуляторная дистония: особенности клинической симптоматики, диагностика и лечение», 1987 г.). С.А. Аббакумов – автор еще двух книг. Одна из них была написана совместно с Иосифом Григорьевичем Аллилуевым – многолетним коллегой и товарищем С.А. и издана в 1985 г. А во второй («Когда болит сердце», 1996 г.), написанной для широкого круга читателей, теми же авторами «предлагались простые решения для диагностики и лечения сердечных болей в домашних условиях».

Научная деятельность С.А. начиналась с изучения состояния предсердий у больных приобретенными пороками сердца. Эта тема была, вероятно, «придумана» еще В.Г. Поповым и внимательно разрабатывалась В.И. Маслюк, В.И. Маколкиным и другими. И кандидатская диссертация С.А., защищенная в 1968 г., была на эту тему («Состояние предсердий при приобретенных пороках сердца»). Больных ревматическими пороками сердца в 50-70-ые годы в ФТК было много. Диагностика этих заболеваний во многом основывалась на данных непосредственного обследования, особенно на аускультации. Многие преподаватели владели этим методом в совершенстве. В.Г. Попов, например, говорил, что он слышит мелодию митрального стеноза (особенно характерный диастолический шум с пресистолическим усилением) лучше во время удлиненной паузы, следующей за экстрасистолой. Сотрудники ФТК специально тренировали свои аускультативные способности, тем более что была возможность верифицировать диагноз порока сердца с помощью хирургов в соседнем Институте хирургии. С.А. Аббакумов, экспериментируя в этой области, завел себе особые трубки для фонендоскопа. Они были сняты с толстого кабеля, имели яркий цвет и производили большое впечатление на пациентов и студентов. С.А. не считал это пижонством и утверждал, что через них лучше проводятся звуки сердца. А А.Л. Сыркин когда-то очень давно заказал звуковоспринимающую головку фонендоскопа у мастеровитого токаря, нашел ее удачной и пользуется ей до сих пор.

С.А. Аббакумов был одним из лучших знатоков патологии ЭКГ в факультетской клинике на Пироговке, многие его публикации в центральных медицинских журналах посвящены именно этим аспектам. У него имелся затертый альбом с подобранными лентами ЭКГ для демонстрации на занятиях со студентами. Знания С.А. не ограничивались кардиологией, он был широко клинически образован, о чем свидетельствуют его статьи на различные темы, в том числе о случаях редких болезней (синдром Шегрена, мультиорганный поликистоз, сопровождающийся геморрагическими телеангиэктазиями, поражение сердца при синдроме Олбрайта).

Футбол в парке имени Мандельштама

Детский парк у метро Фрунзенская, в котором мы играли в футбол. Футбольное поле находилось раньше справа от канала. Теперь на его месте находятся огороженные спортивные площадки

Станислав Алексеевич Аббакумов был инициатором регулярных футбольных игр, в которых принимали участие сотрудники ФТК, их знакомые, а также незнакомые любители этой игры, которые в течение многих лет каждую неделю по пятницам после окончания рабочего дня стягивались на футбольное поле детского парка им. Мандельштама. С.А. Аббакумов был общепризнанным председателем этого неофициального «клуба» и хранителем футбольного мяча. Всегда приходил на матчи первым. Друзья-футболисты называли его Стасом. Было у него и футбольное прозвище – «Мюллер» от фамилии блестящего немецкого футболиста того времени Герда Мюллера, который прославился результативностью (забивал голы почти в каждом матче). С.А. Аббакумов, как и Г. Мюллер, выделялся постоянным стремлением забить гол, «барражировал» впереди и не любил играть в защите. Получая мяч, резко ускорялся и старался ударить по воротам из любого положения. Он был похож на Г. Мюллера и внешними данными – невысоким ростом, плотным сложением и привычкой носить длинные волосы до плеч.

Нынешнее название этого детского парка у метро «Фрунзенская» – парк «Усадьба Трубецких в Хамовниках». В 20-ых же годах он назывался «Рабочим садом «Одиссея» имени товарища Мандельштама» в честь секретаря Хамовнического райкома партии (партийная кличка «Одиссей»), который был и инициатором создания парка на территории усадьбы Трубецких. В парке в наше время было мини-футбольное поле, вытоптанное, без разметки, но с воротами. Поле с трех сторон окружал плотно посаженный высокий боярышник, который защищал игроков от солнца, а к концу лета был усеян крупными сладкими ягодами. В парке был пруд с каналами, вода в которых регулярно обновлялась. Поэтому когда было очень жарко, разгоряченные футболисты по-быстрому купались в пруду под надписью «Купаться запрещено»

Андрей Ионович Шатихин – прирожденный преподаватель, отличавшийся артистичностью. Чтил традиции ФТК, организовывал мемориальные конференции. Очень сожалел, что ему пришлось покинуть родную клинику (в ней не было профессорских вакансий).

Постоянными участниками баталий были в первую очередь сотрудники ФТК: ассистент, затем доцент и профессор Андрей Ионович Шатихин (1938-2018)⁹ («Ионыч») и врач Виктор Дмитриевич Вахляев (в последующем доктор медицинских наук, один из создателей интервенционной кардиологии в ФТК). Не столь часто присоединялся профессор ФТК Владимир Иванович Маколкин. Играл очень азартно, серьезно переживал свойственные ему технические погрешности (был медлителен, его часто обводили), хотя ему, честно говоря, немного подыгрывали, ведь он был на то время единственным профессором в нашем клубе.

Из госпитальной терапевтической клиники часто приходил доцент Игорь Николаевич Бокарев (крупный специалист по патологии свертывания крови, в последующем профессор и заведующий одной из терапевтических кафедр в 1 ММИ им. И.М. Сеченова). Он единственный из нас надевал настоящие бутсы с шипами и тем походил на профессионального футболиста. Из 50-ой больницы приезжал ассистент кафедры урологии 3-го медицинского института Яков Львович Дунаевский. Долгое время его футбольная техника была неважной, он был плохо координирован, но играл всегда с упоением, как говорится, бился до конца. И постепенно стал играть на приличном уровне – был очень цепок и незаменим в обороне. Из эпизодических участников нужно назвать Геннадия Вениаминовича Цодикова – доцента, затем профессора, видного специалиста по гастроскопии (он работал в клинике пропедевтики 1-го ММИ им. И.М. Сеченова).

Игорь Николаевич Бокарев

Геннадий Вениаминович Цодиков

Из более частых – Виктора Филлиповича Ерохова – хирурга-онколога. Я очень благодарен ему: он помог с лечением моей мамы, а много позже провел первую в стране биопсию височной артерии у моей пациентки с подозрением на болезнь Хортона в Институте ревматизма). Еще один участник – Александр Иванович Громов – научный сотрудник ЦНИЛа 1-го МОЛМИ. Он был сильным игроком. Почти всегда приходил Александр Макаров – киноактер «второго-третьего плана». Он запомнился по кинофильму «12 стульев», где попал в один кадр с О. Бендером (А. Миронов) в сцене на теплоходе (когда главный герой берется нарисовать рекламный плакат). Саша Макаров (на фотографии из фильма он в центре) отличался высоким ростом и артистизмом в футбольной игре – передвигался он медленно, но любил обводку, при этом виртуозно используя свой корпус (а нередко и вытянутые руки) для защиты от противника.

Кадр из кинофильма «12 стульев», Саша Макаров в центре

Игра наша конечно была любительской, но эмоции участников были искренними, громкими и не всегда лексически выдержанными. Играли командами из 5-6 человек по 15 минут навылет. Зимой мы предпочитали играть в Лужниках, на маленьких огороженных площадках. Сражались и здесь во всю силу несмотря на глубокий снег. Интересно, что многие игроки, чтобы не промочить ноги, одевали поверх носков целлофановые пакеты, которые сильно хрустели во время бега, создавая своеобразный аккомпанемент игре. А один из участников однажды забыл взять с собой спортивную одежду и, не желая пропускать матч, носился по снегу в подштанниках солдатского фасона с незастегивающимся передним разрезом, чем вызывал восторг у игроков.

Очень редко, на моей памяти всего один раз, С.А. Аббакумов организовывал «большой матч», теперь бы сказали – «дерби» Он собирал играющих в футбол студентов курса, которые в то время проходили обучение на кафедре, и сборную преподавателей ФТК. На матч приглашались (и приходили) в качестве болельщиков все свободные сотрудники ФТК во главе с директором профессором Зинаидой Адамовной Бондарь, которая всегда поддерживала футбольные увлечения подчиненных, поскольку сама в молодости была спортсменкой (закончила Центральный институт физкультуры в 1930 г.). Я неплохо играл в футбол, быстро сдружился на этой почве со всеми ветеранами клуба, что позволило чувствовать себя в ФТК уверенней. Но и потом, в течение многих лет я ни раз прибегал к помощи специалистов самых разных медицинских профилей-участников матчей в садике Мандельштама.

*    *    *

В 1974 г. завершилось мое обучение в факультетской терапевтической клинике на Девичьем поле. Что, кроме профессиональных знаний, было преподано мне в то время, более 50 лет назад (по моим теперешним представлениям)? Учителя, общаясь со мной, никогда не прибегали к нотациям и призывам или к цитатам из «Присяги советского врача» и не формулировали те положения, которые приведены ниже (хотя по смыслу они совпадают со словами в Присяге). Эти выводы – результат моего наблюдения за врачебной практикой наставников.

• Нужно всегда искать способ помочь больному, если не радикальный, то хотя бы паллиативный. Помочь, если не личным участием, то прибегая к помощи проверенных консультантов. Нужно знать лучших советчиков не только в своей, но и в смежных областях.

• Нужно знать лучших советчиков не только в своей, но и в смежных областях. Девизом одного из героев писателя Михаила Анчарова были уместные и в данном случае слова: «Нужно уметь все, что умеют остальные, и еще кое-что».

• Нужно стараться всегда найти способ помочь больному, если не радикальный, то хотя бы паллиативный. Если не личным участием, то с помощью советов консультантов. Нужно знать лучших советчиков не только в своей, но и в смежных областях.

Быть в курсе профессиональных новостей, осваивать и внедрять в свою работу новые методы диагностики и лечения. Так действовала, например, В.Л. Узянова, когда к ней поступил больной с генерализованным ксантоматозом кожи (первичная гиперлипидемия). Одним из необычных симптомов был громоподобный храп, невыносимый для соседей по палате. Поэтому пациенту накрывали спать в столовой и плотно закрывали двери. По просьбе В.Л. впервые на Девичьем поле в биохимической лаборатории ФТК был проведен детальный анализ липидов крови и установлен тип гиперлипидемии (Т.Р. Шмульян). Кроме того, В.Л., побывав на международной фармакологической выставке, увидела на стенде одной зарубежной фирмы препарат Атромид S (клофибрат) – новое средство для лечения гиперхолестеринемии. Она рассказала представителю фирмы о нашем пациенте, и ей подарили несколько упаковок препарата. Он был с успехом применен: уже через пару недель количество ксантом и их размеры значительно уменьшились, улучшился липидный профиль в крови и, что было особенно удивительно, полностью прошел храп. Эффект лечения был настолько ярким, что мы опубликовали свои наблюдения в журнале «Терапевтический архив».

• Делиться знаниями и навыками с интересующимися коллегами.

• Почитать своих учителей. Профессор А.Л. Сыркин каждый год в день рождения своего учителя – академика В.Н. Виноградова (12 марта) приходит на Новодевичье кладбище вместе с сотрудниками кафедры кардиологии и студентами-кружковцами и рассказывает им свои истории-новеллы.

Захоронение академика медицины В.Н. Виноградова (1882-1964, барельеф работы М.К. Аникушина). Рядом похоронены: М.В. Виноградова (1888-1952) – первая жена В.Н. Виноградова (ур. Гонтарева), барельеф работы И.А. Рабинович); О.Ф. Виноградова (ур. Делос) (1903-1995) – вторая жена В.Н. Виноградова; Г.В. Виноградов (1910-1988) – профессор, доктор хим. наук, видный специалист в области реологии и физической химии полимеров, участник ВОВ – сын В.Н Виноградова; К.Г. Виноградова (1908-2006) – жена Г.В. Виноградова; В.В. Виноградов (1920-1986) – профессор, доктор мед. наук, хирург – сын В.Н Виноградова

*    *    *

После окончания ординатуры я был принят в Институт ревматизма. О нем подробно рассказывается в моих воспоминаниях «Институт ревматизма/ревматологии и его деятели», опубликованных на этом сайте.

¹ Используются также другие названия, актуальные в разное время: Московская медицинская академия (ММА) им. И.М. Сеченова, 1-й Московский медицинский университет им. И.М. Сеченова

² В.Н. Фенин (1932-2008 гг.) похоронен в Москве на Домодедовском кладбище (участок 80)

³ М.Я. Елова (1904-1982) похоронена в Москве на Ваганьковском кладбище (участок 1.4)

⁴ В.Г. Попов (1904-1994) похоронен в Москве на Кунцевском кладбище (участок 10)

⁵ А.В. Недоступ (1897-1985) похоронен в Москве на Ваганьковском кладбище (участок 37.1)

⁶ З.А. Бондарь (1907-1980) похоронена в Москве на Ваганьковском кладбище, урна с прахом находится в колумбарии

⁷ В.И. Маколкин (1931-2012) похоронен в Москве на Введенском кладбище (участок 13.1)

⁸ С.А. Аббакумов (1939-2002) похоронен в Москве на Востряковском (Северном) кладбище

⁹ А.И. Шатихин (1938-2018) скончался Станислав Алексеевич преждевременно, в возрасте 62 лет. Похоронен в Москве на Востряковском (Северном) кладбище. похоронен в Москве на Востряковском (Северном) кладбище (участок 63.1).

Примечание:

Фотографии в тексте можно увеличить, для этого надо навести на фотографию курсор и щёлкнуть левой кнопкой мыши.